poisoned by your love

***

      Ярость в глазах Чонгука искрилась, практически вылетала наружу. Он в два резких шага сократил расстояние до Юри, его рука впилась в её запястье мгновенно, как капкан. Боль пронзила руку, заставив её вскрикнуть. Что сейчас злило его больше? Её дерзкая месть? Или тот факт, что она только что вышла из комнаты Джина — брата, которого скрывали ото всех, который и сам ни с кем не контактировал? Или то, что на её лице была эта глупая, широченная улыбка? Как будто она нашла в компании Джина что-то лучше, чем рядом с ним.       — Попалась, дрянь, — прошипел он, с рывком притягивая её к себе. — Где камера?       Юри, стиснув зубы, попыталась вырвать руку. Было дико больно, но она не сдавалась.       — Не понимаю, о чём вы, господин Чон.       Играется? Отлично.       — Где, блять, камера?! — его крик оглушил её, и казалось дошёл до первого этажа или до соседнего города.       Чонгук снова тряхнул её за руку так, что она чуть не потеряла равновесие.       Юри замерла. Сердце колотилось в груди с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Она влипла. По уши. Но что теперь? Она ведь не думала о последствиях, её целью было одно — унизить его в ответ. И она блестяще справилась с этим, только вот теперь он готов был разорвать её на части.       — Камера — моя! — выпалила она, пытаясь звучать спокойнее, чем чувствовала себя в этот момент. — Отпустите, мне нужно работать!       — Работать? — он почти усмехнулся, но в этом смешке не было ничего, кроме ненависти. Его лицо наклонилось к её, глаза сверлили насквозь. — Не у Джина ли в постели? Значит, даёшь только тем, кто слабее? Удобно, да? С ним-то ты не боишься, с ним можешь не играть в милую и невинную? Фетиш на подчинение?       — Это, кажется, у тебя фетиш на подчинение! Так скулил, умолял меня коснутся, как жалкий щенок!       — Закрой свой рот! — снова дёргает Юри, — Отдай мне камеру по-хорошему, иначе я уволю тебя или посажу к чёртовой матери!       — Посадишь? За что? За то что стонал моё имя на камеру? — парирует сразу же, глядя прямо в его глаза.       — Посажу, — его голос был уже не криком, а хрипом, который заставлял мурашки бежать по спине. — Закрою. И ты сгниешь в тюрьме с такими же отбросами, как ты сама. Где камера, Юри? Сейчас же отдай. По-хорошему.       Сквозь пелену собственного страха Юри чувствовала дрожь в его руках. Он дрожал не меньше неё, и, скорее всего, от страха, смешанного с яростью.       Значит, права. Значит, он боится.       — Посади, — её голос дрогнул, но она выпрямилась во весь рост, вырываясь из его хватки. Боль от его пальцев была сильной, но она её игнорировала. Внутри всё кипело. — Попробуй. А я отправлю это видео на каждую чёртову площадку в сети. Пусть все увидят, как наследник Чон скулит и умоляет служанку трахнуть его. Как он заводится от одного её прикосновения. Ты станешь посмешищем, а твоему отцу будет за что вышвырнуть тебя из семьи.       Чонгук сделал шаг вперёд, и она увидела, в его глазах было не только бешенство, но и что-то похожее на шок. Шок от её наглости, от того, что она не сломалась, не заплакала, а пошла в контратаку.       — Заткнись, — в его голосе уже не было прежней уверенности.       — Нет, это ты заткнись! — она не отступала. — Ты думал, что ты такой крутой? Что можешь играть чувствами людей, как хочешь? А оказалось, что достаточно одной красной юбки, чтобы ты потерял голову. Одного моего взгляда, чтобы ты забыл про свой спор и про деньги. Ты растаял, Чонгук. Растаял и ползал у моих ног!       Чонгук сжал челюсть с такой силой, что в глазах, казалось, потемнело. Растерянность впервые накрыла его внутри, смешиваясь с дикой яростью. Он даже не знал, что ответить на это, потому что она права. Он проиграл, проиграл не только спор, но и всё своё достоинство. А осознание того, что он был совсем не против поскулить ради её внимания ещё больше, заставлял испытывать отвращение к самому себе.       — Откуда, — он начал намного тише, выдержав паузу. — Откуда ты узнала про спор?       Вопрос прозвучал почти как признание поражения.       — Я подслушала, — сказала она, не опуская глаз. Внутри всё ещё тряслось, но теперь это была дрожь расслабления. — Сидела под твоей кроватью, когда ты с Тэхёном хвастался, как легко затащишь в постель тупую служанку. Слышала каждое твоё слово. И решила, что покажу тебе, кто здесь на самом деле глупый.       Чонгук отвернулся. Спина его, обычно такая прямая и уверенная, выглядела напряжённой. Он провёл рукой по лицу, сил спорить с этой девкой не было, они закончились, как и его терпение. Чонгук не знал, что делать, он был потерян, хотя мог уволить, мог просто обыскать её, как предлагал Тэхён. Но тело застыло, он никогда не сталкивался с тем, кто не боится. Кто может дать сдачи. Особенно — с девушкой.       — Вон, — проговорил он наконец, не оборачиваясь. Голос его был тихим, лишённым эмоций, и от этого стало ещё страшнее. — Вон из моей комнаты. Сейчас же.       Юри сделала глубокий, прерывистый вдох. Адреналин начал отступать, оставляя после себя пустоту и лёгкую тошноту. Она больше не хотела здесь быть. Каждое его слово, каждый взгляд теперь резали по живому, напоминая не только о её победе, но и о том, что после всего случившегося её сердце всё равно принадлежало ему.       — С удовольствием.       Она развернулась и пошла к двери. Ноги были ватными, в ушах звенело. Рука, которой она взялась за ручку, дрожала. Она с силой толкнула дверь от себя, а затем, собрав остатки злости, с размаху захлопнула её за спиной.       Звук удара дерева о дерево отозвался эхом в пустом коридоре. Юри прислонилась к холодной стене, закрыв глаза. В груди всё ещё колотилось бешено, а внутри была одна сплошная, оглушительная пустота. Она выиграла, но победой и не пахло.       Чонгук остался стоять, слушая, как шаги Юри потихоньку отдаляюсь от его двери, и, как только они совсем стихли, он вылетел в коридор. Ноги, будто сами по себе, понесли его вперёд, он даже не думал, куда идёт. Он просто шёл. И остановился у соседней двери. Он не постучал, просто обхватил ручку и резко провернув её и влетел внутрь, захлопнув дверь за спиной.       Сокджин сидел у столика, только что откусив от тоста с лососем небольшой кусочек. Увидев ворвавшегося брата, он замер, глаза расширились. Он медленно, стараясь не подавиться, положил недоеденный тост обратно на тарелку.       — Что эта тварь делала у тебя? — вырвалось у Чонгука. Его голос был спокойным, но нервозность скрыть удавалось плохо.       Джин не торопился. Он сделал глоток чая, проглотил то, что не успел даже прожевать как следует, поставил чашку с лёгким стуком. Только потом поднял взгляд на брата. В его глазах не было страха, только спокойствие и любопытство.       — Во-первых, — произнёс Джин размеренно, — почему не постучал? Двери для того и существуют. А во-вторых… о какой «твари» речь? Уточни.       Это спокойствие, эта медлительность взбесили Чонгука ещё сильнее. Внутри снова закипало.       — О служанке Юри, — прошипел он, делая шаг вперёд. — Что она делала в твоей комнате?       — Юри? — Джин наклонил голову набок, будто обдумывая. — Она моя подруга. В чём, собственно, дело?       Подруга. Слово ударило в сознание Чонгука с неожиданной силой. Он застыл на месте, пытаясь осмыслить. Она — его подруга? С каких это пор Джин вообще кого-то впускает в свою комнату, в свою крепость одиночества? Да что там в комнату… в свою жизнь.       — И давно вы… друзья? — спросил Чонгук.       Джин усмехнулся — лёгкая улыбка тронула его губы. Ему было чертовски интересно наблюдать за братом сейчас. Таким он его давно не видел: взвинченным, потерянным, с тёмным огнём в глазах.       — Нет, недавно, — ответил Джин. — А ты, кажется… давно. Не так ли?       