Улыбка против Хмурости

Университет Гусу был легендой: строгие академические правила, почти монастырская тишина в коридорах, обязательный дресс-код и старинная архитектура, словно сошедшая с акварелей древних мастеров. Черепичные крыши, увитые плющом стены и тенистые аллеи создавали ощущение, что время здесь замедлилось. Но больше всего университет славился Лань Сиченем, старостой факультета музыки, чьё имя шептали в каждом уголке кампуса. Лань Сичень был идеалом: сдержанный, учтивый, с безупречной осанкой и точными, выверенными движениями. Его мягкая улыбка казалась способной растопить лёд, а голос — низкий, тёплый, с лёгкой хрипотцой — успокаивал даже самых нервных первокурсников перед экзаменами. Преподаватели ставили его в пример, студенты вздыхали по нему в аудиториях, а слухи о его доброте и таланте обрастали почти мифическими подробностями. Но был один человек, который, казалось, оставался равнодушным к этому сиянию. Или, по крайней мере, отчаянно пытался таковым казаться. Цзян Чэн, студент инженерного факультета, был полной противоположностью: угрюмый, замкнутый, с характером, способным разогнать толпу одним взглядом. Его тёмные глаза всегда были полны настороженности, а наушники, вечно болтающиеся на шее, служили барьером между ним и миром. Он предпочитал последние парты, резкие ответы и дистанцию в три метра от любого, кто осмеливался подойти. Студенты прозвали его “ходячим электрошоком” — полезным в работе, но опасным в общении. И всё же именно его Лань Сичень выбрал своей, как шептались в кампусных чатах, “безнадёжной миссией”. Никто не понимал, почему идеальный староста раз за разом пытается пробиться через колючую броню Цзян Чэна, но Сичень, похоже, не собирался сдаваться.Но для Сиченя всё началось с одного момента, который он до сих пор хранил в памяти, как редкую мелодию. Это было прошлой весной, во время подготовки к ежегодному университетскому конкурсу проектов. Факультет музыки и инженерный факультет впервые работали вместе, создавая интерактивную музыкальную инсталляцию. Лань Сичень, как координатор, должен был следить за творческой частью, но в тот день он оказался в мастерской инженеров, где царил организованный хаос: гудели дрели, пахло металлом и кофе, а студенты спорили о схемах и проводах. Цзян Чэн, тогда ещё просто имя в списке участников, стоял в центре мастерской, склонившись над макетом с датчиками звука. Его тёмные волосы падали на глаза, рубашка была закатана до локтей, а на лбу блестели капельки пота. Он что-то объяснял своему напарнику — резко, с ноткой раздражения, но с такой страстью, что Лань Сичень невольно остановился. Цзян Чэн не просто говорил о проекте — он жил им. Его руки, испачканные машинным маслом, двигались уверенно, а глаза горели смесью упрямства и азарта. Когда датчик наконец заработал, издав чистую ноту, Цзян Чэн выпрямился, и на его лице мелькнула редкая, почти мальчишеская улыбка — такая искренняя, что Сичень почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он не сразу понял, что это было. Цзян Чэн тут же стёр улыбку, буркнул что-то напарнику и вернулся к работе, но Лань Сичень уже не мог отвести взгляд. В этом грубом, колючем парне, который казался всем воплощением раздражения, было что-то настоящее — огонь, который он прятал за хмуростью. И в тот момент Сичень поймал себя на мысли, что хочет увидеть эту улыбку снова. Не на сцене, не для толпы, а просто так — для него. С тех пор он начал замечать мелочи: как Цзян Чэн, несмотря на свою резкость, всегда помогал одногруппникам, если те запутывались в расчётах; как он, думая, что никто не видит, подкармливал бездомного кота у кампуса; как его пальцы нервно теребили