poisoned by your love

***

      Сигаретный дым серебристыми клубами тянулся ввысь, растворяясь в свежести утреннего воздуха. Чонгук в серых спортивных шортах чуть выше колена и голым торсом стоял на крыльце особняка, задумчиво глядя на массивные входные ворота. Он только что вернулся с пробежки, кроссовки на ногах ощущались тяжестью, пробежал слишком много, но это чувство горящих стоп было всегда приятным. Сигарета почти догорела, на часах — без двадцати десять.       Ворота с тяжёлым скрипом отъехали в сторону, и из проёма выглянула знакомая дурацкая красная кепка. Юри вошла с высоко поднятой головой, в своих неизменно широких джинсах, серой кофте на молнии и, что бросилось Чонгуку в глаза сразу — новых, ярко красных кедах. Явный закос под «конверсы».       Заметив Чонгука на крыльце она сразу опустила голову. От него за километр веяло этой наглой самоуверенностью: стоит весь из себя, спортивный рашгард небрежно накинут на плечо, кубики пресса подрагивают от ровных глубоких вдохов, а татуировки на гладкой коже поблескивают от лучей солнца. Чёртов придурок.       — Пришла, — хрипло бросил, когда она приблизилась, и шагнул вперёд, преградив ей путь ко входу. — Молодец.       Юри затормозила, засунула руки в карман и наконец подняла на него взгляд.       — Пришла. — Подтверждает сухо, склонив голову набок. — Скучал?       — Безумно, — парирует саркастично, выдыхая струйку дыма почти в лицо Юри. — Умирал просто без твоего милого личика.       Юри ухмыляется от его дерзости. Внутри закипало так, что пальцы в карманах невольно сжимались в кулак. Хотелось просто разорвать его.       — Свали, дай пройти.       — Ноги вытри. — кивнул он на её обувь, и в его глазах стала заметна нахальная искра. — Или не учили?       Юри тоже усмехается. Ядовитый мерзавец. Кеды у неё новые, идеально чистые — вчерашняя вынужденная покупка на отложенные деньги, ведь прежние порвала на футболе. Жалко было прощаться со старыми, но с оторванной подошвой не походишь, и отец Кан настоял. К счастью, бабушка с рынка на соседней улице задержалась, и Юри успела сбегать к ней и купить эти красные, как решила, в тон своей кепки.       Чонгук прекрасно видел, что кеды чистые. Но соблазн задеть её, оскорбить, вывести из себя был велик.       — Ах… простите, господин, — сладко, притворно-виновато проговорила она.       И в следующее мгновение её руки обвивают его шею, чтобы удержать равновесие, а обе ноги уверенно наступают сверху на его белоснежные, явно дорогие, кроссовки для бега. Чонгук, чуть ли не роняя сигарету, быстро зажимает её меж зубов, и хватается за капюшон Юри, пытаясь оторвать девушку от себя, но она держится крепко и медленными, вытирающими движениями проводит своей подошвой по обуви Чонгука, будто он придверный коврик.       — Блять… ты совсем охуела?! — шипит Чонгук сквозь зубы, и удобнее перехватывает Юри под руки, чтобы наконец-то оторвать от себя.       Он приподнимает Юри и почти броском отталкивает в сторону.       — Я что-то не так сделала? Простите, меня не научили обо что нужно вытирать… — В её глазах нет страха, только злые, торжествующие искорки.       Чонгук выплюнул сигаретный бычок в сторону и сделал шаг вперёд, заставляя её отступить, расстояние между ними снова сократилось. Взгляд не отводили оба, это было сравнимо поражению.       — Ноги вытирают о коврик. Это базовое правило для любого адекватного человека. Или в приюте не учат даже этому?       — В приюте учат не лезть в чужую жизнь, — парировала она, даже не моргнув. — Но это видимо был курс для продвинутых, не для вашего круга.       — Наш круг учит отвечать за свои поступки, — он наклонился ещё ближе, и она почувствовала запах табака, — Например за воровство. Или это тоже для «продвинутых»?       — О, нет! Воровству учит как раз ваша среда. Как незаметно забрать у человека всё: время, чувства, достоинство! — Каждое её слово било в цель. — Ты в этом просто мастер!       Скулы Чонгука задергались. Он схватил её за запястье.              — А ты, я смотрю, до сих пор не понимаешь что тебе светит? Какого чёрта ты продолжаешь огрызаться, когда одной ногой уже в тюрьме?       — Думаешь меня напугает тюрьма? — она пыталась вырвать руку, но он держал мёртвой хваткой. — Если бы не твоя угроза закрыть приют, ноги бы моей в этой помойке не было. Я не взяла ни копейки у твоего папаши, подавитесь своими деньгами, но на моей душе чисто!       