poisoned by your love

***

      В коридорах монастыря витал запах восковых свечей и свежеиспечённого хлеба — тёплый, уютный аромат, будто обещавший покой и защищённость всем, кто здесь жил. Для детей приюта этот запах был как оберег, как напоминание, что даже в холодном мире у них есть уголок, где можно согреться. В глубине кухни, за широким деревянным столом, молодая кухарка, пухленькая и круглолицая, раздавала последние ломтики хлеба. Она делала это с таким рвением и радостью, словно сама пекла хлеб не из муки, а из собственной щедрой души. Когда же думала, что за ней никто не наблюдает, ловко прятала пару кусочков в карманы фартука — для себя, или, может быть, для кого-то из самых голодных детей, которым всегда хотелось чуть больше.       Ли Юри, торопливо доедая свой кусок хлеба на ходу, спешила к себе в комнату. Сегодняшний вечер обещал быть особенным, и сердце у неё колотилось с непривычной быстротой, хотя подобные вылазки случались уже не раз. Ей было почти восемнадцать, и монастырские стены, пропитанные молитвами, дисциплиной и вечным ожиданием послушания, становились для неё клеткой. Она не могла больше мириться с тем, что каждый её день расписан по минутам: утренняя молитва, скромный завтрак, чтение у камина, вязание или уборка, снова молитва, и, наконец, ранний сон.       Рядом с ней всегда была её лучшая подруга — Пак Чихё, мечтательная и мягкая, но в душе такая же бунтарка, как и Юри. Вместе они придумали новый побег: ночью, когда монастырь уснёт и над чёрной крышей повиснет луна, они выберутся наружу и отправятся в маленький клуб на окраине города. Там будут громкая музыка, полумрак, дешёвые коктейли, танцы и ощущение свободы — пусть и фальшивой, но единственной, что они могли себе позволить.       Юри привыкла к словам «сирота», «оборванка», которые шептали за её спиной или бросали в лицо. Она никогда не знала материнских рук, которые обнимают перед сном, никогда не слышала отца, говорящего «я горжусь тобой». Она знала о себе немного. Лишь то, что её мать умерла здесь, в этих самых стенах монастыря, при родах. Ни документов, ни чистой одежды, ни даже имени ребёнку. Только одно слово, выдохнутое с последним вздохом: «Юри». Отец? Его не существовало. Или, точнее, он сам выбрал не существовать. Он бросил женщину одну, в нищем районе, умирать с ребёнком под сердцем. И эта мысль с детства была для Юри невыносимо ясной: если она когда-нибудь встретит этого человека, она плюнет ему в лицо.       — Доброй ночи, девочки, — раздался у двери голос кухарки, той самой пухлой девушки с вечной улыбкой.       — И тебе, Толстушка, — хором отозвались Юри и Чихё, обменявшись быстрым заговорщическим взглядом.       Прозвище «Толстушка» не было обидным. Наоборот — это было их ласковое, почти священное имя для девушки, которая часто прикрывала их шалости. Она была, пожалуй, единственной взрослой в приюте, кто позволял себе оставаться весёлой и человечной.       Как только дверь за ней закрылась, в комнате зашуршали юбки и ткань. Девушки вскочили с кроватей, торопливо вытаскивая из-под подушек спрятанную одежду. Вместо скромных серых платьев приюта на них появлялись короткие топы и юбки, чёрные лифчики, высокие ботфорты, которые туго обтягивали стройные ноги. В зеркале, кривом и мутном, вспыхнул блеск теней на веках и яркой помады.       У девушек совсем не было денег — каждая копейка в приюте уходила на хлеб и свечи, а не на красивые платья или косметику. Но броские, яркие наряды, в которых они сбегали на дискотеки, появлялись будто ниоткуда. Их дарила им старушка, торговавшая на рынке за монастырскими стенами. Маленькая, сутулая, с морщинистыми руками, она обожала этих двух девчонок — то за то, что они помогали ей перетаскивать тяжёлые коробки с овощами, то за то, что мыли окна в её крохотном доме. В награду она протягивала им яркие кофточки, подержанные, но чистые ботинки, дешёвую бижутерию, а иногда даже косметику.       Для Юри и Чихё эти дары были как сокровища: возможность хотя бы на одну ночь притвориться теми, кем они мечтали быть — свободными, красивыми, желанными.       — Тише, тупица! — прошептала Чихё, нервно застёгивая лифчик. — Если матушка проснётся, нас и правда запечатают в этих стенах до конца света.       — Прости, — усмехнулась Юри, разминая ноги на каблуках. — Я всё ещё не привыкла ходить в этой обуви.       Она распахнула окно и, наклонившись, посмотрела на ночной двор. В темноте пахло сырой землёй и травой, а над крышей монастыря ярко сияла луна.       — Лезь первой, я помогу тебе с той стороны, — сказала Юри.       