poisoned by your love

***

      После утренней перепалки особняк погрузился в тишину. Всё затихло — кажется, даже кухарка перестала греметь посудой. Чонгук, теперь уже с помощью Тэхёна, шёл к машине. Тэхён сильнее, шире в плечах, оттого идти гораздо легче: можно позволить себе больше опираться, почти повиснуть на друге, не боясь, что тот рухнет под весом. Мужчины двигались по дорожке, слегка пыхтя от напряжения, но позади них царило дичайшее напряжение и гробовая тишина.       Хесу и Юри шли почти в ногу.       Обе смотрели в спину Чонгука, замирая на каждом его вздохе боли. Хесу дрожала от непонятного, разъедающего гнева внутри. Значит, это та самая служанка, с которой у него проблемы? Девушка рассматривала Юри внимательно, кидая быстрые, колючие взгляды в её сторону и иногда встречая ответные. Обычная внешность. Ни капли макияжа. Почти детское лицо — худое, с синевой в уголках глаз, с тёмными кругами от недосыпа. Волосы растрёпаны, собраны кое-как. Футболка мешком, штаны — Чонгуковы, явно велики на пару размеров. Какого чёрта вообще она в его одежде?       В ней ничего примечательного.       Так почему? Почему он смотрел на неё так? Почему закрывал собой перед матерью в гостиной? Стоило ли ревновать к ней?       Хесу сжимала ремешок сумочки до боли в пальцах.       — Ну и угораздило тебя, — Тэхён нарушает тишину, его голос звучит буднично. — Это вчера?       — Да, в «Эклипсе», — Чонгук морщится, переставляя ногу. — За воришкой побежал. Он шмыгнул через сетку, а я с пьяну на адреналине запрыгнул. Нога слетела — и всё.       Девушки краем уха улавливают разговор парней о вчерашнем происшествии. Хесу ловит слово «воришка», потом «Эклипс», и в голове сама собой складывается картинка: Чонгук где-то ночью, Чонгук бежит, рискует. Из-за кого? Из-за чего?       Когда компания приближается к машине Тэхёна, все тормозят. Чонгук оборачивается к Юри — и ни одного взгляда в сторону Хесу. Будто её здесь нет. Будто она часть пейзажа, декорация, не стоящая внимания.       На минуту повисает тишина.       Чонгук смотрит на Юри.       Юри — на него.       В этом взгляде всё вчерашнее. И ночь, и такси, и лестница, и ссора, и ласки в постели, этот дурацкий жест мизинцами. И утро. И мать. И всё, что между ними успело случиться за эти безумные сутки.       — Ну… — Чонгук первым нарушает молчание, голос хриплый, неуверенный — совсем не такой, каким он разговаривает обычно. — Я поеду в травмпункт. Пойдёшь к Лине?       — Да, — Юри кивает, поправляя край футболки. — Потом в приют.       — Тогда… до встречи.       — До встречи.       Неловкость из-за посторонних накатывает на мгновение. Оба приподнимают руки — сами не знают, зачем. Может, пожать друг другу руки? Может, обняться? Жест получается неуклюжим, супер неловким. Но неожиданно для самих себя они касаются пальцами друг друга.       Это выглядит совсем нелепо. Мгновенное сплетение указательных пальцев — будто какое-то детское рукопожатие, тайный знак, понятный только им двоим. Тёплая кожа, грубоватые подушечки, секунда — и Чонгук готов сгореть от стыда.       Они одновременно отдёргивают руки обратно.       Хесу, видя это, готова провалиться сквозь землю.       Внутри неё что-то обрывается. Этот жест такой простой, такой интимный, что говорит больше, чем любые слова. Это не «до свидания» между знакомыми. Это что-то другое. Тэхён только посмеивается, глядя на неловкость друга. В его взгляде лёгкое удивление и понимание.       Юри ещё раз кивает в знак прощания, глядя куда-то вниз, на дорожку, и разворачивается, уходя прочь. Шаг уверенный, спина прямая, но она не убегает, не прячется. Просто эти люди чужие для неё. А теперь, после такого эмоционального утра, ей хочется только одного: остаться одной, переварить, выдохнуть.       Хесу смотрит ей вслед. Смотрит, как удаляется эта фигура в мужской одежде, как ветер играет растрёпанными прядями.       И молчит.       Потому что если откроет рот из него вырвется не то, что можно говорить при брате.       