Чонгук усмехается. Что-то в нём, по неведомой причине, верило ей. То ли из-за её простоты и наивности, то ли из-за явной глупости. Он будто знал, что она не виновата, но признать это в слух или даже мысленно подтвердить самому себе — ни за что. Его не столько волновали деньги отца, сколько пикантное видео с его участием в главной роли.       — На твоей душе будет самый страшный грех, если ты не отдашь мне камеру с видео. Дальнейшая твоя судьба меня мало волнует. Поэтому ты сейчас же сходишь к бабушке, а после — принесёшь видео. Поняла меня?       Юри показательно закатила глаза.       — Я спросил: поняла меня?! — повторил он, с силой тряхнул её за руку.       — Поняла! — прошипела она сквозь сжатые зубы, изо всех сил подавляя в себе желание выкрикнуть всё, что думает о нём.       Нужно держаться. Проблем и так навалом, нельзя навлечь ещё больше, тем более — на приют.       — Умница, — с холодной усмешкой сказал он, наконец ослабляя хватку. — Я буду ждать в комнате.       С этими словами он отступил в сторону, открывая ей путь. Юри, всем своим видом демонстрируя презрение, грубо толкнула его плечом, проходя мимо, и поправила кепку на голове с таким видом, будто стряхивала с себя грязь. Он лишь проводил её взглядом, сжав кулаки в карманах, и отвернулся, не желая смотреть, как она входит в дом.       Девушка входит в особняк быстрым шагом, минуя первый этаж, но поднявшись по лестнице снижает скорость. Юри чувствует дрожь в теле, неприятное, липкое чувство, которое накатило от воспоминаний. Здесь ничего не изменилось: всё тот же давящий запах дорогих ароматизаторов с пачули (слово, которое ей пришлось запоминать несколько дней), свежесть выстиранного белья и немного табачного дыма — хозяин по-прежнему закуривал по утрам.       Шаги её были медленные, будто проверяющие: не провалится ли здесь пол, не утянет ли её в пучину этого бездушного дома. Вот уже виднеется дверь в комнату Джина. Юри замедлилась. Стоило ли зайти? Объясниться, рассказать о всей этой нелепой истории? Или просто сказать «привет» и попытаться поймать в его взгляде хоть каплю того простого человеческого тепла, которого здесь так не хватало?       Джин ей искренне нравился. Не как мужчина — нет. Как друг. Как тот, кому можно было доверять, кто умел слушать, не перебивая, искренне улыбаться уголками глаз и так же искренне говорить. Пары коротких встреч хватило, чтобы это почувствовать.       Но Юри не собиралась возвращаться в этот дом. И вывод напросился сам собой: не зайду. Лучше не травмировать его своим внезапным появлением, не заставлять волноваться — ни его, ни себя. Да и объяснять эту дурацкую ситуацию с кражей не было ни сил, ни желания. Что она скажет? Даже будучи невиновной, у неё не было ни доказательств, ни энергии, чтобы что-то доказывать в этом мире, где слова весили меньше пыли.       Она потупила взгляд, сжала пальцы и, не останавливаясь, прошла мимо его двери, направившись дальше по коридору. Гораздо важнее сейчас было увидеть бабушку.       Дойдя до её комнаты, Юри затормозила. Рука тряслась немного, она понимала, что сейчас нужно надеть на себя привычную маску «шута», и как можно ярче предстать перед загрустившей, протестующей старушкой. Даже если сил не было, даже если улыбка натягивалась на лицо с диким трудом — надо. После стука она услышала родное: «Войдите». Сердце забилось чаще. Дверь распахнулась. Ёнсу сидела в кресле с опущенным взглядом и хмурыми бровями.       — Так так так! Ну и что за прелестная бабуся тут нюни распустила? — восклицает девушка, зашагивая в комнату.       Увидев Юри, Ёнсу не сразу понимает, что это реальность. Старушка привстаёт с места и взмахивает руками от удивления.       — Юри! Девочка моя, ты вернулась! — Бабушка сразу же заключила её в объятия. Юри приняла их с тихим облегчением, почувствовав знакомый запах лаванды.       — Я пришла вас поругать. — не разрывая объятий, сказала Юри.       Старушка немного отстраняется, чтобы посмотреть на девушку.       — Поругать?       — Мне сказали, что вы не едите, бастуете здесь без меня. Что за дела? — Юри взяла руку женщины в свою и подталкивающим жестом намекнула, чтобы та села обратно в кресло. — Посмотрите, совсем исхудали!       Ёнсу присаживается обратно в кресло, не отпуская руки Юри, которая садиться на корточки перед ней.       — Без тебя, милая, так плохо. Ни аппетита нет, ни желания просыпаться, а теперь ты здесь снова и будто жизнь вернулась в мою комнату.       Ёнсу гладит Юри по щеке, и девушку пробивает мелкая приятная дрожь. Эта забота, эта нежность — будто она и правда была ей родной. Словно Юри действительно её внучка.       — Не говорите так. Я не должна быть причиной, по которой вы голодаете. Заканчивайте свои протесты, а то помрёте, и кто будет управлять этой… — хотелось сказать «помойкой», но она сдержалась, — …этим домом?       — Юри! — старушка возмутилась, но с улыбкой, — Умирать я не собираюсь. Просто… Без тебя мне правда одиноко. Ты вернёшься?       Ком образовался в горле и ответ на вопрос старушки никак не лез наружу.       — Я… Я не вернусь сюда, госпожа.       Не «бабуся», не «старушка» — «госпожа». Впервые Юри сказала это так официально, и Ёнсу поняла — она не шутит. Говорит на полном серьёзе. Глаза Юри блестели от накативших слёз. Внутри всё перемешалось: обида на Чонгука, скандал с деньгами, эти ожидающие глаза старушки, в которых читалась мольба. Юри просто разрывало. Вернуться ради неё означало видеть и его. Сталкиваться с ним в коридорах, на кухне, подавать ему завтрак в гостиную, а самое паршивое — быть объектом насмешек с клеймом воровки, затоптать свою гордость, унизиться и снова стать прислугой тех, кто обвинил её в том, чего она не делала.              — Почему? Я могу повысить тебе зарплату, могу другую комнату выделить… Или даже…       — Нет. Не в деньгах дело… Мне не нужно этого. Я здесь лишняя, понимаете? Я для всех воровка, грязная сирота, я не могу находиться здесь. Меня душат… душат эти стены, эти люди и… — Юри запнулась.       — И Чонгук? — догадалась Ёнсу.       Юри тяжело выдохнула и кивнула.       — И Чонгук…       — Что между вами произошло? Я… признаться честно, видела вас вместе, но он толком ничего не объяснил.       Юри не хотела бы говорить об этом бабушке. Но её испуганный взгляд заставил.       — Он поспорил на меня. А я думала… Думала мы встречаемся, любовь-морковь. — Ёнсу замирает от услышанного, но не перебивает. — Я не хочу находиться с ним, видеть его тошно.       — Ты влюбилась?       — Влюбилась. Как дура, поверила, что такой как он обратит внимание на такую как я. — Юри горько усмехнулась. В этом смехе не было радости. — Я очень хотела бы быть с вами, но не в этом доме, не рядом с ним. Не держите меня и заканчивайте страдать тут, умоляю. Кушайте.       Ёнсу молчала. Тяжело было подобрать слова после поступка внука, тяжело было сказать что-то этой юной, разбитой девушке. Старушка понимала — держать её только по своей прихоти она не может. Она снова погладила её по щеке, и Юри прильнула ближе, жадно ловя эту ласку, эту молчаливую поддержку.       — Хорошо, я обещаю поесть, но обещай и ты мне кое-что.       Юри поднимает взгляд.       — Навещай меня иногда, ладно? Приходи просто поболтать, расскажи о своей жизни или… Или просто пошуми у меня в комнате, как раньше.       По лицу старушки катиться слезинка. Каждое слово давалось с трудом, будто резало горло.       — Не плачьте, бабушка, — сказала Юри бодро, хотя у самой слёзы подступали. — Я буду приходить и петь для вас, будем танцевать и сплетничать. И я вам ещё столько нервных клеток потрачу!       Обе улыбнулись, снова обняв друг друга. Вдруг стук двери отвлёк их, заставив обернуться.       — Юри! — Лина с широкой улыбкой громко крикнула, увидев подругу.       Девушка оторвалась от бабушки и бросилась в объятия бегущей подружки.       — Ты вернулась! Боже мой, я скучала по тебе, куколка!       — И я скучала… Но я не вернулась.       Лина оторвалась, и улыбка исчезла с её лица.       — Нет? Почему?       — Я расскажу тебе по пути, а сейчас… — ласково погладила Лину по щёчке. — Камера ещё у тебя под тумбой? — Лина кивнула. — Отлично, пойдём.       Юри обернулась к старушке, прежде чем уйти, и подмигнула ей.       — Юри, зайди ко мне завтра в любое время. У нас ещё есть нерешённый вопрос.       Старушка улыбалась. Юри понимала, что разговор будет о деньгах, но волнения не испытывала. Ёнсу на её стороне — а значит, в этом доме ей верит как минимум один человек. Девушка кивнула в знак согласия и, закинув Лине руку на плечо, вышла с ней из комнаты, направляясь за камерой.       Пришло время последнего тяжёлого разговора на сегодня.