Провокация. Чистой воды. Чонгук почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Что он знает?       — Я советую тебе держаться от неё подальше, — начал он, пытаясь звучать убедительно, но внутри всё сжималось в тугой, ревнивый комок. — Она та ещё… Безмозглая. Мерзкая. И хитрая как лиса. Держи кошелёк подальше и…       — Прекрати, Чонгук, — Джин перебил его, — Она показалась мне очень милой девушкой. Доброй. И… простой. В хорошем смысле. Спрячь свою ревность куда подальше и больше не врывайся ко мне с такой ерундой.       — Ревность? — Чонгук фыркнул. — Не неси хуйни, братец. Ты просто не знаешь, во что ввязался. Она не та, за кого себя выдаёт.       — Ну так расскажи мне, во что я ввязался, — парировал Джин, не отводя взгляда. — Я знаю, как ты на неё «попался». И, честно говоря… я бы на твоём месте тоже не устоял. Она в той юбке, должно быть, смотрелась огненно.       Внутри у Чонгука что-то дёрнулось. Надежда, что Джин не знает всего, треснула. Если он знает про юбку, значит, знает и про остальное?       — Я просто предупреждаю, — выдавил Чонгук, отводя взгляд в сторону. Ему было невыносимо встречаться глазами с братом, в которых читалось такое спокойное понимание. — Будь с ней осторожнее. Она может… обжечь.       В воздухе повисло напряжённое молчание. Джин изучал брата, а Чонгук чувствовал, как по его шее ползёт горячая волна стыда и того самого, непризнанного чувства, которое Джин назвал ревностью. Да, это была ревность. Дикая, иррациональная, пожирающая изнутри. Не только к тому, что Юри теперь общается с Джином. А к тому, что с Джином она была «милой» и «доброй». С ним же она была ядовитой гадюкой, огненной местью. Он получил от неё только ненависть и унижение, а его брат, сидящий в четырёх стенах, удостоился её улыбки и дружбы.       — Спасибо за предупреждение, — наконец сказал Джин, и его голос снова стал мягким. — Но я сам разберусь, с кем мне общаться. А теперь, если ты не против, я хочу спокойно позавтракать. И в следующий раз — постучи.       Это было мягкое, но недвусмысленное указание на дверь. Чонгук постоял ещё секунду, чувствуя, как гнев медленно сменяется горечью и полным бессилием. Он проиграл и здесь. Ему нечего было ответить. Он резко развернулся и вышел, на этот раз уже тихо прикрыв дверь.       Джин остался сидеть за столом, глядя на закрытую дверь. Потом его взгляд упал на нетронутый тост. Усмешка вернулась на его лицо, но теперь в ней была не только любопытство, но и тень грусти. Его брат был кажется влюблён. Глубоко, безнадёжно и, судя по всему, совершенно не понимал этого, как и того, что сам виноват в таком поведении Юри. И Джин, против всякой логики, начинал эту девушку понимать.

***

      В подвальном зале частного казино «Золотой Дракон» воздух был густым и пропитан запахом дорогого табака, коньяка и тяжёлых духов. Здесь не было криков и ярких огней как в публичных игровых домах — здесь царила напряжённая, почти мёртвая тишина, нарушаемая лишь шелестом карт, лёгким стуком фишек и сдержанными комментариями игроков. Освещение только над центральным столом, за которым всегда одни и те же лица.       Сегодня здесь сидели Хосок и Дохён. Они были в своей стихии — дорогие, идеально сидящие костюмы, уверенные позы, лёгкая искорка во взглядах. Стол был полон: пара китайских бизнесменов с каменными лицами, пожилой русский с тяжёлыми перстнями на пальцах, и пара европейцев, чьи акценты узнавались сразу. Ставки были не для слабонервных — стопки фишек перед каждым тянули на сотни тысяч долларов.       Игра шла уже несколько часов. Дохён, более осторожный, отыгрывал аккуратно, изучая соперников. У Хосока же горели глаза. Ему сегодня «везло» — или так казалось. Он несколько раз удачно блефовал, забрал пару солидных банков, и в его крови заиграл знакомый, опьяняющий азарт. Адреналин делал его смелее, грани между уверенностью и самонадеянностью стирались.       — Колодец становится глубоким, джентльмены, — произнёс дилер, безэмоциональным тоном объявляя новую раздачу. Карты мягко разлетелись перед каждым.       Хосок взглянул на свои карты, не меняя выражения лица. У него на руках была пара дам. Не бог весть что, но после раскрытия общих карт на столе открылись ещё две дамы. Каре. Сердце у него екнуло. Шанс на такую руку — мизерный. Это был знак. Судьба сегодня на его стороне.       Ставки пошли по кругу. Русский сбросил карты, один из китайцев повысил. Европейцы задумались. Хосок, стараясь дышать ровно, сделал контр-повышение, подняв ставку вдвое. Дохён, сидевший рядом, бросил на него быстрый, предостерегающий взгляд, но Хосок его проигнорировал.       — Слишком уверенно для человека с пустыми руками, — усмехнулся один из европейцев, но, к всеобщему удивлению, поддержал ставку.              На столе собрался внушительный банк. Дилер выложил терн — валет пик. Ничего особенного. Но затем, на ривере лёг ещё один валет. Теперь на столе красовались две дамы и два валета.       У кого-то может быть фулл-хаус.        Мысль пронеслась в голове Хосока, но азарт уже заглушал голос разума. У него же каре! Каре дам! Шансы против фулл-хауса были в его пользу. Он чувствовал, как ладони становятся влажными.       — Последний круг ставок, — объявил дилер.       Наступила пауза. Затем китаец, до этого игравший очень сдержанно, медленно передвинул в центр стола внушительную стопку фишек. Это был олл-ин. Все взгляды устремились на Хосока. Он был последним, кто мог ответить. Дохён под столом легонько пихнул его ногой, шепнув: «Не надо, Хосок. Сбрось. Он не блефует».       Но Хосок уже не видел ничего, кроме огромного банка и своего каре. Это был его звёздный час. Он представил, как забирает всю эту кучу, как все будут смотреть на него с уважением и завистью. Он кивнул, взял все свои оставшиеся фишки и, с лёгкой, театральной улыбкой, двинул их вперёд.       — Рейз, — он добавил к своим фишкам ещё пачку, которую только что обменял у крупье. Это было всё, что у него осталось. Весь его капитал на этом столе.       Наступила мёртвая тишина. Дилер попросил игроков открыть карты.       Китаец, не меняясь в лице, перевернул свои карты. Валет и дама. Фулл-хаус. Валеты на дамах.       Мир для Хосока рухнул в одно мгновение. Звон в ушах заглушил всё. Он не мог оторвать глаз от этих карт. Его каре дам билось фулл-хаусом валетов. Проигрыш. Полный, сокрушительный.       — Фулл-хаус валетами старше, — безэмоционально констатировал дилер, начав сдвигать гигантскую гору фишек в сторону китайца.       Хосок сидел, онемев. Дохён опустил голову, стиснув кулаки. Сумма проигрыша была астрономической. Не просто большая — катастрофическая. Китаец, получивший прозвище «Мистер Ли» за этим столом, медленно сложил руки. Его тёмные глаза уставились на Хосока.       — Интересная игра, — сказал он на ломаном, но чётком корейском. — Но игра окончена. Мой выигрыш. Триста пятьдесят тысяч долларов. Я предпочитаю наличные. Или немедленный перевод.       Хосок попытался сглотнуть, но горло было сухим.       — Мистер Ли… такая сумма… прямо сейчас… — он замялся, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот.       — Условия стола были ясны, — холодно парировал китаец. — Высокие ставки, быстрые расчёты. Вы сделали свою ставку. Теперь платите.       Взгляды всех за столом были прикованы к ним. Дохён пытался что-то сказать, найти выход, но его тоже сковала паника.       — Час, — выдохнул Хосок, его голос дрогнул. Он отчаянно пытался сохранить лицо. — Дайте мне час. Я привезу деньги. Наличными.       Мистер Ли долго, оценивающе смотрел на него. Тиканье часов на стене казалось невыносимо громким.       — Один час, — наконец произнёс он. — Ровно. Не минуты больше. Вы, — его взгляд скользнул по Дохёну, — остаётесь здесь как гарантия. Если через час денег не будет… у меня есть люди, которые очень не любят, когда с ними не рассчитываются. Им не интересны ваши оправдания. Понятно?       