Хотелось разорваться на части, выплеснуть всё, что сидело внутри, но страх быть пойманными братом прямо сейчас был сильнее. Тэхён слегка подтолкнул Чонгука и тот, выйдя из ступора наконец сел в машину. Когда Хесу последовала его примеру, а в машине заиграл лёгкий джаз, напряжение слегка упало.       Мужчины молчали, Тэхён следил за дорогой не решаясь начать разговор при сестре. Знал, что Чонгук не станет откровенничать при посторонних. Они обменивались переглядками, кивая на заднее сиденье, где сидела девушка. Хесу уловила эту нотку и показательно вынула из сумки кейс с наушниками, медленно помещая каждый в ухо. Тэхён увидел это в зеркало и подтолкнул Чонгука под локоть.       — Ну рассказывай, что произошло пока я болел.       Чонгук тоже взглянул в зеркало заднего вида. Хесу безразлично смотрела в окно, оперевшись локтем о дверцу, наушники в ушах, взгляд — в никуда. Казалось, она вообще не слушает.       — Полный пиздец.       — Можешь кратко. Думаю, я пойму.       — Кратко… — Чонгук усмехается, потирая лицо ладонью. — Если кратко, то Юри не воровка. Деньги из сейфа вынес дядя. Ночью мы вернулись из «Эклипса» и услышали разговор Хосока со служанкой.       Тэхён слегка дёргается от удивления, хмурится, переваривая услышанное.       — Очень мило. А концерт в гостиной?       — Юри вела меня вниз, наткнулись на родителей. Мама, конечно, сразу кричать, а Юри разве промолчит? — риторический вопрос, ответ на который Тэхён только усмехнулся. — Вывалила сразу про дядю, про кражу и ещё пару ласковых словечек для каждого.       — И что теперь с Хосоком?       — Не знаю. Отец увел его на разговор. Понятное дело, что ему пиздец, отец поверил нам, да и по лицу Хосока сразу было понятно — он сдался.       — Вас на минуту не оставишь, — Тэхён качает головой. — За один день столько экшена.       — Я, честно говоря, будто во сне. Тупом кошмаре.       — А что за сладкие касания у вас с красной юбочкой?       Чонгук напрягается. Плечи поднимаются, пальцы сцепляются в замок.       — Никаких касаний, — отрезает он.       — Да расскажешь. — Тэхён не унимается, в голосе слышна лёгкая насмешка. — Позавчера ты ей чуть глотку не перегрыз за то видео, а сегодня уже «до встречи, котёнок». — Он чуть писклявит, изображая женский голос, и Чонгук закатывает глаза.       — Я не говорил «котёнок».       — Там было недалеко до этого. Тем более раз она тебя вела, да ещё и в твоей одежде… — Тэхён тянет паузу, красноречиво поднимая бровь. — Выполнил спор?       — Нет. Теперь мы друзья, блять… — Чонгук смеётся, но это больше похоже на смех психопата.       Тэхён отрывается от дороги, кидая быстрый взгляд на друга. В глазах неподдельное удивление.       — Чё? Друзья? — теперь и он смеётся, громко, раскатисто. — После того, как ты месяц охотился на её красную юбку?       Хесу напрягается на каждом слове. Она сидит недвигаясь, сжимая пальцы в кулак так, что на ладонях остаются полумесяцы от ногтей. В наушниках — тишина. Она так и не включила их, чтобы слышать. Чтобы ловить каждое слово, каждую интонацию.       Красная юбка. Спор. Месяц охоты.       Внутри всё сворачивается в мерзкий узел.       — Помолчи. — Чонгук трёт переносицу, устало, раздражённо. — Думаешь, я долбаёб?       — Именно — ты долбаёб.       Чонгук устало вытирает лоб рукой, потом снова трет переносицу, будто это может разогнать туман в голове.       — Я не могу с ней находится, понимаешь? Меня трясёт от ярости, и я не знаю почему. Она отдала ебаную камеру, оказалась невиновной в краже, а я не могу успокоиться. Хочется просто разорвать её, блять. — Он замолкает на секунду, собираясь с мыслями. Он никогда не был так откровенен с другом. — Но вчера я внезапно перестал злиться. Впервые просто пустота.       — Это любовь, друг.       — Хуёвь. — Чонгук отмахивается. — Она чокнутая.       — Да у тебя на роже написано: «Хочу её чпокнуть», — парирует Тэхён.       Чонгук молчит секунду. Потом выдавливает:       — Чпокнуть хочу. Отрицать не буду. Но это не любовь. Просто у меня почти уже закончились поводы злиться на неё.       Тэхён хмыкает, не отводя глаз от дороги.       — Ну да. Видео же забрал. Когда, кстати, покажешь? Я приду с попкорном и Чимином. — Тэхён впервые за эти дни хохочет искренне, по-настоящему. — Обещаем не дрочить на этот шедевр.       — Ой завали, Тэ. Если эта хуйня всплывет, я труп. В ваших бошках и так дряни навалом.       Тэхён хмыкает, но не спорит. У него и в крови достаточно дерьма, чтобы осуждать.       — А где Чимин, кстати?       — Блять, точно, надо ему набрать. Он вчера тоже был в дрова. — Чонгук задумывается на секунду. — Ну, я так понимаю, он остался с этой светленькой служанкой.       Тэхён после этих слов сразу поглядывает в зеркало заднего вида, проверяя, слышит ли Хесу. Она сидит всё так же — откинувшись на сиденье, взгляд в окно, наушники в ушах. Кажется, не слышит. Он всё равно понижает голос.       — Потише говори, а то малая потом устроит своему принцу за служанку.       Чонгук вздыхает, кивая.       — Да, я забыл.       Хесу смотрит в окно. Уши горят, в груди — пустота, смешанная с чем-то липким, едким, незнакомым. Она слышала всё. Каждое слово. Каждую интонацию.       «Чпокнуть хочу. Отрицать не буду».       Значит, та служанка — не просто «проблема». Не просто «воровка», которую он преследовал. Он хотел её, она привлекала его, как девушка и у них явно что-то было. Хесу откидывается на сиденье, отрываясь наконец-то от окна, закрывает глаза. Ей плевать на Чимина. Правда плевать. То, что между ними было — так, ерунда, флирт, игра. Он может спать хоть с каждой служанкой в этом городе, ей нет до этого дела.       Но почему-то внутри всё равно скребёт.       А Чонгук… Чонгук — другое. Он никогда не был её, даже не смотрел в её сторону, но эта дурацкая надежда, маленькая, глупая, жила где-то под рёбрами. И сейчас, когда она увидела их — его и ту служанку, в его одежде, с этим дурацким касанием пальцев, надежда рассыпалась в труху. Она зла. На Чимина за то, что он заставил её чувствовать себя особенной, а потом посмел остаться с другой. На Чонгука — за то, что он выбрал не её, даже не дав шанса. На себя — за то, что ей не всё равно.       Двойная игра. Два парня. Две ночи. Две другие девушки.       А она остаётся одна с этим дурацким чувством, которое некуда деть.

***

      Юри сидит на кухонном столе, болтая ногами — то ли от волнения, то ли от избытка эмоций, которые некуда деть. Пока Лина намывает посуду перед ней, Юри медленно возит полотенцем по тарелке, стараясь хоть чем-то помочь подруге, но все мысли заняты Чонгуком и их странной, невозможной ночью.       — Ну и вот, я вела его в его же дом, обнимала, знаешь, так близко… — голос Лины звучит мечтательно, хотя она сама этого, кажется, не замечает. — От него обалденно пахло, и боже… когда он оступался, приходилось ловить его крепче.       Лина почти краснеет, вспоминая, как ночью тащила пьяного Чимина. Кажется, у обеих подруг была неплохая тренировка рук. Но Юри, кажется, не слышит Лину. Когда светловолосая оборачивается, чтобы передать очередную тарелку, она слегка удивляется — девушка уставилась в одну точку, полотенце замерло в руке.       — Ты вообще слушаешь? — чуть громче говорит Лина.       Юри выныривает из ступора, моргает.       — Да, прости. И что было дальше?       Лина грустно вздыхает, снова отворачиваясь к раковине.       — Ничего. Плюхнулся на диван и уснул. — Она замолкает на секунду. — И на что я рассчитывала?       — Может, стоить посмотреть на других мужиков, а не на этих придурков? — Юри склоняет голову набок. — Ты хоть видела, как садовник на тебя пялится? Клянусь, он тебя мысленно уже в жёны взял.       — Дура, — Лина хмурится, вытирая последнюю тарелку. — Он не в моём вкусе. И вообще, он только по-английски говорит. Как я буду его понимать?       — Ну выучишь английский. Или язык жестов. — Юри хихикает, болтая ногами. — Зато он тебя любить будет, на руках носить. Не то что твой Чимин.       — Сказала та, что вылезла из постели мудака похуже Чимина.       — У нас ничего не было, — отрезает Юри, но щёки розовеют. — И вообще-то мы друзья.       — Ага. — Лина поворачивается к ней, скрещивая руки на груди. — Сама-то в это чушь веришь? Как до такого можно было дойти?       