***

      Юри благополучно вытащила из-под тумбочки Лины ту самую камеру — свою единственную козырную карту против Чонгука — и теперь шла к его комнате, чтобы отдать её. Стучаться она не собиралась. Её ведь не учили хорошим манерам, верно? Дверь распахнулась почти с ноги, и перед ней открылась удивительная картина: Чонгук, пыхтящий и кряхтящий от усилий, с руками, замершими где-то в области паха. Он застыл, увидев её, и по его лицу пробежало редкое выражение — растерянность. Хорошо хоть, футболку надеть успел.       — О-о-ой… Боюсь спросить, чем ты тут занимаешься, — протянула Юри, и её губы дрогнули от сдерживаемого смеха.       Чонгук оторвал руки от ширинки, резко выдохнув так, что ноздри расширились, и развернулся к ворвавшейся девчонке всем телом.       — Тебя стучать не учили?! — вырвалось у него хрипло. — Хотя зачем я спрашиваю… Конечно, не учили.       Юри рассмеялась. Сейчас его выражение лица выглядело до смешного растерянным. Былая злость на минуту испарилась — после тёплой встречи со старушкой и Линой ей не хотелось скандалить. Но поиздеваться — это всегда пожалуйста.       — Да ладно тебе, — сказала она, игриво качая головой. — Можешь не оправдываться. Всё понимаю.       — У меня ширинка заела! Замок защемило, вот и всего! — выпалил он, и в его голосе прозвучала непривычная нота оправдания.       — Ага, ну понятно, — протянула она тем сладким, бесящим до костей тоном, от которого у него скула задёргалась.       Чонгук сделал к ней пару шагов, так и не разобравшись с молнией.       — Камеру. Сюда, — резко вытянул он ладонь.       Юри положила камеру ему на руку. Его пальцы тут же сомкнулись вокруг неё мёртвой хваткой.       — Молодец, — прошипел он. — Узнаю, что есть копия — приюту пиздец.       — У меня даже телефона нет, о каких копиях речь? — парировала она, не моргнув глазом. — Ты обещал. Я тебе видео — ты не трогаешь мой дом. Нарушишь договорённость — последнее мужское, что у тебя осталось, потеряешь.       — Это ты мне будешь рассказывать о мужском? — фыркнул он, не скрывая издевки.       Юри не ответила словами. Вместо этого она сделала резкий шаг вперёд, сократив расстояние между ними до нуля. Его дыхание, горячее и учащённое, обожгло её кожу. Она резко схватила его за пояс джинсов, а второй рукой, ловким, точным движением, рванула собачку ширинки вниз. Застёжка расстегнулась с сухим, звонким звуком.       — Расскажу, раз твой папа, видимо, не справился, — бросила она ему почти в губы, чувствуя, как он вздрогнул от неожиданности. — Ариведерчи.       И, не дожидаясь реакции, она развернулась и вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Чонгук стоял, всё ещё сжимая в руке камеру, и смотрел ей вслед. Ширинка была расстёгнута. В ушах гудело.       «Вот же… Невыносимая девчонка, — пронеслось в голове. — Сколько наглости помещается в этом хрупком теле? Сколько этой едкой, ядовитой уверенности она носит в своих дурацких широких штанах?»       Он не знал. И, честно говоря, она сама порой не знала. Откуда бралась эта стойкость рядом с ним? Как получалось дерзить, когда мгновение назад ноги дрожали от страха, а в груди сжималось всё? Возможно, ответ был прост: когда терять уже нечего, остаётся только наглость. И у неё её было с избытком.

***

      День выдался ярким на события — совсем не таким, каким Юри представляла его с утра. Никто не орал на неё (за исключением Чонгука), никто не заводил разговор о краже. Бабуся, на удивление, поняла всё поняла с полуслова и не пыталась уговаривать остаться. Для полного счастья осталось только одно — расслабиться и снять с себя накопившееся за две недели напряжение.       Юри рассказала Лине обо всём: о просьбе Чонгука поговорить с бабушкой, о том, что камеру пришлось отдать ради спасения приюта и о том, что сил вернуться в это место у неё не хватит сил. Лина тоже не уговаривала, но честно сказала, что хотела бы возвращения Юри.       Девушки долго валялись на кровати болтая о всякой всячине, что накопилась за время разлуки. И совсем внезапно у обеих возникло гениальное решение, как закончить этот день ещё приятнее.       Пойти в «Эклипс» конечно.       Не теряя времени Юри вскочила с кровати.       — Только придется надеть что-то твоё, ты ведь не против? — уточнила она.       — Конечно не против! Ты же давала мне свои топики, теперь моя очередь. Тем более, не идти же тебе в приют только ради юбки.       Лина встаёт следом и с большим азартом начинает рыться в шкафу, вытаскивая яркие топики, разного вида юбки одну за одной. В глаза Юри бросилась чёрная юбка-мини, которая точно обтянет её стройные бёдра. К ней она сразу выбирает чёрный топик с открытыми плечами.       — Примерь, — Лина уже сует ей в руки целую кучку топиков, а сама принимается искать что-то для себя. — Обувь у нас должна быть одного размера, могу дать тебе свои ботильоны на каблуке.       