Это был далеко не первый побег. Юри и Чихё уже давно научились сбегать на ночные танцы, и каждая вылазка становилась для них маленьким праздником свободы. Они знали расписание монастыря, как свои пять пальцев: когда матушка засиживалась в кабинете с молитвенником, когда Толстушка закрывала кухню, когда коридоры окончательно погружались в тишину.       Девушки никогда не позволяли себе пить слишком много — ровно столько, чтобы почувствовать лёгкость и веселье, но не потерять контроль. И всегда возвращались до рассвета, когда монастырские колокола ещё спали, а первые лучи только касались окон. Именно поэтому их побеги оставались тайной — ни разу их не поймали, и это только распаливало азарт. Каждая ночь для них была игрой на грани, и пока они выигрывали.

***

      Танцпол был душным, словно пропитанный потом, сигаретным дымом и сладковатым запахом дешёвого алкоголя. Воздух будто висел вязкой тяжёлой тканью, заставляя лёгкие Юри жадно ловить каждый вдох. Люди двигались хаотично: кто-то сталкивался, кто-то обнимался, кто-то отплясывал в своей скоротечной эйфории. Музыка грохотала из колонок, вибрации басов отдавались в грудной клетке и в висках, заставляя тело реагировать само собой, независимо от разума.       За стойкой стоял знакомый девушкам бармен. Он молча наблюдал за ними, зная, что им ещё нет восемнадцати, и улыбался самодовольной улыбкой, как будто соглашаясь с их маленькой тайной победой. Он был их союзником в этом мире, где свобода стоила всего лишь пару коктейлей и немного риска.       Сам клуб был небольшим и потрёпанным, обшарпанная мебель скрипела под каждым касанием, перекошенные картины на стенах, тусклое освещение, местами пробитые лампы — всё это придавало месту ощущение забытого мира. Но посетители этого не замечали: для них важны только музыка, алкоголь и мгновения легкого безумия, возможность быть кем-то другим хотя бы на несколько часов.       — Может, ещё по коктейлю? — тихо, почти шёпотом сказала Юри, делая ещё один глоток. — Я не могу расслабиться…       — Почему бы и нет? — Чихё улыбнулась, обнимая её за плечи. — Не волнуйся. Я уговорю матушку оставить тебя с нами. Ты можешь работать в приюте, помогать Толстушке…       Слова растворились в басах, в шуме и гудении толпы. Для Юри они звучали одновременно как обещание и как далекий, почти нереальный остров спокойствия, где её никто не осудит. И в этот момент, среди света и музыки, всплыл образ матушки из приюта. Женщина в чёрном стояла с прямой спиной, её холодный взгляд пронизывал насквозь:       — Ты же понимаешь, Юри, что скоро тебе исполнится восемнадцать. А по правилам — ты должна покинуть приют.       — Но… Куда я пойду? — голос Юри дрожал, становился громче с каждой фразой. — У меня нет ничего. Никаких денег, никакой семьи, ни дома… Я не хочу уходить! Почему я не могу остаться? Это же мой дом! Я… никуда не пойду!       — Ли Юри! — матушка повысила голос. — Не смей кричать. Все дети приюта уходят. Это закон. Но я уже нашла тебе место. Госпоже Чон требуется сиделка. Будешь жить в особняке, получишь плату. Всё решено.       Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом.       — Несносная девчонка, — тихо сказала матушка, обращаясь уже к пустоте.       Вернувшись мыслями в клуб, Юри уже на пятом коктейле почувствовала, как тело и разум начинают плавать в одном ритме. Мозг плывёт, мышцы наполняются странной свободой, а душа требует эмоций, которых ей так давно не хватало. Танцпол звал, притягивал, как магнит, заставляя забыть о стенах, правилах, прошлом.       Она чувствовала каждую ноту: удар баса, скрип ног о пол, дыхание окружающих, удары сердца. Белый корсет облегал грудь, ярко-красная юбка облегала бёдра и при каждом движении сочно светилась в огнях прожекторов, волосы распадались на шоколадные каскады, и Юри казалось, что они светятся в тусклом свете ламп.       Её движения были пластичны, плавны, грациозны, как будто сам танец стал её языком, а музыка — её голосом. Каждый шаг, каждый взмах руки, каждое покачивание бедра выражали больше, чем слова. Вокруг сгущалась толпа, люди терялись в ритме, но среди них выделялась Чихё — свободная, раскованная, её смех и блеск глаз поднимали настроение, делая ночь ещё ярче.       Юри чувствовала: здесь она настоящая. Здесь нет приюта, строгих правил и холодного взгляда матушки. Здесь можно быть собой, дышать полной грудью, позволять сердцу рваться наружу. И в этом хаосе, в этом шуме, в этом световом и звуковом вихре она впервые за долгое время ощущала, что живёт — по-настоящему, без оглядки на прошлое и будущее.