Юри пожимает плечами, отводя взгляд.       — Пусть так. Хотя бы без этих вечных криков и ссор.       — Друзья не целуются, деточка, — Лина подходит ближе, тычет в неё пальцем. — И не лапают друг друга. И не спят в одной кровати.       — Ну всё-всё! — Юри взмахивает руками. — Мне плевать на него. Злость ушла, и теперь я ничего не чувствую. Слишком много эмоций я на него потратила. Хватит с меня.       Лина только улыбается, качая головой. По Юри видно — думает только о нём. Вся её бравада лишь прикрытие для настоящих чувств. Но какими бы они ни были, Юри слишком упряма, чтобы признать это даже перед собой. На кухне повисает тишина, нарушаемая только звоном воды из крана. Лина закрывает кран.       — Ладно, — говорит она мягче. — Друзья так друзья. Но если он снова сделает тебе больно — я сама ему яйца отрежу.       Юри усмехается.       — В очередь.       Лина хихикает, оставляя последнюю тарелку в полке и вытирая руки о кухонное полотенце. Она поворачивается к Юри, опираясь бедром о столешницу, и в её глазах загорается тот самый огонёк — надежда, смешанная с детским нетерпением.       — Ты говорила со старушкой? — спрашивает она, чуть склонив голову. — Не вернёшься к нам?       Юри замечает, как Лина смотрит на неё: с такой теплотой и мольбой, будто её возвращение в этот дом она ждала больше, чем собственный день рождения. Больше, чем подарки и торт. Больше, чем что-либо.       — Да, заходила к ней, — Юри откладывает полотенце, перестаёт тереть и без того чистую тарелку. — Конечно, она хочет, чтобы я вернулась… — она замолкает на секунду, подбирая слова. — И я думала об этом. Вроде и обвинения сняли, и с Чонгуком… наладилось.       Она делает паузу, чувствуя, как внутри всё сжимается от одной только мысли о возвращении в этот дом. В его дом.       — В общем, не знаю, — честно признаётся она. — Боюсь пожалеть об этом.       Лина не даёт ей договорить. Она бросается вперёд, обхватывает подругу руками, прижимает к себе и начинает слегка покачивать из стороны в сторону.       — Пожа-а-алуйста! — тянет она, уткнувшись носом в плечо Юри. — Без тебя невыносимо, просто кошмар! — её голос становится чуть тише, почти заговорщицким. — Может, хозяин попросит прощения и снова даст тебе работу.       Юри замирает на секунду. Потом её лицо расплывается в саркастичной, едкой усмешке.       — Кто? — переспрашивает она, будто не веря своим ушам. — Этот индюк?       Она фыркает, запрокидывая голову, и смеётся.       — Ну если такое случится, я точно вернусь, — говорит она, качая головой. — Это будет просто невероятно. Чон Чольсу, который ползает перед бывшей служанкой на коленях и молит о прощении.       Она представляет эту картину — важный, напыщенный хозяин дома, который ещё утром смотрел на неё как на грязь, сейчас извиняется. Просит вернуться. Признаёт, что был неправ.       — Хотя, — Юри вздыхает, спрыгивая со стола, — даже если он извинится, я не уверена, что хочу возвращаться в этот цирк.       Лина грустно улыбается, но надежды не теряет. Она знает Юри — та говорит «нет», но внутри уже колеблется. И это главное. Лина хитро прищуривается, складывая руки на груди.       — Значит, так. Я объявляю голодовку. Прямо с завтрашнего утра. И буду страдать, и худеть, и сохнуть по тебе, пока ты не вернёшься.       — Ты? Голодовку? — Юри фыркает, выгибая бровь. — Да ты без еды и дня не протянешь.       — Ну и пусть! — Лина драматично хватается за сердце. — Умру красивой и голодной, зато с чистой совестью. А ты будешь виновата, поняла?       — Ладно-ладно, — Юри закатывает глаза, но улыбается. — Не умирай, куда ж я без тебя. Если Чольсу вдруг прозреет и станет человеком — я вернусь. Даю слово.       — Клянись! — требует Лина, протягивая мизинец.       — Клянусь, — серьёзно говорит Юри и сцепляет свой палец с её. — А если нет — пусть садовник заберёт тебя в свой гарем и заставит учить английский.       Лина бьёт её по плечу, и обе разражаются смехом — звонким, настоящим, выбивающим из груди остатки напряжения и страха.       — Сволочь ты, Юри, — шипит Лина.       — А ты наивная дурочка, — парирует та.