Юри, стоя посреди комнаты, на минуту заколебалась. Воспоминания о вечерах с Линой приятно возникли в голове. Но времени медлить не было — адреналин от сегодняшних событий и желание всё выплеснуть толкали вперёд. Она быстро скинула свои джинсы и кофту, облачившись в выданный подругой наряд.       Лина не отставала — на ней изумрудное бархатное платье-мини, которое идеальное сочеталось с огненной рыжиной её волос. Полный макияж девушки проигнорировали: слегка подрумянили щёчки и подкрасили губы нежным, прозрачным блеском для губ. Обе с ног до головы были готовы и уже привычно шагали на цыпочках по тёмному коридору к заднему входу. Проверенный путь для ночных вылазок.       Ночной, летний воздух ударил в лицо лёгкой прохладой. Вокруг тишина, нарушаемая только гулом машин где-то далеко.       «Эклипс» встретил их привычным коктейлем из запахов алкоголя. Юри вдохнула этот запах полной грудью. Здесь в темноте можно было получить долгожданную разрядку, здесь никто не задавал глупых вопросов, здесь можно было просто раствориться. Лина уверенно потянула Юри к барной стойке. Девушки плюхнулись на высокие стулья, юбка предательски задиралась выше нужного, но сегодня на это вдруг стало плевать.       — Девочки, доброй ночи. Как обычно?       Молодой бармен, с татуировкой на шее, сразу узнал девушек и ожидал ответа, лениво облокотившись на стойку.       — Как обычно, только покрепче и сразу повтори.       Бармен хмыкнул, оценивая мысленно заказ, и принялся за работу. Лёд звонко бился о стенки бокала, сироп, ярко-синий, плавно стекал по стенкам бокала. Юри следила за этими движениями, а когда первый глоток обжёг горло, в миг расслабилась.       Коктейль за коктейлем — и мир вокруг поплыл. Не резко, а плавно, растягивая неоновые огни клуба в длинные, тягучие линии. Голова стала лёгкой, а тело — чужим и одновременно своим, послушным только ритму, который пульсировал из колонок.       Лина двигалась рядом — раскованно, привычно. Её бёдра выписывали восьмёрки, волосы летали, а глаза были закрыты в полном, абсолютном кайфе. Тело Юри шло само. Она закрыла глаза. Исчезли люди, исчезла Лина, исчез «Эклипс». Она прогнулась в спине, откинув голову назад, и по её шее скользнула капля пота. Грудь вздымалась часто, сбито. Юри облизала пересохшие губы — остатки коктейля, сладкие и горькие одновременно.       Ей было хорошо. Напряжение ушло давным давно. Но не у Чонгука, который сканировал взглядом каждое её движение, сидя в тени клуба. На столе уже допитая бутылка виски, вторая — пуста наполовину. В голове полный хаос и главный вопрос сверлил где-то в черепе: зачем он вообще приехал сюда?       Он видел как девушки крались по двору дома в этих чёртовых нарядах. Сразу понял куда они направляются. В следующий момент он уже держал телефон в руках, набирая Чимина. Тот, конечно, сразу согласился отдохнуть и потанцевать, и уже через час они сидели здесь. Чонгук сгорал. Выпитый алкоголь не тушил, а только подливал масла в эту дикую, раздирающую изнутри смесь злости и чего-то ещё, чему он отказывался давать название. Он смотрел на Юри как грёбаный сталкер — медленно, жадно, не пропуская ни миллиметра. Чёрная юбка, тонкие бретели топика, блеск пота на ключицах, волосы, прилипшие к виску. Хотелось одновременно вышвырнуть её из этого клуба к чёртовой матери и прижать к стене в тёмном углу. Чувствовать, как её кожа покрывается мурашками под его пальцами. Слышать её дыхание.       Его крыло.       Накопилось, чёрт возьми. Столько всего произошло после появления этой девчонки в его жизни. А самое паршивое — никак не отпускало.              Стакан сжимался в руках с бешеной силой, Чимин уже давно поник на диванчике — выпил слишком много, пытаясь забыть свои неудачи с Хесу. Теперь он мирно сопит, откинувшись головой на диванчик, и даже музыка ему не помеха. Чонгук делает глоток не сводя взгляда с Юри, и внезапно девушки перестают танцевать, они остановились, а затем направились куда-то к выходу.        — Чим, вставай. — Чонгук тряхнул его за плечо. — Пойдём покурим.       Чимин с трудом разлепил веки, тут же снова их закрыл.       — Чимин.       Громкий выдох, светловолосый мотнул головой, будто это могло помочь прогнать алкогольный туман. Не говоря ни слова, он просто поднялся и поплёлся за другом. Встав с места, Чонгук понял: он и сам пьян. В голове вертолёты, в ушах неприятный звон, всё будто в вакууме — музыка доносится глухо, как сквозь толщу воды.       — Я уже не в себе, друг, — Чимин поравнялся с ним у выхода. — Вызовем такси?       — Да. Покурим — и вызываем. А то я, похоже, сам сейчас упаду.       Они вышли на улицу. Прохладный воздух ударил по лицу, но почти не отрезвил. Чимин протянул пачку, Чонгук вытащил сигарету, прикурил — но взгляд уже скользил по толпе курящих, пошатывающихся, громко смеющихся людей. Искал.       Нашёл.       Она стояла недалеко, смеялась над Линой, которая, пытаясь удержать равновесие, стаскивала с ноги туфельку. Туфелька никак не поддавалась.       — Это она? — коротко спросил Чимин, проследив за его взглядом.       — Она, — так же коротко ответил Чонгук, выдыхая дым в сторону.       