***

      Танцпол клуба пах потом, дешёвым спиртным и сигаретами, заставляя нос щипать и рот пересыхать. Тэхён шёл впереди, уверенный, дерзкий, с лёгкой ухмылкой, будто предчувствовал, что сегодняшний вечер будет идеален. Рядом медленно шёл Чонгук — бледный, с холодным взглядом, сдвинутыми бровями и едва заметным раздражением. Он осматривал вывеску с брезгливостью.       — Ужасное место. Ни за что сюда не зайду, — пробурчал он, сжав руки в карманы кожаной куртки. Его тёмные волосы слегка прикрывали лицо, а под рукавом выглядывала череда татуировок: змеи, геометрические узоры и символы, чётко очерченные на бледной коже. Пирсинг в губах слегка блестел в неоновых огнях. Он всегда выглядел так, будто не принадлежит этому миру — избалованный, резкий, дерзкий, с обострённым чувством собственного превосходства.       — Позвонишь, если что, заберу тебя, — добавил он, развернувшись, чтобы уйти, словно готовый оставить Тэхёна и его идеи в прошлом.       — Эй, брось! Тут такие девочки! Просто пушка! — ухмыльнулся Тэхён, энергично толкая его плечом. — Лови момент.       Чонгук скривился, но последовал внутрь. Всё, от дешёвого запаха алкоголя до скрипучей мебели, вызывало у него отвращение. Он любил роскошь, порядок и контроль, а здесь царил хаос. Он не спешил снимать с себя оценивающий взгляд, пока они подходили к бару. Тэхён заказал пару коктейлей — ярко-красные, переливающиеся в неоновых огнях. Чонгук взял стакан с усилием, насильно сдерживая отвращение, и сделал глоток. Горько-сладкий вкус алкоголя разлил тепло по груди, но внутренне он всё равно оставался скептиком, наблюдая за людьми, потерявшими себя в танце и свете.       — Говорю тебе, я на прошлой неделе тут таких кукол зацепил, — Тэхён делает большой глоток и шумно ставит стакан на стойку. Его глаза горят азартом, он явно кайфует от самого факта, что снова здесь. — Они мне всю ночь покоя не давали. У одной грудь — как твоя голова, а у другой… — он многозначительно вытягивает язык, двигая им в воздухе и играя бровями. — Просто охуенный язычок.              Чонгук скептически скользит взглядом по танцполу: кривые неоновые лампы, толпа пьяных людей.       — Пока что я вижу только стаю пьяных мужланов, — бросает он холодно, откидываясь на спинку стула. — И что ты вообще тут делал?       — Чимин затащил, — усмехается Тэхён, крутя в руках стакан. — А ты же знаешь, он любитель всякой хуйни.       Чонгук фыркнул, на секунду отвёл взгляд, но потом снова окинул зал глазами. И вдруг — замер. Взгляд остановился на красной юбке, до блядства короткой, так что каждый поворот в танце будто приглашал смотреть дольше. Белый корсет блестел в свете ламп, волосы девушки падали на плечи свободными волнами, и Чонгук поймал себя на том, что впервые за вечер перестал скептически морщиться.       — Она нужна мне, — прошептал Чонгук, глаза расширились, пальцы сжали стакан крепче.       — Какая? — Тэхён поднял бровь, но внутренняя холодная искра интереса уже разгоралась, хотя он этого не признавал.       Чонгук указал на Юри.       — Вон та. В красном. Она… сегодня будет со мной.       Тэхён наблюдал, как Чонгук двинулся к ней, подстраиваясь под ритм её танца. Девушка слегка пошатывалась от коктейлей, смех и музыка окутывали её, и Чонгук не мог отвести взгляд. Что-то внутри него шевельнулось, непривычное и странное.       Он подошёл ближе, осторожно, будто наблюдал дикий зверь за своей добычей. Её глаза случайно встретились с его, и он почувствовал, как холодный расчёт сменился жаром. Он двинулся дальше, и Юри, не успев осознать, оказалась у стены.       — Ты невероятная, — прошептал он, рука нежно скользнула по линии её спины.       — Что… — она не успела произнести слово, как его губы обрушились на её. Поцелуй был резким, жадным, словно он забирал что-то чужое, но манящее. Юри вздрогнула, но не смогла сразу отстраниться. Его руки блуждали по её телу, а она, словно кукла, чувствовала себя в его руках подчинённой. Она обхватила его шею, пальцы запустились в тёмные волосы, дыхание сбилось, сердце колотилось в груди.       