      Юри оставляет Лину с работой, обняв её крепко на прощание. Нужно возвращаться в приют — её действительно ждут там, но перед уходом девушку кольнуло кое-что ещё.       Сокджин.       Она давно не видела его. Он ничего не знал, сидя взаперти в своей комнате, и, вероятно, думал, что она забыла про него. Что сбежала, не попрощавшись, и теперь ей всё равно. Юри затормозила у выхода, резко развернулась и быстрым шагом поднялась на второй этаж. У двери Сокджина слегка замешкалась — сердце колотилось быстрее обычного, но всё-таки постучала.       Постучала так, как стучала только она. Не дожидаясь ответа, открыла.       Сокджин сидел у широкого стола, на котором аккуратными кучками были разложены разноцветные детальки лего. Над столом горела яркая тёплая лампа, выделяя из полумрака его сосредоточенное лицо. Он собирал что-то сложное — Юри не разбиралась в этом, но знала, как много это для него значит.       Его взгляд сразу бросился на девушку. Он не поверил своим глазам.       — Юри? — мужчина расцвёл улыбкой — искренней, тёплой, той самой, от которой у неё всегда оттаивало внутри. — Я уж думал, никогда больше не придёшь.       — Да щас, — Юри улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение уходит из плеч. — Так просто от меня не отделаешься!       Она подошла к нему, наклонилась и обняла, Джин даже опешил на секунду, но тут же обнял в ответ, осторожно, слегка робко. Юри отстранилась первой, садясь на край кровати.       — Я рад, что ты зашла, — сказал он, и в его голосе было столько тепла, что у неё защипало в глазах.       — Прости, — она отвела взгляд, теребя край одеяла. — Были причины, по которым пришлось уйти…       — Не объясняй, — мягко перебил Сокджин. — Сонг мне рассказал об этом недоразумении с деньгами.       Юри слегка удивилась, поднимая глаза.       — Вот же ж… Уже успел, — усмехнулась она. — Ну и хорошо. Не хотелось бы заново это всё вспоминать.       Сокджин кивнул, откладывая детальку лего в сторону.       — Я знал, что ты не брала, — сказал он просто. — С первого дня знал.       Юри почувствовала, как ком подкатывает к горлу. Она быстро заморгала, делая вид, что поправляет волосы.       — Спасибо, — выдохнула она. — Хоть кто-то тут верил в меня.       — Не только я, — Сокджин улыбнулся уголками губ. — Просто остальные… боялись признать.       Юри хмыкнула, но спорить не стала. Она знала, о ком он говорит. И не хотела сейчас думать об этом.       — Что собираешь? — спросила она, кивая на стол.       — Замок, — Сокджин оживился. — Хочу закончить до конца недели. Осталась только башня.       — Покажешь, когда доделаешь?       — Обязательно.       Юри улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и успокаивающее. Здесь, в этой комнате, с этим человеком, не нужно было ничего доказывать. Можно было просто быть. Сокджин помолчал секунду, перебирая детальки, а потом спросил, не поднимая головы:       — А что там у вас с Чонгуком? Всё решилось?       Юри напряглась.       — В каком смысле — решилось? — переспросила она осторожно.       — Ну, последнее, что я слышал, это ваши крики за стеной, — он поднял на неё глаза. В них не было осуждения, только любопытство. — А сегодня видел вас в окно вместе.       — Ох, Джин-и… — Юри выдохнула, отводя взгляд. — Это долгая история.       — А ты попробуй коротко, — улыбнулся он. — Я пойму.       Юри закусила губу.       — Мы… ну, мы теперь вроде как друзья, — выдавила она. — Всё. Точка.       — Друзья, — повторил Сокджин, — А у тебя лицо при этом красное, как помидор.       — Не красное! — Юри прижала ладони к щекам, чувствуя, как они горят. — Просто жарко здесь у тебя.       — Жарко, — согласился он, но в глазах было что-то похоже на… ревность? — Ну ладно, друзья так друзья. Главное, что не враги.       Юри хотела что-то сказать, огрызнуться, перевести тему, но слова застряли в горле. Потому что Сокджин смотрел на неё так, будто видел насквозь. И ей стало не по себе. Она резко встала, поправляя джинсы.       — Я ещё зайду, — сказала она, кивая в сторону двери. — Не скучай тут без меня.       Сокджин посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то тёплое и в то же время грустное — такое, от чего у Юри сжалось сердце. Что с ним сегодня такое?       — Я всегда скучаю, — ответил он тихо, и в голосе его звучала такая искренность, что она на секунду растерялась.       Он опустил взгляд на свои руки, перебирающие детальки, а потом снова поднял уже с другой интонацией, почти робкой.       — Юри, — начал он осторожно, будто боялся спугнуть. — Ты не думала… не хочешь вернуться? Сюда, в особняк?       Она замерла.       — Джин…       — Я знаю, знаю, что было много всего, — он заговорил быстрее, не давая ей перебить. — И ты злишься здесь на всех, и имеешь на это право. Но я скучаю по тебе. По тому, как ты заходишь без стука, как орёшь на весь коридор Сонгу, как рассказываешь свои безумные истории, пока я собираю это дурацкое лего. — он запнулся, сглотнул. — Просто… подумай, ладно?       Юри стояла, прижимаясь спиной к двери, и чувствовала, как горят щёки, как колотится сердце где-то в горле, как внутри всё переворачивается от его слов.       — Я подумаю, — сказала она тихо, почти шепотом. — Честно. Подумаю.       — Спасибо, — сказал он просто.       Юри кивнула, резко развернулась и вышла в коридор, хлопнув дверью громче, чем планировала. Прислонилась лбом к холодной стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       — Чёрт, — прошептала она. — Чёрт-чёрт-чёрт.       И закрыла глаза. Пришлось признать само себе, что этот разговор задел её больше, чем хотелось бы. За несколько встреч он уже так привязался, что говорит о том, что скучает? Или это просто из-за отсутствия хоть каких-то друзей в его жизни? Теперь задуматься о возвращении заставлял ещё один человек.