Чимин больше ничего не спрашивал. Был слишком пьян даже для того, чтобы подколоть друга за его одержимость. Но помолчать смог ровно минуту.       — Давай подойдём. Может, им тоже такси надо, — вдруг выдал он.       Чонгук вскинул брови.       — Я не собираюсь заказывать ей такси, — отрезал он. — И тем более ехать вместе.       — Зато собираешься следить за ней, как грёбаный маньяк. — Чимин всё-таки не удержался. — Что с тобой не так?       Сигарета догорела. Чимин, недолго думая, взял Чона под локоть и потащил в сторону девушек. Чонгук дёрнулся, попытался вырвать руку, зашипел что-то грязное сквозь зубы — начали толкаться, сначала шуточно, потом злее. И оба замерли, когда сквозь шум толпы прорвался женский вскрик.       — Эй ты! Сволочь! — Юри вцепилась в худи какого-то мужика, который уже рванул в сторону. — Верни кулон!       Парень грубо толкнул её в плечо, она отлетела, чуть не упав, а он рванул прочь, расталкивая пьяную толпу.       Чонгука прошибло мгновенно.       Он сорвался с места, даже не подумав. Ноги сами понесли за удаляющейся фигурой, алкоголь в висках взорвался адреналином. Чимин, не успевший среагировать, рванул к девушкам.       — Вы в порядке? — дышал он тяжело, алкоголь всё ещё давил, и пробежка сейчас была последним делом. Но Чонгуку, видимо, было плевать.       — Господин Пак… — Лина открыла рот. — Вы что здесь делаете?       — Давай без этих вот «господин». Просто Чимин. — Он оглядел Юри, у которой глаза уже блестели от подступающих слёз из-за потери кулона. — Мы с Чонгуком тут выпивали.       Имя резануло слух. Значит, не показалось. Значит, это он сорвался за вором. Волнение накатило волной, коктейли выветрились в секунду.       — Ждите здесь. Я за ним схожу.       Лина смотрела на него и видела: парень и сам еле держится. Взгляд затуманенный, речь тягучая. Хотелось остановить, придержать, помочь — но назвать его по имени язык не поворачивался. Слишком чужой. Слишком… не из её мира.       Юри сделала это первой.       — Ты себя видел? Еле живой. — Она сказала прямо, без формальностей, на «ты». — Я сама сбегаю. Лина, побудь с ним… Или поймай такси.       — Я закажу, — влез Чимин. — И ей тоже.       Лина внутри ослепительно вспыхнула от счастья — стоять так близко к нему, слышать его голос. Будто айдол из телевизора, красивый, пьяный, живой. Но свою эйфорию она быстро придавила волнением за подругу.       — Будь осторожна, прошу тебя.       — Всё будет хорошо. Я быстро.       Юри набегу поправляет юбку, дёргает края вниз, и рассматривает улицу со всех сторон. Они явно убежали далеко, она уже сбилась со счёта, сколько поворотов пробежала, но сердце от волнения стучало невероятно сильно, отдаваясь шумом в ушах. Если он был так же пьян, как и Чимин, то могло случиться что-то плохое. Юри уже не думала о кулоне — она волновалась за Чонгука.       — Чонгук! — кричит она в темноту, пробежав уже немалое расстояние от клуба, — Чонгук!       Ответа нет. Только собственное дыхание сбивается.       — Чонгук!       Она останавливается. Бежать тяжело — не физически, а от страха, что сейчас завернет за угол и увидит его…       — Юри!       Божечки. Живой.              Она срывается с места и бежит на звук, кажется за одним из поворотов.       — Где ты? Чонгук, скажи что-нибудь!       Она тормозит у каменной стены — тупик. И только когда слышит его голос совсем рядом, заглядывает за угол. Он сидит на земле, прислонившись спиной к проволочной ограде. Голова опущена, плечи тяжело вздымаются. Живой.       Юри опускается на корточки рядом, не думая о короткой юбке, о том, как это выглядит. Смотрит на него — и злость куда-то уходит. Остаётся только выдох.       — Зачем ты побежал? — голос тихий, но в нём столько всего, что не скажешь. — Ты понимаешь, чем это могло закончиться?       Чонгук поднимает голову, смотрит на неё мутным, пьяным взглядом.       — Чем? Обычный вор…       — Обычный? — Юри не сдерживает смешок. — Ну, откуда тебе, богатею, знать, что каждый карманник с собой нож таскает. И хорошо, если один.       Он молчит. Смотрит куда-то в сторону. А потом угол его губ дёргается, и он выдавливает кривую, пьяную, почти детскую улыбку.       — Прости. Я не догнал его.       Юри замирает.       — Я пьяна настолько сильно, что мне чудится, будто ты извинился? — в её голосе проскальзывает что-то тёплое, почти смешливое. — Повтори. Ради бога. Я хочу запомнить этот момент.       — Ничего я повторять не буду, — бурчит он, отворачиваясь. — Обойдёшься.       — Ну конечно. Чего я ожидала? — Она поднимается, отряхивает колени. — Пойдём домой. Чёрт с ним, с кулоном.       — Он был дорог тебе?       Юри замирает.       — Это подарок отца Кана, — говорит она тихо. — Дорог. Только теперь ничего не сделать. Может, кому-то он нужнее станет.       Чонгук смотрит на неё снизу вверх.       — Какая же ты глупая, — выдыхает он.       — А сам не глупый? — отрезает она мгновенно. — Побежал за вором в таком состоянии. Герой хренов.       — Хоть бы спасибо сказала за попытку, грубиянка.       — Вставай давай. Я не собираюсь торчать здесь до утра.       Она уже разворачивается, делает шаг.       — Стой. — Юри оборачивается. — Помоги встать. Я… кажется, ногу свернул.       — Твою ж…       Она снова опускается на корточки, тянет край его брюк вверх — и охает. Щиколотка припухла, кожа покраснела, явно начинает заплывать.       — Хотел эту ограду перелезть, — глухо поясняет Чонгук. — И сорвался.       — Завтра к врачу. С такими вещами не шутят, — она подставляет плечо, помогая ему подняться. — Я однажды на футболе так же свернула — думала, отвалится. Боль дикая.       Чонгук шипит, случайно опираясь на больную ногу, и тут же переносит вес на неё. Юри подхватывает его под руку, прижимается плотнее, чувствуя, какой он тяжёлый.       — Держись, — говорит она. — Сейчас выйдем на дорогу, поймаем такси.       Он не отвечает. Просто идёт, опираясь на её хрупкое плечо, и молчит.       Хочется держать её ближе. Пьяный разум играет с ним злую шутку снова, как и тогда, когда он увидел её впервые в той блядской красной юбке. Сейчас она другая, хрупкая, тащит его тело почти на себе, рука его на её плече, кажется сжать сильнее и она треснет как вазочка. Пахнет приятно, держит его так, будто и не было всей этой ругани между ними. Словно он не разбил её сердце совсем недавно.       Случайный шаг и он оступается, боль пронзает ногу, заставляя резко перевести вес на другую, но Юри успевает перехватить его покрепче. Чонгук стискивает зубы, чтобы не крикнуть от болезненных ощущений, и прижимается к девушке в попытках удержать равновесие.       Так близко. Слишком близко.       Она чувствует его дыхание — горячее, с горьковатым привкусом виски. Чувствует каждую чёртову клетку своего тела, которая вдруг включилась в режиме ожидания.       Они ловят взгляд друг друга.       И это молчание затягивается. До неприличия. До точки невозврата.       Голова у Чонгука уже отключена — окончательно, бесповоротно. Алкоголь, адреналин, её запах, её губы, которые она закусила от волнения. Всё смешалось в один сплошной, тягучий, неконтролируемый инстинкт.       Он просто наклоняется.       Мягко. Почти несмело. Ловит её нижнюю губу своими — и замирает на секунду, будто давая ей шанс отстраниться. Она не отстраняется. Ответ приходит мгновенно. Юри не думает — просто тянется пальцами к его затылку, зарывается в волосы, прикрывает глаза. Губы его тёплые, осторожные, совсем не грубые. Поцелуй не глубокий — лёгкие касания, пробующие, изучающие. Язык скользит по её губам, встречает её язык, и это так мягко, так чертовски правильно, что у неё подкашиваются колени.       Она обещала себе не поддаваться.       Но когда он такой…       Нет.       Нельзя.       Он снова обидит. Снова сломает. Снова оставит свой яд на её губах и исчезнет, даже не оглянувшись.       Юри отстраняется первой. Толкает его ладошкой в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы между ними снова появилось пространство. Холодное, пустое, необходимое. Чонгук не открывает глаза. Стоит, чувствуя, как пульсирует её тепло на его губах, и пытается запомнить это ощущение. Хотя бы на несколько секунд дольше.       — Хватает наглости меня целовать? — её голос дрожит, но она давит эту дрожь.       Он открывает глаза. Смотрит на неё мутно.       — А тебе хватает наглости отвечать?       Тишина.       Она всматривается в его лицо, пытаясь найти там хоть что-то, кроме пьяной, мутной пелены. И не находит. Ни искренности. Ни чувств. Только алкоголь, только минутное помутнение.       Больше она не поведётся.       Ни за что.       — Ты полный мудак, знаешь об этом? — Юри отпускает его, делает шаг назад, потом ещё один. Разворачивается и идёт к дороге, поднимая руку, чтобы поймать такси.       Чонгук смотрит на её спину. На то, как она поправляет сползшую лямку топика. Как смахивает что-то со щеки — то ли волосы, то ли слезу.       — Знаю, — тихо говорит он в пустоту.       Она не оборачивается.       На дороге, к счастью, много машин. Здесь такси актуально, район с кучей клубов и мест отдыха молодёжи. Машина тормозит и Юри доводит Чонгука до машины, рассчитывая сама пойти пешком, но усадив его, не успевает отойти. Он тянет её за собой в салон, и прежде, чем она успеет возмущаться, называет адрес особняка водителю.       — Я собиралась в приют.       — Поедешь со мной. Уже поздно ходить, тем более в таком виде.       — Я всегда хожу пешком здесь, просто останови машину. — Юри начинает мельтешиться по заднему сиденью салона.       — Усядься и молчи. Мало тебе было вора? Хочешь на маньяка наткнуться?       — Да я уже наткнулась! — вырывается у неё вдруг, зло. — На маньяка и придурка в одном лице…       Она дёргается, разворачиваясь, и случайно задевает ногой его больную щиколотку. Чонгук шипит, зажмурившись, всё лицо кривится от боли.       — Ой… прости, прости… — Юри подаётся к нему, руки зависают в воздухе. — Сильно задела?       — Умоляю, — выдыхает он сквозь зубы. — Посиди спокойно. Мне и так хуёво.       