ремень рюкзака, когда он был смущён. И каждый раз, когда Цзян Чэн огрызался или отворачивался, Сичень видел не грубость, а человека, который боится быть увиденным. В то утро он стоял у входа в библиотеку, сжимая в руках два стаканчика кофе. Один — чёрный, без сахара, именно такой, какой любил Цзян Чэн. Осенний ветер теребил края его серого пальто, а в глазах плескалось лёгкое волнение — редкое для того, кто всегда казался воплощением спокойствия. Лань Сичень уже привык к отказам, но каждый раз, видя Цзян Чэна, чувствовал, как сердце делает лишний удар. Сквозь утреннюю толпу студентов, спешащих на лекции, он заметил знакомую фигуру: тёмная толстовка с капюшоном, наушники, хмурое лицо, пробивающееся вперёд, как грозовое облако в ясный день. Цзян Чэн шёл, опустив голову, и, кажется, не замечал ничего вокруг. — Цзян Чэн! — окликнул Лань Сичень, шагнув навстречу. Его голос был мягким, но достаточно твёрдым, чтобы перекрыть гул кампуса. — Я подумал, тебе пригодится кофе перед экзаменом. Ты же вчера засиделся допоздна за учебниками? Цзян Чэн замер, словно наткнулся на невидимую стену. Он медленно поднял взгляд, скрестил руки и окинул Сиченя прищуром, достойным раздражённого кота, которому предложили ненужный подарок. — С чего ты взял, что мне нужен твой кофе? — буркнул он, намеренно делая акцент на “твой”. — Я не нищий, сам могу купить. Его тон был резким, но Лань Сичень уловил, как кончики ушей Цзян Чэна порозовели, выдавая его смущение. Он подавил улыбку и ответил спокойно, как всегда: — Я и не сомневался в этом. Просто хотел сделать тебе приятное. Ты много работаешь. Цзян Чэн фыркнул, опустил взгляд на асфальт, словно там была шпаргалка с правильным ответом. Его пальцы нервно сжали ремень рюкзака, а сердце, как назло, забилось быстрее. Почему этот Лань Сичень всегда такой… идеальный? И почему от его слов хочется одновременно убежать и остаться? — Делай приятное кому-нибудь другому, — выпалил он, стараясь звучать грубее, чем чувствовал. — Своему брату, например. Или этим девчонкам с музыкального, которые за тобой бегают. Мне твой кофе не нужен. Он развернулся, громко щёлкнув наушниками, и быстрым шагом направился к библиотеке, словно боялся, что Сичень догонит его. Лань Сичень остался стоять, провожая его взглядом. Ветер взъерошил его тёмные волосы, а на губах появилась лёгкая, почти незаметная усмешка. Он сделал глоток своего кофе — с молоком и карамельным сиропом — и тихо пробормотал: — Ну, хотя бы не швырнул стаканчик мне в лицо. Это уже прогресс. Тем временем, на другом конце кампуса, в уютном кафе “Зелёный Лотос”, где пахло свежесваренным кофе и тёплыми булочками, Вэй Усянь развалился на стуле, как кот на подоконнике. Его яркая красная толстовка контрастировала с безупречной белой рубашкой Лань Ванцзи, который сидел напротив, аккуратно держа чашку жасминового чая. Кафе было любимым местом студентов: деревянные столики, мягкий свет ламп и огромные окна, за которыми осенние листья кружились в танце. — Лань Чжань, ну признай, ты скучал по мне, пока я два часа страдал на лекции по истории! — Вэй Усянь театрально навалился на плечо Лань Ванцзи, заглядывая ему в глаза с притворной мольбой. Его волосы, собранные в небрежный хвост, слегка растрепались, добавляя ему мальчишеского обаяния. — Не шуми, — коротко ответил Лань Ванцзи, не отрывая взгляда от чашки. Но лёгкий блеск в его глазах и едва заметное движение уголков губ выдали, что он вовсе не так равнодушен, как хочет казаться. — Ох, Лань Чжань, ты таешь, как сахар в моём латте! — хихикнул Вэй Усянь, победно тыкая пальцем в воздух. — Это надо записать в наш секретный дневник парочки. Страница сорок семь: “Лань Ванцзи почти