Пряный запах кожи, тепло рук, большая, сильная ладонь, обволакивающая её талию — всё это вызывало странное, почти опасное возбуждение. Внизу живота заиграли электрические искры, заставляя прислониться ещё ближе.       — Я редко это говорю, — его голос был низким, хриплым, с опасной тенью, — но ты должна быть в моей постели. Сегодня.       Рука опустилась ниже, прерывая поцелуй, чтобы тут же снова вернуться к её губам.       Щёлк. Боль — прямое попадание коленом в пах.       — Пошёл ты, придурок! — крикнула Юри, вырываясь. Она схватила танцующую Чихё и рванула к выходу, не объясняя ничего.       — Юри! Что случилось?! — пыталась догнать Чихё       — Я ударила какого-то извращенца по яйцам. Надо было сматываться, пока он в себя не пришёл.       — Ты сумасшедшая! А вдруг он найдёт тебя? Он запомнил твоё лицо! Представь, он явится в приют…        — Забей, Чихё. Зачем ему это? — она пыталась говорить спокойно, но внутри всё горело.       Она запомнила. Запомнила всё. Ведь это был её первый поцелуй.

***

      Комната Чонгука утопала в полумраке: тяжёлые шторы наглухо закрывали окна, на полу валялись пустые бутылки и смятые пачки сигарет. На массивном кожаном диване, раскинувшись как хозяин мира, лежал сам Чонгук — голый по пояс, с растрёпанными волосами, татуировки на руке выглядели ещё мрачнее на фоне бледной кожи. Тэхён сидел в кресле напротив и ржал, не скрываясь:       — Чон, ты — неудачник. — Он с трудом перевёл дыхание, хлопнув ладонью по колену. — По яйцам, серьёзно?       — Меня никогда не отшивали, — сквозь зубы процедил Чонгук, злобно сжимая челюсть. В глазах у него всё ещё стоял тот момент: её холодный взгляд, её колено, и этот проклятый смех толпы за спиной. — Никогда. Но эта сучка… — он приподнялся, провёл рукой по лицу и сказал глухо: — Я найду её. И заставлю умолять. Умолять, чтобы я её трахнул.       — Перебор, — Тэхён махнул рукой, закуривая сигарету. — Забей.       — Нет, хён, — резко отрезал Чонгук. — Мы вернёмся туда. Завтра.       Он откинулся на подушки, прикрыл глаза, и внутри всё снова загорелось. Нежная кожа под его пальцами. Горячее тело, которое поддалось ему в первые секунды. Эти губы, которые он успел вкусить. Этот запах — странный, сладкий, будто смешанный с дымом свечей и ночным ветром.       Она врезалась в память.       Чонгук никогда не относился к девушкам серьёзно: для него они были развлечением, временным лекарством от скуки, игрушками на одну ночь. Он редко запоминал даже имена, и чаще всего они исчезали наутро, а он — не испытывал ровным счётом ничего. Слишком много у него было всего — и денег, и связей, и власти. После того, как отец передал ему часть акций компании, Чонгук жил так, будто мир лежит у его ног. Ни в чём себе не отказывал: спорткары, дорогие часы, сигары, элитные бары. Всё доставалось легко. Слишком легко.       — Ну ладно, — протянул Тэхён, затушив сигарету в дорогой хрустальной пепельнице. — Тогда Чимина тоже позовём. Пусть развеселит тебя своим балаганом.       В этот момент в кармане его пиджака зазвенел телефон. На экране высветилось: Father. Тэхён скривился.       — Это отец. Вернулся из Франции. Поеду к нему, — буркнул он, уже вставая.       — Бывай, — коротко бросил Чонгук, даже не открывая глаз.       Они обменялись ленивыми рукопожатиями и Тэхён ушёл, оставив за собой запах дорогого парфюма и тишину. Чонгук какое-то время лежал неподвижно, будто пытаясь заставить воспоминание о ней исчезнуть. Но оно не исчезало. Тело помнило слишком ясно.              Он с силой сжал кулаки, затем резко поднялся и направился вниз. Дом был огромный, мраморные лестницы отражали утренний свет. Каждое его утро начиналось одинаково: внизу, в просторной столовой, вся семья уже сидела за завтраком. Слуги бесшумно накрывали на стол: свежие круассаны, омлеты, дорогой кофе. Всё выглядело идеально, как в журнале, но Чонгук знал — за этой показной картинкой прячется лишь холод.