Юри отдёргивает руки. Отодвигается обратно к дверце. Смотрит в окно, складывает пальцы в замок, чтобы не дрожали. Ладони вспотели, во рту пересохло. Она просто помогает. Просто доедет до особняка. Просто сидит рядом с ним — и ничего больше.       Тишина длится долго. Чонгук не двигается, не касается её, не открывает глаза. Но молчание давит, и он сдаётся первым.       — Юри.       Она вздрагивает.       — Скажи мне честно. — Он всё ещё не смотрит на неё. — Откуда в твоём шкафу та форма в краске?       Юри застывает.       — Я… я не знаю откуда. Зачем спрашиваешь?       — Это ведь не ты взяла деньги. — Он открывает глаза, поворачивает голову. Смотрит спокойно, без привычного яда. — Твоя подружка?       — Ты спятил? — вскипает она мгновенно. — Лина никогда бы такого не сделала!       — Не ори, — перебивает он всё так же ровно. — Я предполагаю.       Юри сбивается. Это не похоже на него. Ни обвинений, ни сарказма. Просто… вопрос.       — Даже не предполагай такое, — говорит она твёрже. — Можешь меня обвинять сколько влезет. Но её не трогай.       — Тогда откуда форма? — Чонгук не отводит взгляд. — И почему в твоём шкафчике?       — Я же сказала — не знаю! — голос срывается. — Хотите — отпечатки снимите, на детектор лжи посадите или что там ещё существует! Но я не брала эти деньги! Не брала!       Впервые она выкрикивает это ему в лицо. Впервые не огрызается, не язвит, а просто кричит, готовая палец на отсечение дать, лишь бы он поверил.       Чонгук молчит. Смотрит на неё долго, изучающе. Потом отворачивается к окну. Разговор утихает. Машина тормозит у ворот особняка. Чонгук бросает таксисту несколько купюр и, опираясь на дверцу, вылезает наружу. Юри подхватывает его под руку, привычно уже, без слов.       Она ведёт его медленно, неспешно. Ей тяжело — он выше, тяжелее, шире. Каждый шаг даётся с трудом, но она не жалуется. Чонгук чувствует это — чувствует, как она напрягается, удерживая его вес, и старается опираться меньше, даже когда боль простреливает до колена.       Служебные двери открывают почти беззвучно. Крадутся по тёмному коридору, стараясь не шуметь. Впереди гостиная, почти вышли, но вдруг Юри замирает.       — Ты слышишь? — шепчет она, вцепившись в его руку. — Кто это?       Чонгук прислушивается. Сначала ничего, только гул в ушах. Потом — голоса. Приглушённый, но явно напряжённый спор.       Щелчок двери гостевой комнаты.       Сердце пропускает удар.       Чонгук реагирует быстрее, чем успевает подумать. Делает шаг за угол, резко тянет Юри за собой, прижимает спиной к стене. Боль взрывается в ноге, но он сцепляет зубы, не позволяя себе даже выдохнуть.       Юри дёргается — он закрывает ей рот ладонью, прижимает к себе так, что она чувствует, как колотится его сердце. Голоса приближаются.       — Ты снова не сдержал обещание! — приторно-обиженный женский голос разрезает тишину. — Я уже устала ждать…       Юри напрягается всем телом. Джули.       — Милая, ну сейчас у меня куча проблем, ты же знаешь. — Мужской голос. Спокойный, вкрадчивый. — Я сдержу слово. Просто подожди немного.       Чонгук чувствует, как земля уходит из-под ног. Это голос его дяди.       — Ты всегда так говоришь, — Джули всхлипывает наигранно. — А в итоге откупаешься от меня деньгами или сексом.       — Я ведь много дал тебе в последний раз, — Хосок говорит мягко, почти ласково. — Ещё и избавил от той служанки, что тебя бесила. — Пауза. — Разве ты не рада?       — Рада… — тянет Джули. — Но всё могло обернуться плачевно, если бы твой брат узнал о сейфе.       — Держи язык за зубами, милая. И всё будет в порядке. Если хоть кто-то узнает о сейфе… — Он замолкает и в этой тишине кровь стынет. — Я клянусь, твоя жизнь станет ещё хуже.       Дальше не слышно ничего, кроме чмоканья от влажного поцелуя.       Чонгук столбенеет. Юри в его руках — каменная, не дышит. Оба переваривают услышанное, и каждый звук чужого поцелуя бьёт по ушам, как пощёчина.       Его дядя.       Хосок обнёс сейф. Свалил вину на неё. А она всё это время…       Юри дёргается. Хочет вырваться, выбежать, вцепиться в эти кудрявые патлы Джули, разорвать, расцарапать, заставить заплатить за каждую минуту этого ада. И если бы не железная хватка Чонгука — она бы уже сделала это.       — Тише… — шепчет он прямо в ухо. Горячо, почти умоляюще. — Тихо.       Она замирает. Только дыхание рваное, частое вырывается сквозь его пальцы. Голоса затихают. Шаги удаляются. Хлопает дверь.       Чонгук отпускает её медленно, будто боится, что она сорвётся. Юри отступает на шаг, смотрит на него. В её глазах — шок, растерянность.       Он смотрит в ответ.       Дело было не в жалости. Не в том даже, что она невиновна. Дело было в том, что кто-то из его семьи, его крови, растоптал всё, во что он привык верить. Вся гордость семьи, весь статус. Хосок — вор в собственном доме. Чонгук отводит взгляд.       В горле — горький, вязкий ком. Стыд? Злость? Он не знает. Знает только, что всё, что говорили ей родители, всё, в чём обвиняли — полная хуйня.