***

      Две недели в приюте пролетели как один день. Август — это месяц, в который приют начинает своё преображение перед осенними холодами. За неделю до последнего летнего месяца — генеральная уборка. Детишки, способные помочь, и все служащие приюта объединяются, чтобы навести чистоту во всех уголках здания, перестирать всё постельное бельё, перебрать кладовки и самые потайные ящики.       Следующим этапом идёт подготовка к неделе выпечки. Девушки и монахини собираются на просторной кухне, где начинается настоящее волшебство. Пышки, пончики с кремом, пироги с ягодами, пирожки с самой интересной начинкой и сахарные палочки — всё это готовится несколько дней подряд и в свежем виде продаётся на площади у приюта. А по завершении ярмарки все вырученные средства идут на закупку стройматериалов для утепления здания, замены хлипких оконных рам и прочие мелочи.       Юри и Чихё жужжали на кухне как пчёлки. Все в муке, в джеме, но радости от предстоящего события было больше, чем усталости. Закончив помогать, девушки умылись и по привычному плану направились с уже готовыми изделиями к площади, где мальчишки во главе с отцом Каном уже выставили ряды столов.       Понадобилось около получаса, чтобы расставить все угощения по «прилавкам». Юри любила ярмарку всей душой. Любила этот предвкушающий гул, когда первые покупатели только начинают подтягиваться, любила запах свежей выпечки, смешанный с утренней прохладой, любила, как светятся глаза детей, когда они считают выручку в жестяной банке.       — Ну что, красавицы, — отец Кан потирает руки, обходя столы. — В этом году у нас особенно богатый урожай пирогов. Чихё, ты с яблочным? Чудо как хорош!       Чихё краснеет от похвалы, поправляя кепку на голове.       — Я старалась, отец Кан.       — А ты, Юри? — он поворачивается к ней. — Где твой знаменитый пирог с корицей? Без него ярмарка не ярмарка.       — Всё под контролем, — улыбается Юри, кивая на самый центр стола, где возвышается её творение. — Этот пирог уйдёт первым, помяните мои слова.       — Самоуверенная, — ворчит старик, но в глазах его — гордость.       Первые покупатели появляются ближе к полудню. Кто-то берёт пончики, кто-то пирожки с вишней, детишки выпрашивают сахарные палочки. Юри работает за прилавком как заведённая — улыбается, отсчитывает сдачу, заворачивает выпечку в крафтовую бумагу. Чихё, стоящая за соседним столом, всё искала взглядом Тэхёна.

Три дня назад.

      Трава приятно щекотала затылок, солнышко пекло ноги. Чихё лежала на поляне во дворе приюта, читая книгу — держала её над головой, закрываясь от солнца. Роман, который она уже прочла два раза, снова увлёк её, и посторонний шум словно исчез, пока она не услышала покашливание где-то над собой. Она убрала книгу от лица и увидела букет цветов — ярко-розовых, большой кучей, словно одно сплошное пятно. Девушка быстро вскочила, и сердце пропустило удар.       Тэхён.       В этот раз — выспавшийся, без следов усталости, привычно прекрасно одетый. Светлая рубашка с закатанными рукавами, тёмные брюки, лёгкая щетина, которая ему невероятно шла. Он смотрел на неё чуть виновато, но с такой теплотой, что у неё внутри всё перевернулось.       — Привет, — первый нарушил тишину мужчина.       — Привет… — голос Чихё дрогнул. — Ты…       — Прости меня, — перебил Тэхён, не давая ей договорить. — Я пропал и в последний раз поступил некрасиво. — Он сделал паузу, будто собирался с духом. — Это тебе. Надеюсь, розовый тебе по вкусу.       Тэхён протянул букет, и щёки Чихё окрасились в цвет этих роз.       — Спасибо, — она приняла цветы, с диким удовольствием вдыхая их свежий, сладковатый аромат. — Они безумно красивые!       Она и не обижалась на Тэхёна. Тот поцелуй она готова была вспоминать с замиранием сердца хоть каждый день. Каждую ночь. Каждую свободную минуту.       — Ты приехал ради этого? — спросила она тихо, боясь услышать ответ.       — Да, — кивнул он. — Извиниться и увидеть тебя. Но я ненадолго. Работа ждёт, а я задержался в цветочном, выбирая самый лучший букет для тебя.       