      Внизу, на огромном белом диване в гостиной, расслабленно сидел дядя Чонгука, Хосок. Его высокий рост почти полностью занимал диван, а длинные пальцы перебирали страницу газеты. В этот момент с его колен спрыгнула служанка Джули. Увидев Чонгука, она резко отшатнулась и побежала на кухню, стараясь скрыть смущение.       — Дядя, ну ты в своём репертуаре, — усмехнулся Чонгук, присаживаясь на кресло напротив.       — Ну я… — Хосок не успел договорить, как вдруг в дверях появился отец, Чольсу.       Он вошёл в дом с привычной строгостью, держа осанку, будто весь мир принадлежал ему, но лицо его выражало усталость и лёгкое похмелье.       Чонгук удивлённо поднял бровь:       — Ты не спал дома?       — Я не обязан перед тобой отчитываться! — возмущённо прорычал Чольсу, плюхаясь на диван рядом с Хосоком.       Чонгук, почувствовав напряжение, встал и ушёл в сторону кухни желая скинуть злость отца хотя бы глотком холодной воды.       — Ты не так говоришь с сыном! — горячо начал Хосок, его глаза блестели, а голос звучал как пригрозивший гром.       — Ну, конечно, — отрезал Чольсу, — а ты — лучший пример, как надо это делать: жену угробил, а сына к коляске приковал!       Но тут в комнату спустилась мать Чонгука, Миён. Она мягко, но твёрдо вмешалась:       — Хосок, оставь. Смотри, как ты говоришь с ним. Это дом, а не арена.       Хосок тяжело вздохнул, откинулся на диван и скрестил руки на груди, продолжая смотреть на Чольсу с едва скрытой иронией. Чольсу, в свою очередь, нахмурился, но на этот раз молча, понимая, что спор с женой вряд ли выиграет.       — Миён! — рявкнул он, — ты опять защищаешь его, Хосока?! Ты что, совсем слепа? Я говорю — Чонгук должен меня уважать, а не этого распиздяя!       Миён, элегантная, с осанкой королевы, не отступила ни шагу. Голос её был тихий, но в каждом слове звучала сталь:       — Чольсу, оставь! Ты слишком увлекся властью и деньгами, чтобы видеть, что творится под носом. Ты называешь уважением то, что на самом деле — страх!       — Страх?! — громко хохотнул он, перебивая. — Я воспитал его! Я дал ему всё! А он смеет меня игнорировать, позволяет себе смотреть на жизнь так, будто я — никто!       — Ты дал ему богатство, но не дал ни любви, ни понимания! — ударила она словом, каждый звук словно шёл по нервам. — Ты не отец, а властелин цифр и акций!       — Заткнись! — Чольсу шагнул к ней, лицо стало багровым. — Ты говоришь мне, как вести дела в моём доме?!       — Я не о делах, — спокойно, но колко сказала Миён, — а о том, что ты теряешь сына. Ты не замечаешь, что он уже другой. Что он чувствует пустоту, которую не заполнят ни деньги, ни гордость.       Чольсу замолчал, еле сдерживая гнев. Слова Миён звенели в воздухе, но он больше не мог кричать — просто потому, что давно перестал любить женщину, стоящую перед ним. Точнее, никогда и не любил.       Внутри всё его тело тянулось к контролю, к власти, к привычной холодной логике, но сейчас, глядя на жену, он почувствовал раздражение, смешанное с усталостью. Вся его жизнь казалась ему адом в этом доме: роскошь, статусы, правила — всё обернулось рутиной и пустотой.       А вокруг — брат, придурок, вечно что-то вытворяющий; сын, разгильдяй, которого невозможно было заставить подчиняться; слуги, обсуждающие каждый его жест. И в этом мире Чольсу чувствовал себя пленником собственной власти.       Он глубоко вдохнул, сдерживая взрыв, и его взгляд пробежался по комнате: холодный, оценивающий, немного усталый. Ни любовь, ни уважение, ни спокойствие — ничего здесь не принадлежало ему по-настоящему. И всё же в уголках сознания сквозила раздражающая мысль: даже в этом аду он был хозяином.