улыбнулся, и это моя заслуга!” Лань Ванцзи бросил на него взгляд, в котором смешались лёгкое осуждение и скрытая нежность, но промолчал, позволяя Вэй Усяню наслаждаться своим маленьким триумфом. Рядом, за тем же столиком, Цзинь Лин хрустел чипсами, всем своим видом выражая страдание. Его модная куртка была небрежно брошена на спинку стула, а в наушниках, болтающихся на шее, тихо играла музыка. Он явно жалел, что согласился составить компанию этой шумной парочке. — Не могу поверить, что я сижу тут по своей воле, — пробормотал он, отправляя в рот очередную чипсину. — Если дядя узнает, что я тусуюсь с вами, он решит, что вы окончательно меня испортили. Начнёт проверять мой рюкзак на “запрещёнку”. Вэй Усянь расхохотался, чуть не опрокинув свой латте. — О, Цзинь Лин, твой дядя слишком занят, чтобы следить за тобой. Он сейчас весь в своих тайных страданиях по Лань Сиченю! — Вэй понизил голос до заговорщического шёпота. — Я вчера видел, как Сичень принёс ему коробку пончиков с глазурью. А Цзян Чэн посмотрел на него так, будто тот пытался подсунуть ему контрабанду! Цзинь Лин закатил глаза, но не смог сдержать лёгкую усмешку. — Дядя каждое утро тратит полчаса, выбирая рубашку, если знает, что Лань Сичень будет на общей лекции. А потом весь вечер ворчит, какой он “слишком вежливый”, “слишком идеальный” и “вообще раздражает”. Но я-то знаю, что он просто боится, что Сичень заметит, как он на него пялится. — Классический Цзян Чэн! — Вэй Усянь хлопнул по столу, заставив чашки звякнуть. — Лань Чжань, это наш шанс! Давай устроим им “случайную” встречу. Ну, знаешь, романтика, свечи, запертая комната… — Нет, — отрезал Лань Ванцзи, но его взгляд, скользнувший в сторону Вэй Усяня, был скорее задумчивым, чем осуждающим. Вэй тут же просиял, явно уже прокручивая в голове очередной план. Неделя спустя университетский фестиваль клубов стал идеальной ареной для столкновения разных факультетов. Музыкальный факультет, возглавляемый Лань Сиченем, отвечал за живые выступления, а инженерный, где Цзян Чэн был одним из ключевых организаторов, обеспечивал техническую часть — от света до звука. Утро выдалось суматошным: сцена гудела от голосов студентов, таскающих кабели и инструменты, а воздух пропах кофе и нервным ожиданием. Цзян Чэн, в своей привычной чёрной толстовке, носился по площадке, проверяя микрофоны, настраивая прожекторы и отчитывая всех, кто, по его мнению, “держал кабель, как идиот”. Его голос гремел, заглушая даже звуки настройки скрипок. Он был в своей стихии — сосредоточенный, резкий, не замечающий ничего, кроме работы. Пока рядом не появился Лань Сичень. Сичень, как всегда, выглядел безупречно: белая рубашка, аккуратно заправленная в брюки, лёгкий серый кардиган и та самая мягкая улыбка, от которой у половины кампуса замирало сердце. Он держал в руках планшет с расписанием выступлений и, кажется, совершенно не замечал хаоса вокруг. — Цзян Чэн, — позвал он, подходя ближе. Его голос был спокойным, но тёплым, как солнечный луч в осенний день. — Ты отлично справляешься. Всё работает идеально. Цзян Чэн замер, сжимая в руках моток кабелей. Он медленно повернулся, и его взгляд, полный привычной настороженности, встретился с глазами Сиченя. Сердце предательски подпрыгнуло, но он тут же взял себя в руки. — Ты что, издеваешься? — буркнул он, стараясь звучать как обычно. — Это моя работа. Не надо меня хвалить, как ребёнка. Лань Сичень улыбнулся шире, не обращая внимания на грубость. — Я и не хвалю. Просто подумал, что после концерта ты, может, захочешь отдохнуть. Зайти в “Облачный покой”? Я угощаю. Мы могли бы… поболтать. Цзян Чэн почувствовал, как щёки начинают гореть. Поболтать? С Лань Сиченем? В кафе? Его