Чихё смутилась ещё сильнее. Пальцы теребили стебли, сердце колотилось где-то в горле.       — Может, заедешь вечером? — предложила она, надеясь, что голос звучит ровно.       — Не смогу, — Тэхён виновато улыбнулся. — Но готов в понедельник.       — Тогда приезжай лучше во вторник… — Чихё подняла на него глаза, робко, но с надеждой. — Утром будет ярмарка, и я… испеку сладостей.       Тэхён смотрел на неё долго, так, что она почти задохнулась от этого взгляда.       — Я заеду во вторник утром, — сказал он мягко. — И если хочешь — вечером.       — Хочу, — выдохнула она, не раздумывая.       — Договорились.       А сейчас она стояла за прилавком, раскладывая пирожки и то и дело поглядывая на дорогу. Высматривала чёрную машину, высокую фигуру, тёмные волосы. Поправив выпечку на подносе, она снова посмотрела на дорогу.       И на этот раз — увидела.       Чёрный автомобиль медленно подъехал к обочине, припарковался в тени старого дуба. Дверь открылась, и из неё вышел Тэхён — в той же светлой рубашке, с букетом в руках.       Снова цветы.       Чихё замерла, чувствуя, как сердце делает кульбит и останавливается где-то в районе пяток.       — Чихё, — позвала Юри, но она не слышала.       Она смотрела только на него. Тэхён шёл к ней через улицу, через толпу, через этот шум и гам — и весь мир будто сузился до одного человека. Тэхён остановился перед её столом, протягивая букет — на этот раз белые розы, нежные, почти прозрачные на солнце.       — Привет, — сказал он, улыбаясь той своей улыбкой, от которой у Чихё подкашивались колени.       — Привет, — выдохнула она, принимая цветы.       — Я обещал приехать, — его голос звучал тихо, только для неё. — Я всегда держу обещания.       Чихё смотрела на него и не могла надышаться. Рядом кто-то говорил, смеялся, звенели монеты в жестяной банке, но для неё существовал только он. Девушка отложила букет на соседний, уже опустевший столик, и потянулась за пакетом, чтобы положить пару кусочков пирога для Тэхёна.       — Эта прелесть для меня? — Тэхён кивнул на пирог в её руках, — Клянусь, это выглядит лучше, чем у Пэк Чонвона.       Он положил в банку с деньгами приличную стопочку купюр, даже не дожидаясь, когда она ответит. Чихё открыла рот, не зная, что сказать.       — Ты невозможный, — сказала она, протягивая ему пирог.       — Знаю, — ответил Тэхён.       Тэхён подмигивает Чихё — медленно, лениво, и девушка чувствует, как земля уходит из-под ног. А потом он берёт её руку, подносит к губам и целует — легко, почти невесомо, но так, что у неё внутри всё переворачивается.       — До вечера, — говорит он, отпуская её ладонь, и разворачивается, чтобы уйти.       Чихё смотрит ему вслед и чувствует, что готова улететь. Прямо сейчас. От этих жестов, от его голоса, от того, как он смотрел на неё — будто она единственная во всей этой толпе.       Юри, стоящая за соседним столом, не пропускает ничего. Она наблюдает за этой сценой с приоткрытым ртом, а когда Тэхён уходит, поворачивается к Чихё с таким выражением, будто у той выросла вторая голова.       — Ты общаешься с этим придурком?! — голос Юри срывается на высокие ноты. — Что это у вас за флирт такой?       Чихё вздрагивает от неожиданности, но продолжает улыбаться, глядя вслед удаляющемуся Тэхёну.       — Нормальный флирт, — пожимает она плечами. — Он просто приехал поздороваться.       — Поздороваться?! — Юри выходит из-за стола, вплотную приближаясь к подруге. — Чихё, ты что, с ума сошла? Это же Тэхён! Один из них! Из той же компании, что и Чонгук!       — Ну и что?       — Как «ну и что»?! — Юри всплёскивает руками. — Ты видела, как они живут? Как относятся к людям? Он разобьёт тебе сердце, Чихё! Эти богатеи только и умеют, что пользоваться и выбрасывать!       Чихё хмурится, прижимая букет крепче.       — Ты его не знаешь, — говорит она тихо, но твёрдо.       — А ты знаешь? — парирует Юри. — Вы виделись пару раз! Ты понятия не имеешь, что у него в голове!       — Зато я знаю, как он ко мне относится, — Чихё поднимает голову, встречая взгляд подруги. — Он приехал извиниться. Привёз цветы. Дважды. Он даже денег оставил больше, чем нужно…       Юри открывает рот, но Чихё не даёт ей сказать.       — И вообще, я уже взрослая, — голос её звенит, в нём только уверенность. — Я сама решаю, с кем мне общаться. Хочешь ругаться с богатеями — ради бога. Но не втягивай меня в это. Тэхён хороший. И я не позволю тебе говорить о нём гадости.       Юри замолкает. Смотрит на Чихё на её раскрасневшиеся щёки, на блестящие глаза, на то, как она вцепилась в букет так, будто он — единственное, что у неё есть.       — Он разобьёт тебе сердце, — тихо повторяет Юри, стискивая зубы от злости.       — Может быть, — пожимает плечами Чихё. — Но это моё сердце. И моё право рисковать им.       Повисает пауза. Покупатели шумят вокруг, дети бегают между столами, отец Кан громко расхваливает пироги.       Юри тяжело вздыхает, но продолжать спор с Чихё не решается. Она ей не мать, чтобы учить, да и учить нечему. Сама вляпалась похуже подруги.       Вечер наступает быстро — августовское солнце садится за горизонт, оставляя после себя розовато-лиловое зарево. Ярмарка потихоньку затихает, последние покупатели расходятся по домам, и Юри помогает отцу Кану собирать оставшуюся выпечку, чтобы отнести на кухню.       — Неплохо мы сегодня поработали, — довольно бормочет старик, подсчитывая выручку в жестяной банке. — Если так пойдёт и дальше, на окна точно хватит.       Юри улыбается, вытирая руки о фартук. Усталость приятная, мышцы ноют, но на душе тепло и спокойно. Она берёт поднос с последними пирожками и направляется к входу в приют. Внутри кухни уже суетятся монахини — моют посуду, раскладывают оставшиеся сладости по контейнерам, гремят кастрюлями. Юри ставит поднос на стол и присоединяется к Чихё, которая уже по локоть в мыльной пене.       — Устала? — спрашивает Юри, беря в руки мокрое полотенце.       — Есть немного, — признаётся Чихё, но глаза её всё ещё блестят. — Но оно того стоило.       Юри вдыхает, открывая рот, чтобы сказать что-то, но в этот момент дверь на кухню распахивается с такой силой, что она с грохотом ударяется о стену. На пороге стоит один из мальчишек — Юнý, кажется, тот самый, что всё утро бегал и приставал к покупателям. Он красный, запыхавшийся, глаза горят, а в руках он сжимает толстый конверт.       — Тётя Юри! — кричит он на всю кухню, так что все головы поворачиваются в его сторону. — Тётя Юри, там какой-то дядя! Он купил всё!       — Что — всё? — не понимает она, вытирая руки о полотенце.       — Всё, что осталось на улице! Все пирожки, все пышки, всё-всё! — мальчишка подбегает к ней, протягивая конверт. — Он сказал, что это за всё, и даже сдачу не взял! А здесь, тётя Юри, здесь так много денег!       Юри берёт конверт дрожащими руками. Вскрывает его, и бумажки высыпаются прямо на стол — крупные купюры, много, очень много. Намного больше, чем может стоить выпечка, которую не успели занести. Чихё ахает, зажимая рот ладонью. Одна из монахинь крестится. Отец Кан подходит ближе, надевает очки, пересчитывает.       — Господи Иисусе… — шепчет он. — Здесь же… здесь хватит на новый приют.       Юри чувствует, как внутри всё замирает. Она поворачивается к мальчишке.       — Юнý, ты видел этого дядю? Опиши его.       — Я не знаю, — мальчик пожимает плечами, пытаясь вспомнить. — Он был в капюшоне, лица не видно. Он хромал, тётя Юри. И ещё он был высокий.       Юри замирает.       В голове — щелчок. Как затвор фотоаппарата. Как удар молнии.       Хромота.       Высокий.       — Юри? — голос Чихё доносится будто издалека. — Ты чего? Ты побледнела.       — Ничего, — выдавливает она, но голос не слушается. — Я… я не знаю, кто это.       — Это несказанный дар, дети мои. Мы сможем даже новые учебники купить… — отец Кан поднимает глаза от денег.       Юри смотрит на конверт. На деньги. На то, как они блестят под тусклым светом кухонной лампы.       — Дар… — повторяет она, отходя в сторону. — Мне нужно отойти.       Она выходит из кухни на трясущихся ногах, прислоняется спиной к холодной стене в коридоре и закрывает глаза.       Чонгук.       Неужели это действительно он?       — Зачем ты это делаешь? — шепчет она в пустоту. — Зачем?