***

      Утро в монастыре было тихим, но напряжённым. Солнечный свет осторожно просачивался через витражные окна, рисуя на каменном полу узоры из жёлтого и красного света. Юри сидела на скамье в столовой для воспитанниц, руки сжаты в кулаках, а взгляд цепко держался за горизонт — куда глаза могли смотреть, туда хотя бы можно было спрятаться от страха.       Матушка Мари вошла без стука, в длинном чёрном одеянии, с прямой спиной и холодным взглядом. Каждое её движение было выверено, чётко и строго. Она остановилась перед Юри и, не поднимая голоса, произнесла:       — Ли Юри, я знаю, где ты была вчера вечером.       Юри сжала губы, сердце застучало быстрее, но она не позволила себе смотреть вниз.       — Я… — начала она, но матушка покачала головой.       — Не оправдывайся. — Матушка Мари подошла ближе и упёрлась руками на стол, наклонившись так, что Юри почувствовала холодный взгляд прямо в глаза. — Ты нарушила правила монастыря. И это уже не шалость.       Юри глотнула, пытаясь спрятать дрожь в голосе.       — Я… я просто… хотела немного свободы… — прошептала она.       — Свободы? — холодно переспросила матушка. — Свобода для тебя здесь — это ответственность, Юри. Ответственность за себя, за других детей, за этот приют. А ты… ты играешь с чужой жизнью, с чужой добротой.       Юри опустила взгляд, ощущая тяжесть слов, но матушка продолжала:       — Сегодня после обеда за тобой приедет твоя будущая работодательница. Госпожа Чон ждёт тебя в своём доме. Ты будешь жить там, работать, помогать, учиться дисциплине. Понимаешь?       Юри кивнула. Сердце стучало быстрее, но она знала: возмущение, жалость к себе и желание бежать сейчас — бесполезны. Она не могла больше оставаться в приюте, который хоть и был домом, но уже стал тесен для её бунтарской души.       Матушка Мари слегка смягчила голос, словно заметив внутреннюю борьбу девочки:       — Я не хочу причинять тебе боль, Юри. Но жизнь порой бывает жестокой. Учись слушать её, и она откроет тебе свои пути.       Юри молчала и в груди разгорелось странное чувство: смесь тревоги, волнения и предвкушения. Сегодня её жизнь менялась навсегда. Она встала с лавки, низко поклонившись матушке Мари, и зашагала прочь, стараясь проглотить комок тревоги в груди. Но мысли о том, что после обеда ей придётся уходить из приюта навсегда, не давали покоя.       Чтобы отвлечься от грусти, ей оставалось только одно — любимое занятие, которое дарило ощущение полёта и свободы. Футбол с мальчишками-сиротами из соседних улиц. Она знала каждый камень на пустыре, каждый укромный уголок, где можно было спрятаться от старших и ловко обыграть соперника.       Испачканные широкие джинсы, растрёпанная чёрная футболка и старые красные кеды создавали вид почти мальчишеский. Если бы волосы не были спрятаны под красной кепкой, надвинутой козырьком назад, никто бы и не догадался, что перед ними девушка. Только шоколадные пряди, выбивающиеся из-под кепки, выдавали её — личный знак, будто маленькая тайна, которую она берегла.       Юри улыбнулась себе. На поле она была свободна. Там был только мяч, друзья и ветер, который разбивал любые тревоги и превращал беды в лёгкий смех. И именно это маленькое убежище, её личный мир, позволяло Юри дышать полной грудью, даже когда жизнь за пределами поля готовила ей новые испытания. Время на поле летело как бешеное.       — Пас! Ну пас же! — выкрикнула она, подпрыгивая на месте. Мяч ушёл в аут. — Бляяять! Я же сказала, влево пасуй, болван!       