Хосок и Дохён кивнули, оба белые как лист бумаги. Хосок поднялся, его ноги были ватными. Он бросил последний взгляд на Дохёна, полный немой вины и отчаяния, и почти побежал к выходу, разрываясь между страхом и одной-единственной навязчивой мыслью: где, чёрт возьми, он за час найдёт триста пятьдесят тысяч долларов наличными?       Хосок сорвался с места, как ошпаренный. Он не шёл — он бежал, почти не касаясь пола, вылетел из казино на улицу. В ушах стоял гул: жизнь Дохёна в твоих руках.       Он знал. Если не привезёт деньги, Дохёна убьют. Без колебаний. А потом придут за ним. Он не раз видел, как это происходило в задних комнатах «Золотого Дракона» или в тёмных переулках после таких игр. Как хватали за руки, прижимали к стене, и звучал короткий, глухой хлопок. Без жалости. Без тряски в руках. Для этих людей жизнь была лишь ещё одной ставкой на столе, которую можно сбросить без сожаления.       Он влетел в свою машину, двигатель взревел. Мысли метались, как пойманные в клетку птицы. Выход был только один — Чольсу. Только у его старшего брата могли быть такие суммы наличными, да ещё и дома. Пачка денег, которую Чольсу отложил на какую-то свою, всегда полулегальную сделку, и на новенькую машину, о которой он болтал последние недели.       Машина с визгом тормозов остановилась у особняка. Хосок выпрыгнул, даже не закрыв дверцу, и ринулся внутрь. Ему дико повезло — в огромном, слабо освещённом холле никого не было. Чольсу обычно рано ложился спать, когда не было дел, так что в своём кабинете его быть не могло. Но сердце всё равно колотилось как сумасшедшее.       Он скользнул в кабинет, прикрыв дверь почти беззвучно. Комната была погружена в полумрак, но тут же, в углу, он увидел его — массивный сейф. Хосок мгновенно оказался перед ним. Пальцы, холодные и влажные, потянулись к кодовой панели. Пароль он знал. Должен был знать. Дата рождения их матери. Он ввёл цифры, стараясь не дрожать.       На дисплее загорелось короткое сообщение:       «ОШИБКА. ПОПЫТОК: 2».       Что? Как ошибка? Может, промахнулся в спешке? Паника нарастала, сжимая лёгкие. Он снова ввёл комбинацию, нажимая на кнопки с такой силой, что пальцы заболели.       «ОШИБКА. ПОПЫТОК: 1».       — Твою мать, блять… — прошипел он в полной тишине. Лоб покрылся холодной испариной. Неужели Чольсу сменил пароль? Но зачем? Мысли путались, время утекало.       И тут — резкий щелчок поворачивающейся дверной ручки.       Хосок замер, перестав дышать. Сердце, казалось, остановилось. Он медленно обернулся, ожидая увидеть лицо брата. Но в дверях стояла Джули. В своей аккуратной форме служанки, с любопытством и лёгкой улыбкой на губах. Хосок выдохнул, но облегчение было недолгим.       — Детка, ты напугала меня до усрачки, — прохрипел он, пытаясь взять себя в руки. — Что ты здесь делаешь в такое время?       — Я заканчивала в гостиной и увидела, как ты вошёл, — она игриво подошла ближе, её пальцы мягко коснулись его шеи. — Ты давно не заходил, милый… Соскучилась.       Её прикосновение, обычно вызывавшее у него ответное желание, сейчас лишь раздражало. В голове гудело: сейф, Мистер Ли, Дохён, не дай бог привязанный к стулу в душной комнате казино.       — Не сейчас, Джули, — он отстранился, голос его был резким. — Мне срочно нужно уезжать. Но сначала…       Идея осенила его, как вспышка. Он быстро встал и подошёл к ней сзади. Его пальцы запустились в её аккуратно уложенные волосы, нащупывая тонкую, металлическую шпильку.       Это был его старый, подростковый трюк. Когда то и у отца был такой сейф, и много лет назад, будучи любопытным подростком, Хосок впервые попался, пытаясь его вскрыть и измазавшись в краске из защитного механизма. Отец тогда отлупил его, но секрет устройства Хосок запомнил навсегда.       — Встань сюда, детка, — он потянул её за юбку, поставив прямо перед сейфом. Ловким движением он вставил шпильку в едва заметное отверстие рядом с замком и присел на корточки сбоку, готовясь к отдаче.       — Что ты… — Джули не успела договорить.       Раздался резкий, пшикающий звук, и из дверцы сейфа выстрелила струя ярко-красной, вонючей краски. Она попала Джули прямо на фартук, разбрызгавшись по белой ткани пятном.       — Хосок! — она дёрнулась, отскакивая назад, с отвращением глядя на испорченную одежду.       — Тише! — прошипел он, уже заканчивая процедуру. После выстрела в замке появилось крошечное отверстие. Он вставил туда кончик шпильки, надавил под определённым углом — и внутри что-то щёлкнуло. Хитрый механизм, но сработал как надо. Дверца сейфа отперлась с тихим, победным щелчком.       Хосок распахнул её. Внутри, на бархатной подложке, лежала аккуратная, толстая пачка денег, перетянутая резиновой лентой. Он выхватил её. Спасение.       — Что мне с формой делать? — Джули стояла, разглядывая пятно, её голос дрожал от возмущения и растерянности. — Что вообще происходит?! Объясни!       Хосок, не отрывая глаз от пачки, быстрыми, привычными движениями отсчитал несколько купюр, захлопнул сейф. Затем подошёл к Джули, сунул деньги ей за лифчик и сразу же, грубо, но страстно, притянул её за затылок к себе, впиваясь губами в её губы. Поцелуй был коротким, влажным.       — Значит так, — отдышавшись, он пристально посмотрел ей в глаза. — Форму выброси. Сожги. Утопи. Что угодно. Главное, чтобы её не было в доме. И то, что ты видела сегодня, — никто, слышишь, никто— знать не должен. Ясно?       Джули облизнула губы, всё ещё чувствуя вкус его поцелуя, и тяжело вздохнула.       — Как я её выброшу? Все формы под отчётом у Сонга. Он каждую неделю сверяет!       Хосок на секунду задумался. В голове, работавшей на пределе, щёлкнула гениальная, подлая мысль.       — Подкинь, — сказал он быстро. — Другой служанке. Той, которая тебе не нравится. Только так, чтобы никто не узнал, откуда это взялось.       Это убивало двух зайцев: подозрения с него снимались сразу, переходя на прислугу, и деньги оставались у него. Джули смотрела на него с непониманием, но уже знала, кому достанется это подлость.       — Я побежал, сладкая, — он уже был у двери, повернувшись к ней. На его лице появилась та самая, бесшабашная улыбка, которая когда-то сводила её с ума. — Зайду в другой раз. Обещаю.       Он подмигнул и выскользнул из кабинета, оставив Джули одну с окрашенной формой, купюрами за лифчиком и тяжёлым осознанием, что она только что стала соучастницей в чём-то очень опасном. А Хосок мчался по коридору, сжимая в руке своё спасение и, возможно, смертный приговор для кого-то другого.

***

      Раннее утро в особняке Чонов казалось вполне обычным. Пока Чольсу, проснувшись и зайдя в кабинет, чтобы достать документы, не застыл на пороге. Краска. Резкий, химический запах ударил в нос. Сердце у него упало, а затем рвануло как бешеное. Он в два шага оказался у сейфа, ввёл код дрожащими пальцами и распахнул тяжёлую дверцу. Пусто. Бархатная подложка, где ещё вчера лежала аккуратная, толстая пачка, теперь была пустой. Полмиллиона долларов. Исчезли.       — Что за чёрт…? — прошипел Чольсу. Он вылетел из кабинета и ринулся в гостиную.       — ВСТАВАЙТЕ ВСЕ, БЛЯДЬ, НЕМЕДЛЕННО! — его рёв, хриплый от бешенства, пролетел по спящему дому, сотрясая стены.       Первой прибежала Миён, накинув на ночную рубашку шёлковый халат. Её лицо было бледным от сна и испуга.       — Чего ты разорался, как сумасшедший? Совсем уже спятил? — её голос дрожал.       — Кто-то вскрыл сейф! — Чольсу тряс кулаком в сторону кабинета. — Деньги пропали! Полмиллиона!       Миён схватилась за сердце, глаза её округлились от ужаса. Воры? В их доме? Или… что страшнее… кто-то из своих?       На лестнице послышались шаги. Это спускались Чонгук и Хосок, оба помятые, с растрёпанными волосами, в одних пижамах. Хосок зевнул, прикрывая рот рукой.       — Братец, что за вопли в такую рань? Ещё ночь по меркам нормальных людей, — проворчал он, поравнявшись с Чонгуком.       — Кто из вас, сволочей, взял деньги?! — Чольсу рванулся к ним, его лицо было искажено гримасой ярости. — Кто посмел? Ты?! — он вцепился в ворот ночной рубашки Чонгука.       Чонгук, ещё не до конца проснувшийся, от неожиданности резко оттолкнул отца.       — Ты больной? Какие деньги?! — его голос, хриплый ото сна, прозвучал почти как рык. Сон как рукой сняло.       Чольсу отшатнулся, но его глаза горели.       — Деньги, блять! Пятьсот штук улетели как птицы из моего кабинета! — его крики, были такими громкими, что казалось он потеряет голос минуты на минуту.       — И ты первым делом подумал, что это сделал твой сын? — вступился Хосок, его голос звучал уверенно, но в глубине души его трясло. — Да это сто процентов слуги! Этот дворецкий или служанки! Кому ещё тут нужны деньги?       — Сонг не мог! — вскрикнула Миён, защищая старого слугу. — Он работает у нас полжизни! Ни за что не поверю!       Но Чольсу уже ничего не слушал. Он развернулся и, как торнадо, понёсся в крыло прислуги. Ему было плевать. Он порвёт, посадит, вышвырнет — но не будет держать в доме таких наглых крыс.       Дверь в комнату девушек он отпер без стука и ворвался внутрь. Его движения были дикими. Он срывал одеяла с аккуратно застеленных кроватей, опрокидывал тумбочки, рылся в ящиках, рыча от злости. В дверях, бледный и безмолвный, замер Сонг, не смея вымолвить слово. Следом, запыхавшись, подбежала Джули, она широко раскрыла глаза понимая, что хозяин ищет то, что вчера взял Хосок. Паника охватила её внутри, ноги еле держали.       — Быстро позвать всех этих девок сюда! — рявкнул Чольсу, с силой поднимая очередной матрас. — Быстро, я сказал!       Сонг кивнул и пулей вылетел на поиски Лины и Юри. Комната быстро превращалась в хаос. Чольсу дошёл до шкафов, принялся рыться в одном, во втором… и вот он дёрнул ручку третьего. Дверца распахнулась, и оттуда, прямо ему под ноги, вывалилась синенькая форма с белым фартуком. На фартуке формы огромное красное пятно краски. Все, наблюдавшие за этим, замерли. Замер и сам Чольсу, медленно наклоняясь и поднимая грязное платье.       — Чей это шкаф?! — его крик снова оглушил комнату.       — Ли Юри… — прозвучал тихий, дрожащий голос. Это сказала Джули, опустив глаза. — Это шкаф Ли Юри, господин Чон.       Чонгука, стоявшего в дверях, будто пронзило током. Не может быть. Юри? Та, что даже за пиццу денег не взяла? Та, что могла надерзить, но никогда не крала? Своровать такую сумму? Да ещё и так по-идиотски — из сейфа, что сразу бы заметили? Мысли путались, но почему-то он был уверен: это не она. Но… откуда тогда эта форма? Улика была прямой и лежала в её шкафу.       В этот момент в комнату, подгоняемые Сонгом, вошли Лина и Юри. Они застыли на пороге, их лица выражали полное недоумение шок. Вся их комната была перевёрнута с ног на голову.       — Ты — Юри? — Чольсу тыкнул пальцем в её сторону, держа в другой руке фартук. — Что это такое?       Он протянул ей его и Юри, машинально, приняла форму, развернула и осмотрела. Её лицо было спокойным, лишь брови слегка сдвинулись от недоумения.       — Это форма, господин, — сказала она тихо. — Только… какая-то грязная.       — Она не просто грязная! — заорал Чольсу, теряя последние остатки терпения. — Она в краске от сейфа, из которого ты стащила мои деньги!       Юри остолбенела. Её глаза, широко распахнутые, метались от лица Чольсу к форме, потом к остальным. Какие деньги? Какой сейф? Какая краска? Полное, абсолютное непонимание. Она даже не знала, что в сейфах есть краска. Чонгук видел, как её плечи, секунду назад прямые, опустились. Как выражение лица сменилось со спокойствия на страх.       Она не знает.       Он был почти уверен, что эта дурочка ничего не знает. Но… улика. Прямая улика. И он молчал.       — О чём вы…? — её голос сорвался. — Я ничего не брала у вас, клянусь. Я ни куска хлеба никогда не взяла…       — Все вы тут такие! Невинные стервы, ждущие, пока на вас клюнет богатей и избавит от чистки туалетов! — Чольсу плюнул эти слова ей в лицо. — Возвращай деньги, или я поселю тебя в тюрьме! Ты даже представить не можешь, что я могу сделать!       Угроза тюрьмой… снова. Но теперь она звучала в сто раз страшнее. Перед ней был не раздражённый сын, а настоящий хозяин.       — Я… я клянусь вам! — слёзы навернулись ей на глаза, но она держала их. — Я не брала никаких денег, клянусь… — её взгляд метнулся по стоящим рядом, ища поддержки, понимания. Но видела только Сонга, опустившего голову, Джули с лицом жертвы, Лину, которая, казалось, вот-вот упадёт в обморок от страха… и холодные, отстранённые лица семьи Чон, каждый смотрел с отвращением, осуждением.       — Поверьте, прошу! Это не я! — её голос стал громче, отчаяннее. Она сделала шаг вперёд и её взгляд упал на Чонгука. В его глазах она увидела не злость, а… тяжесть. Сомнение? Неужели он… верит?       — Чонгук, — она прошептала, делая ещё шаг. — Скажи им… Скажи, что это не я… Скажи же…       Она протянула руку, её пальчики, холодные и дрожащие, едва коснулись его ладони. Это было невесомое, молящее прикосновение, полное последней надежды. Да, они поссорились, но он здесь, среди своей семьи, единственный кто знал её хоть немного. И он, машинально, на долю секунды сжал её палец своими. Их пальчики соединились, и никто не мог первым отвести взгляд. В этом коротком касании было что-то — признание? Связь? Но резкий, грубый толчок в плечо отбросил её от него.       — Ты совсем тупая?! — это Чольсу оттолкнул её, встав между ней и сыном.       Юри даже не почувствовала боли от толчка. Она смотрела только на Чонгука. А он… он медленно, почти неохотно, отвел взгляд. Он отвернулся. От её мольбы, от её отчаяния, от той искры доверия, что мелькнула в его глазах секунду назад. Он покидал её. Прямо здесь, в самый страшный момент, он оставлял её одну. Значит ошиблась, просто показалось, что он человек.       И в этот миг что-то внутри неё переломилось. Страх, сковывавший всё тело, вдруг испарился, уступив место чему-то новому — ярости и горькой обиде внутри. Она резко выпрямилась, вытерла слёзы с глаз.       — Это вы тут все тупые! — её голос, тихий сначала, набрал силу, звонко разнесясь по комнате. — Жалкие богатеи! Думаете, раз я сирота и без гроша в кармане, то меня можно в чём угодно обвинить, да? Взвалить на меня любой грех?       Все замерли, поражённые этой внезапной наглостью. Даже Чольсу на секунду опешил.       — Вы все здесь гнилые! Мерзкие и скользкие люди, не видящие дальше своего носа! — она говорила, глядя на каждого из них, и её слова жгли, как кислота. — Обвиняйте в чём хотите! Судите! Но я ничего не делала! Бог видит меня, и он на моей стороне, а не на стороне воров и лжецов!       Она резко наклонилась, схватила старую, потрёпанную сумку, валявшуюся у её ног, и начала запихивать в неё свои разбросанные потрёпанные вещи — пару футболок, потрёпанные джинсы.       — Кучка зазнавшихся подонков! — она швырнула эти слова им в след, как плевок, уже направляясь к выходу. Её спина была прямой, плечи расправлены. Больше она не оглядывалась.       — Стой! Куда ты?! — взревел Чольсу, но его голос она уже не слышала.       Она шла быстро, уверенно, шум её шагов раздавался по пустому коридору. Она уходила. Навсегда. Из этой дорогой помойки, где деньги ценились выше правды, а статус — выше человечности.       В комнате наступила тишина, которая нарушалась только тяжёлым дыханием Чольсу. Каждый стоящий здесь выдохнул, но осадок от её слов остался в горле неприятным комом. И только Хосок, встретившийся взглядом с Джули, был действительно счастлив. Его пронесло, его не раскрыли, и плевать он хотел на то, что обвиняли какую-то служанку — главное его шкура была спасена.