мозг тут же выдал десяток причин, почему это плохая идея, но язык, как назло, выдал совсем другое: — Мне некогда по кафе шататься! Иди… иди со своим братом ноты разучивай или что вы там делаете! Он отвернулся, пряча лицо за мотком проводов, и мысленно проклял себя за то, что звучит, как полный идиот. Лань Сичень, к его удивлению, не обиделся. Он лишь кивнул, словно ожидал такого ответа. — Хорошо, — сказал он мягко. — Но если передумаешь, я буду в “Облачном покое” в семь. Дверь открыта. С этими словами он ушёл, оставив Цзян Чэна одного с бешено стучащим сердцем и ощущением, что он только что проиграл очередную битву с самим собой. Цзян Чэн стиснул зубы, бросил кабели на ящик и пробормотал под нос: — Чёрт возьми, почему он такой… такой?! Концерт университетского фестиваля стал настоящим триумфом: сцена сияла огнями, музыка лилась безупречно, а толпа студентов аплодировала до хрипоты. Все были в восторге — кроме Цзян Чэна. Он стоял за кулисами, всё ещё сжимая отвёртку, которой полчаса назад чинил неисправный прожектор, и пытался понять, почему его мысли снова и снова возвращаются к словам Лань Сиченя. “Я буду в ‘Облачном покое’ в семь”. Эти слова звучали в голове, как назойливая мелодия, от которой невозможно избавиться. Идти или не идти? Он ворчал про себя, что ему нет дела до кафе и уж тем более до Лань Сиченя с его идеальной улыбкой, но сердце предательски колотилось, выдавая его. Решение за него, как обычно, принял Вэй Усянь. Когда Цзян Чэн и Лань Сичень оказались в гримёрке, чтобы разобрать оборудование, дверь неожиданно захлопнулась с подозрительным щелчком. Вэй Усянь, стоящий снаружи, изобразил драматичный вздох: — Ой, кажется, ключ сломался! Ничего не поделаешь, посидите там, я поищу мастера! — его голос дрожал от еле сдерживаемого смеха, и Цзян Чэн сразу понял, что это подстава. — Вэй Усянь, я тебя придушу! — рявкнул он, дёргая ручку двери, но та не поддавалась. Он обернулся, готовый выместить злость на первом попавшемся, но встретил взгляд Лань Сиченя — спокойный, тёплый, с лёгкой тенью тревоги. Сичень сидел на старом стуле в углу гримёрки, сложив руки на коленях, и выглядел так, будто запертая дверь была частью его планов. Тишина повисла тяжёлая, как перед грозой. Цзян Чэн скрестил руки, прислонился к стене и уставился в пол, чувствуя, как щёки начинают гореть. Лань Сичень кашлянул, нарушая молчание. — Цзян Чэн, — начал он тихо, но с той искренностью, от которой у Цзян Чэна всегда перехватывало дыхание, — если я тебе неприятен или мои попытки быть ближе раздражают, скажи прямо. Я не хочу навязываться. Цзян Чэн открыл рот, чтобы привычно огрызнуться, но слова застряли. Лань Сичень смотрел на него без осуждения, без насмешки — только с какой-то пугающей честностью. И это было хуже всего. Цзян Чэн сжал кулаки, пытаясь собраться с мыслями. Он не умел говорить о чувствах. Не умел быть мягким. Но сейчас, запертый в этой тесной комнате с человеком, от которого его сердце билось быстрее, он вдруг понял, что бежать больше некуда. — Ты… не неприятен, — выдавил он наконец, глядя куда-то в сторону. Его голос был хриплым, будто каждое слово стоило ему усилий. — Ты просто… слишком. Слишком правильный. Слишком добрый. Слишком… — он махнул рукой, не находя слов, — всё! А я — это я. Грубый, злой, вечно всё порчу. Как ты вообще… — он запнулся, — зачем тебе это? Лань Сичень встал, медленно подошёл ближе, но остановился на безопасном расстоянии, словно боясь спугнуть. Его глаза сияли мягким светом, и в этот момент он был не старостой факультета музыки, не идеальным студентом, а просто человеком, который видел в Цзян Чэне больше, чем тот сам в себе. — Мне не нужен кто-то идеальный, — сказал