Сидевший на лавочке отец Кан, худощавый мужчина лет пятидесяти с добродушным лицом и вечной папкой подмышкой, чуть не подавился воздухом. Рядом с ним, опираясь на элегантную трость, Чон Ёнсу — пожилая, но статная женщина с холодным взглядом и гладко зачёсанными волосами цвета седого жемчуга. На ней был серо-синий льняной костюм и шелковый шарф — она выглядела, как человек, привыкший к уважению и тишине.       Он поспешно прокашлялся.       — Простите, госпожа Чон… Это просто эмоции. Она, мм, темпераментная. Но добрая! Очень честная, отзывчивая. Всегда помогает младшим, не ворует, никогда не грубит взрослым. Вы её не пожалеете, честное слово. Юри — из тех, кто светится, — он указал на поле. — Вон, видите? Красная кепка.       Чон Ёнсу улыбнулась уголками губ. Редкое явление.       — Не извиняйтесь, Кан-щи. Это даже… мило. Лучше настоящий характер, чем фальшивая учтивость.       — Да, да, именно! — обрадовался он, радуясь, что не потерял шанс.       На поле прозвучал свисток — импровизированный тайм-аут. Юри обтерла лоб рукой, вытирая пот, и подошла к краю поля за бутылкой воды. Тогда священник махнул ей.       — Юри! Подойди, пожалуйста!       Она бросила мяч другу, скинула кепку и, взъерошив волосы, подбежала.       — Что-то случилось?       — Юри, познакомься, это госпожа Чон. — Ёнсу выпрямилась. — Она… будущая хозяйка дома, в котором ты будешь работать.       Юри удивлённо моргнула. Потом поклонилась, неловко, но искренне.       — Здравствуйте. Очень приятно.       — Ну что ж, — сказала Ёнсу, разглядывая её внимательно. — Ты, я вижу, не из тихих.       — Только на поле, мадам, — усмехнулась Юри. — В остальном — почти ангел.       — Почти, — хмыкнула старушка.       — Ммм… — кивнул Кан. — У тебя есть час, чтобы собрать вещи и попрощаться с ребятами. Госпожа Чон побудет в моём кабинете, а после ты уедешь вместе с ней.       Улыбка Юри побледнела, но она быстро взяла себя в руки.       — Поняла. Спасибо, отец. Спасибо за всё.       — Это ты спасибо скажи себе, — сказал он мягко. — Ты заслужила шанс. Не упусти его, а?        Она кивнула и развернулась, чтобы вернуться на поле, но не побежала. Шла медленно, глядя на друзей, которые уже кричали её имя, зовя обратно. А в груди у неё смешивалось: радость, страх и странное чувство, что за старушкой в льне кроется что-то важное. Что-то судьбоносное.       На закате приют выглядел особенно тихим — словно сам знал, что сегодня у него забирают кого-то важного.       Юри сидела на кровати, прислонившись к подоконнику. Маленькая сумка стояла у ног, застёгнутая и нелепо одинокая. В комнате пахло лавандой — любимый аромат матушки, он витал в воздухе от свежих простыней. За окном звучал детский смех, кто-то ссорился на кухне, звенела посуда. Всё было как всегда — и одновременно не так.       Чихё стояла напротив, сжав руками край кровати. Губы плотно сжаты, чтобы не дрожали. Её большие глаза были чуть влажными.       — Ну вот и всё, — выдохнула Юри, выдавливая улыбку. — Пора.       — Ты уверена, что хочешь идти? Может, сбежим ещё раз? Как тогда — на крышу? — попыталась пошутить Чихё, но голос её предательски дрогнул.       — Если я не пойду, матушка сама меня за шкирку в машину посадит, — хмыкнула Юри, вставая. — А потом, знаешь… Мне кажется, это правильно. Может, там тоже будет… что-то.       — Ты ненавидишь прощания, — сказала Чихё, уставившись в пол. — А я ненавижу, когда тебя нет.       