он, и его голос был твёрдым, но тёплым, как летний вечер. — Мне нужен ты. С твоей хмуростью, с твоими колкими словами, с твоей честностью. Всё, что ты считаешь недостатками, для меня — это ты. И я хочу быть рядом, если ты позволишь. Цзян Чэн замер, чувствуя, как внутри что-то рушится — может, стены, которые он так долго строил вокруг своего сердца. Он хотел возразить, хотел буркнуть что-то резкое, но вместо этого пробормотал, почти шёпотом: — Ладно. Один раз. Кофе. Но я сам за себя плачу, понял? Лань Сичень улыбнулся — не сдержанной улыбкой старосты, а широкой, почти мальчишеской, полной неподдельной радости. И в этот момент Цзян Чэн понял, что, возможно, сопротивляться этой улыбке было самой глупой его идеей. Дверь гримёрки с громким скрипом распахнулась, и Вэй Усянь влетел внутрь с торжествующим видом. — Ну что, голубки, помирились? — пропел он, но, увидев убийственный взгляд Цзян Чэна, быстро ретировался, бормоча: — Ладно, ладно, я уже ухожу! Лань Сичень рассмеялся тихо, и этот звук заставил Цзян Чэна смутиться ещё сильнее. Но он не ушёл. И, может, впервые за долгое время не захотел. Прошёл месяц, а Цзян Чэн и Лань Сичень всё ещё избегали слова “отношения”, словно оно могло спугнуть хрупкое равновесие, которое они выстраивали. Но в уютном кафе “Облачный покой”, где пахло свежесваренным кофе и корицей, их присутствие стало привычным ритуалом. Официанты уже знали: два чёрных кофе без сахара — один для старосты музыкального факультета с его неизменной мягкой улыбкой, другой для хмурого инженера, чьё лицо, казалось, навсегда застыло в выражении недовольства. Только теперь в его глазах, тёмных и глубоких, исчезла привычная настороженность. Иногда, когда Лань Сичень незаметно касался его руки, поправляя рукав толстовки, Цзян Чэн не отдёргивал её — лишь краснел и бурчал что-то невнятное, пряча взгляд за стаканчиком. За соседним столиком, заваленным пустыми тарелками от пирожных, Цзинь Лин сидел с кислым видом, листая телефон. Напротив него Вэй Усянь, как всегда, развлекался, поддразнивая Лань Ванцзи, который невозмутимо потягивал зелёный чай. Цзинь Лин, не выдержав, наклонился к Вэй Усяню и прошипел, стараясь, чтобы его не услышали за соседним столиком: — Если дядя начнёт держаться с ним за руки прямо здесь, я клянусь, я уеду в другую вселенную. Это будет слишком! Вэй Усянь расхохотался так громко, что несколько посетителей обернулись. Он театрально вытер несуществующую слезу и хлопнул Цзинь Лина по плечу. — О, племянник, добро пожаловать в реальность! Тут любовь побеждает даже таких упрямцев, как твой дядя. Посмотри на них! — он кивнул в сторону Цзян Чэна, который, ворча, всё же позволил Сиченю придвинуть к нему тарелку с маффинами. — Это же настоящая романтика! Лань Ванцзи, молчавший до этого, поднял взгляд и тихо добавил: — Они счастливы. Вэй Усянь замер, а потом с сияющей улыбкой повернулся к нему. — Лань Чжань, ты только что одобрил мою гениальную операцию по их сведению? Я знал, что ты в душе романтик! Цзинь Лин закатил глаза, но уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. Он украдкой взглянул на дядю, который, хоть и хмурился, выглядел спокойнее, чем когда-либо. И, может, впервые за долгое время Цзинь Лин подумал, что, если Лань Сичень делает его дядю таким… не совсем ворчливым, то, возможно, это не так уж плохо. А Цзян Чэн, сидя напротив Сиченя и чувствуя тепло его взгляда, вдруг поймал себя на мысли, что, возможно, быть рядом с кем-то — не так уж страшно. Особенно если этот кто-то смотрит на тебя так, будто ты — единственный человек в комнате. Он фыркнул, пряча смущение за глотком кофе, но в этот раз его “не подходи” звучало скорее как приглашение.