Юри подошла ближе и обняла подругу. Так крепко, как обнимают не просто друзей, а родных. Они стояли так долго, в тишине, нарушаемой только шумом ветра за окном.       — Я буду приезжать. Обязательно. Каждую неделю. Или через. Обещаю, — прошептала Юри, гладя Чихё по спине. — А ты напиши мне, если матушка снова начнёт таскать вас на уроки вышивания. Я приеду с вилами.       Чихё тихо рассмеялась сквозь слёзы.       — Придёшь как рыцарь в рваных джинсах?       — С плащом из занавески. И мегафоном, чтобы всех спасти.       Они обе засмеялись, но смех был скомкан — через него просачивалась грусть. Юри отпустила её первой.       — Я правда буду скучать, — сказала она серьёзно. — Не по кроватям и еде, а по тебе. По тебе, тупице.       Чихё кивнула.       — А я по тебе, чёртова безбашенная ты девчонка.       Из коридора донёсся голос матушки:       — Юри, машина приехала!       Юри схватила сумку, но не вышла сразу. Обернулась.       — Ну всё. Я пошла.       — Подожди! — Чихё сунула ей в руки что-то маленькое — тканевый браслет, сплетённый из ярких ниток. — На удачу. Чтобы не забыла, откуда ты.       Юри сжала браслет, кивнула и вышла из комнаты. За ней тянулся запах лавандового мыла, тихие шаги и сердце, которое оставалось здесь — хоть на чуть-чуть.

***

      Чёрный автомобиль мягко затормозил перед коваными воротами особняка. Юри прижалась к стеклу, разглядывая здание, и сердце её трепетало — то ли от страха, то ли от лёгкого восторга. Дом был величественным, словно сошедшим со страниц старого романа: светлая каменная кладка, витражи, высокие окна, по фасаду вились плющи, а фонари на террасе отбрасывали мягкий золотой свет.       Как только автомобиль остановился, дверь ей открыл мужчина в строгом фраке. Его тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, а лицо выражало привычное сочетание вежливости и лёгкой усталости — лицо того, кто служит богатым всю жизнь.       — Добро пожаловать, мисс, — произнёс он, слегка кивнув.       Юри, не раздумывая, выдала:       — О, господи, вы как будто кот из «Шрека»! Только шляпы не хватает, сэр.       На лице дворецкого промелькнула тень удивления. Он моргнул, а спустя несколько секунд, когда за его спиной прыснула от смеха молодая служанка, он с достоинством поправил перчатку.       — Ли Юри! — выдохнула Ёнсу, пряча улыбку. — Ты же теперь леди, следи за выражениями!       — Простите, госпожа Чон, — хохотнула Юри, не особо смущённо. — Я работаю над этим, честно.       — Работай тщательнее, — строго добавила старушка, махнув рукой. — Пойдём, я покажу твою комнату.       Они вошли внутрь, и Юри тут же ощутила, как всё в животе перевернулось от волнения. Холл был как музей: высокие потолки, мраморный пол, зеркала в золотых рамах, тяжёлые гардины, кажущиеся весом с лошадь. Здесь всё кричало: «Ты не отсюда». К ним подошла другая служанка, чуть старше Юри, аккуратно одетая, с волосами, собранными в строгий пучок. Глаза внимательные, доброжелательные.       — Лина, это Ли Юри. Сегодня её привезли из приюта. Помоги освоиться, покажи комнату — она будет приходить туда по утрам. Расположи её как следует.       Лина кивнула и тепло улыбнулась Юри.       — Пойдём, я покажу тебе твоё логово, новенькая, — подмигнула она, забирая у девушки сумку. — А потом свожу на кухню, там иногда остаётся пирог. Главное, шеф-повара не спугнуть.       — Пирог? Я уже чувствую себя как дома! — с облегчением вздохнула Юри.       Ёнсу, наблюдая за ними, чуть прикрыла глаза и тихо вздохнула, словно предчувствуя перемены:       — Эта девчонка ещё всех нас здесь перевернёт…