poisoned by your love

***

      — Тише ты, дура! — женский смех разносится по пустому, уже спящему коридору. Юри пытается идти ровно, но ноги заплетаются, и она то и дело натыкается на Лину, которая в ответ только сильнее хохочет, поддерживая подругу под локоть.       — Да я не могу успокоиться, как ты так врезалась? — Лина почти задыхается от смеха, вытирая выступившие слёзы, и это ещё сильнее смешит Юри, потому что заразительный смех подруги действует лучше любого алкоголя.       — Кхм, кхм.       Легкое покашливание и смех мгновенно затихает, будто кто-то нажал на кнопку «стоп» на пульте. Девушки поднимают головы и видят его. Чонгук стоит в проходе между гостиной и коридором, скрестив руки на груди и склонив голову набок. Он явно зол — это видно даже в полумраке, потому что его глаза, кажется, горят чем-то красным. Юри чувствует, как её весёлое настроение куда-то улетучивается, сменяясь неприятным холодком где-то в животе.       — Привееет, — пьяно тянет она, надеясь, что улыбка и эта дурацкая интонация смогут разрядить обстановку.       — Ты ничего не потеряла? — голос Чонгука звучит ровно, чересчур спокойно.       — Да вроде нет, — Юри лезет в сумочку, пытаясь сделать вид, что она сосредоточена и серьезна, и нащупывает там новый телефон — тот самый, который он подарил ей несколько дней назад. — Телефон, кошелёк, помада…       — Я про страх, блять! — повышает тон Чонгук, и его голос мгновенно отрезвляет. — Почему трубки не поднимаешь?!       Юри тыкает пальцем по кнопке телефона, но экран остаётся чёрным, никак не реагируя на её нажатия. Она вертит его в руках, нажимает ещё раз — ничего.       — Упс… — она поднимает на него виноватый взгляд, растягивая губы в извиняющейся улыбке. — Он разрядился.       — Хозяин, не злитесь… — вставляет Лина, делая шаг вперёд, будто пытаясь прикрыть подругу собой. — Это я потащила её в «Эклипс». В следующий раз мы честно-честно вам позвоним, даже если телефон сядет. Честное слово.       — Давай без «хозяин», — отрезает Чонгук, и его взгляд смягчается ровно настолько, чтобы Лина не испугалась окончательно. — И я не злюсь. Марш в комнату.       Лина не заставляет себя просить дважды. Она хватает Юри под локоть, намереваясь утянуть подругу в их спальню, подальше от этих тяжёлых, прожигающих глаз, но Чонгук останавливает их одним коротким, холодным:       — Ко мне в комнату.       Лина замирает на месте, переводит взгляд на подругу, потом на Чонгука, потом снова на подругу. Она выпускает руку Юри, кивает ей едва заметно и быстрым шагом скрывается в коридоре, оставляя их вдвоём. Юри стоит посреди гостиной, чувствуя, как алкоголь медленно выветривается из головы, а вместо него приходит осознание того, что сейчас будет серьёзный разговор. Очень серьёзный. И, судя по его глазам, неприятный. Она подходит к нему ближе, нерешительно, но с той лёгкой, пьяной смелостью, которая появляется только после пары коктейлей и долгого вечера, полного смеха и танцев. Она касается пальчиком его пресса, чуть выше кубиков, и чувствует, как он напрягается под её прикосновением.       — Ты злишься? — спрашивает она, заглядывая в его глаза снизу вверх.       — Совсем немного, — отвечает он спокойно. — Пойдём наверх.       Шаг у Чонгука широкий, привычный, и Юри идёт немного позади, разглядывая его широкую спину и пару пятен от татуировки, которая слегка выглядывает на трапеции — чёрные линии, такие знакомые, уже привычные. В комнате девушка по-хозяйски плюхается на кровать, даже не стесняясь, роняет одну туфельку с ног — туфля падает на пол с глухим стуком, и Чонгук, вздохнув, присаживается перед ней на корточки, хватая вторую лодыжку и аккуратно снимая вторую туфлю. Его пальцы скользят по её щиколотке, задерживаются на икре, слегка сжимая.       — Ноги холодные, — он ведёт ладонью выше, доходя до ляжки, и продолжает тише, почти ворчливо, как заботливый, но вредный старик. — Осень уже, а ты таскаешь эти короткие юбки.       Юри действительно замёрзла: икры покрылись мурашками, пальцы на ногах онемели от холода, но смех с подругой как-то притупил это чувство, и дорога до особняка показалась больше весёлой, чем холодной. Она пожимает плечами, пытаясь не обращать внимания на его пальцы, которые всё ещё гладят её кожу.       — Других нет, — говорит она просто.       — Носи свои джинсы, — советует он.       — Ну это же клуб, — возражает Юри, хотя сама понимает, что звучит неубедительно. — Какие там джинсы?       — Обычные, — его ладонь продолжает поглаживать её бедро, такое холодное под его горячей рукой. — А не этот разврат.       — Напоминаю, что на этот разврат ты купился с первой секунды, — парирует она.       — Неправда, — он качает головой, и незаметно улыбается. — Со второй.       Чонгук встаёт и плюхается рядом с Юри на кровать, быстро притягивая девушку к себе лицом к лицу, так, что они чувствуют дыхание друг друга.       — И вообще, мы это не обсуждаем, — добавляет он и сразу целует, просто чтобы вспомнить этот вкус, и получает ещё что-то ягодное, сладкое, кажется, блеск для губ, который она нанесла перед выходом и который теперь остаётся на его губах липким следом.       — Чонгук… — она мнётся, перебирая пальцами край его футболки. — Можно вопрос?       — Можно, — он смотрит на неё внимательно.       — Почему ты… ну… — она запинается, не зная, как сформулировать, чтобы не звучало слишком глупо. — Почему ты не предлагаешь больше близости? Ну, этого… ну…       — Секса? — договаривает за неё Чонгук, и Юри кивает, чувствуя, как щёки заливаются краской.       — Решил послушать сестру Толстушку, — отвечает он с абсолютно серьёзным лицом, и она на секунду даже верит, прежде чем понимает, что он издевается.       — Болтун, — Юри смеётся, толкая его в плечо. — Ну скажи честно, почему.       — А ты хочешь этого?       — Я первая спросила! — возмущается она, уклоняясь от прямого ответа, потому что сама не знает, что ответить.       — Из-за тебя, — наконец говорит он. — Ты же боишься любых касаний, которые интимнее обычных. Дрожишь, зажимаешься. Когда скажешь, что хочешь — я возьму.       — Звучит отвратительно пошло! — выдыхает Юри, закрывая лицо руками, потому что от его слов у неё внутри разгорается пожар, а она ещё не научилась это контролировать.       — Отвратительно? — он усмехается, мягко отводя её руки от лица. — Тебе напомнить, как ты связала меня трусиками, раздела и ласкала? Или как кончила на моих коленях на кухне?       — Прекрати! — Юри подаётся вперёд и кусает Чонгука за ключицу — не сильно, но достаточно, чтобы он охнул и отстранился.       — Айщ! — он трёт укушенное место. — Не кусайся!       — А ты не говори такие вещи!       Оба успокаиваются. Смотрят друг на друга — долго, не отрываясь, а потом их носы почти касаются, и дыхание смешивается в этом маленьком, тесном пространстве между ними, становясь общим.       — Но честно сказать… — Юри замирает, собираясь с духом, и её шепчет, так тихо. — Мне было приятно. Очень.       — Я сделаю ещё приятнее, когда будешь готова.       Они лежат в тишине, какой-то по-домашнему правильной, когда не нужно ничего говорить, чтобы чувствовать друг друга. Юри устроилась у него на груди, её пальцы лениво перебирают край его футболки, и Чонгук гладит её по спине.       — Чонгук, — тихо зовёт она.       — Мм?       — Ты правда испугался? Ну, когда мы не брали трубку.       — А ты думала, я просто так ору?       — Ну, ты часто орёшь просто так, — она поднимает голову и смотрит на него. — Это один из твоих талантов.       — Очень смешно, — он щипает её за бок, и она взвизгивает, пытаясь увернуться. — В следующий раз, когда ты не ответишь на сообщение больше часа, я приеду в «Эклипс» с обыском.       — Че? — она приподнимает бровь. — Вызовешь спецназ?       — Если потребуется. У меня есть знакомые в полиции. Не все, правда, хорошие, но для такого дела сойдут.       — Ты ненормальный, — Юри смеётся, качая головой.       — Обещай, — шепчет он ей в макушку. — Что будешь отвечать. Даже если просто смайлик. Даже если «отвали, я занята». Просто чтобы я знал, что ты живая там.       — Обещаю, — тихо отвечает она, и чувствует, как его рука на её спине сжимается крепче, будто она только что подписала контракт, который нельзя разорвать.       — И телефон заряжать.       — И телефон заряжать.       — И не теряться в клубах.       — А вот это уже перебор. Я буду теряться, если захочу.       — Тогда я установлю на тебя маячок, — заявляет он с видом человека, который не шутит, но при этом улыбается так, что трудно понять, врёт он или говорит правду.       — Ты не посмеешь.       — Посмею. У меня есть связи в спецслужбах.       — Только что были знакомые в полиции, а теперь уже спецслужбы?       — Я быстро расту в должности.       Она смеётся, утыкаясь носом ему в шею, и он чувствует, как её губы шевелятся, произнося что-то неслышное, но не спрашивает, что именно. Просто обнимает крепче и закрывает глаза, думая о том, что, кажется, начинает привыкать к этому — к её смеху, к её теплу, к её запаху.       — Чонгук, — она вдруг поднимает голову и смотрит на него с тем выражением, которое он уже научился распознавать как предвестие какого-нибудь неудобного вопроса.       — Что? — он настораживается, но виду не подаёт.       — Можно спросить ещё кое-что? Личное.       — Ты уже спрашиваешь, — усмехается он. — Спрашивай.       — У тебя… ну… — она отводит взгляд, уставившись куда-то ему в ключицу. — Много было девушек? До меня.       Чонгук молчит секунду, обдумывая ответ. Соврать? Сказать, что она единственная, что никого до неё не было, что она особенная? Это было бы легко. И глупо. Потому что она не поверит.       — Много, — отвечает он честно, без прикрас. — Очень много.       Юри кивает, и он чувствует, как она напрягается, будто готовится к удару.       — Но все они были только для секса, — добавляет он, и её глаза округляются.       — Только для секса?       — Только, — подтверждает он. — Я не спал с ними в одной постели после. Не покупал им телефоны и не ставил на заставку их фотографии.       — А что ты с ними делал? — спрашивает она с любопытством так, будто она сама не знает, хочет ли знать ответ.       — Трахал и уходил, — говорит он просто, без тени смущения. — Иногда они уходили сами. Я даже имён не запоминал. Если честно, многих до сих пор не вспомню, даже если увижу на улице.       — Жесть, — тихо говорит Юри.       — Знаю, — кивает он, не оправдываясь. — Я был мудаком. В смысле, ещё большим мудаком, чем сейчас.       — А сейчас ты меньший мудак?       — Ну немножко, — он улыбается, и она не может удержаться от ответной улыбки, хотя пытается сделать строгое лицо.       — И сколько их было? Примерно.       — Я не считал. — он честно пытается вспомнить, но лица сливаются в однородную массу, безликую и неважную. — Много. Я же говорю. Но ни одной из них я не дарил цветы и не ждал посреди ночи, когда она придёт. Ни одной не показывал свои татуировки и не рассказывал про отца. Ни одной не позволял спать в своей постели каждую ночь.       — А мне позволяешь.       — А тебе позволяю, — подтверждает он. — И не только это. Я вообще тебе много чего позволяю. Например, кусаться и обзываться. Это вообще эксклюзив.       — Какой ты щедрый, — фыркает она.       — Знаю, — он притягивает её ближе и целует в макушку.       Она молчит, обдумывая его слова, и он чувствует, как постепенно уходит напряжение из её плеч, как она расслабляется, доверяясь ему. Они уже почти уснули — Чонгук чувствует, как сознание уплывает куда-то в тёплую, тягучую темноту, дыхание Юри на его груди становится ровным и глубоким, и он думает, что ещё пара минут — и он провалится в сон. Но не тут-то было.       — Чонгук, — снова зовёт она, вырывая его из сна.       — Мм? — мычит он, даже не открывая глаз.       — А у твоих бывших… ну, которые до меня… грудь была большая?       Чонгук замирает. Открывает глаза. Смотрит на неё — она лежит, уткнувшись носом ему в плечо, и в её голосе слышится такое искреннее, детское любопытство, что он не знает, то ли смеяться, то ли стонать от бессилия.       — Юри. — Голос у него хриплый, сонный, с нотками отчаяния. — Половина третьего ночи.       — И что? — она поднимает голову и смотрит на него с видом человека, которому этот аргумент кажется совершенно неубедительным. — Я просто спросила.       — Ты просто спросила, — повторяет он, проводя ладонью по лицу. — Господи, какие вопросы…       — Ну интересно же! — она приподнимается на локте, и её волосы падают на плечи, щекочут его грудь. — Ты же говорил, что у тебя их было много. Я просто хочу понять, какой у тебя типаж.       — Типаж? — он приподнимает бровь, и в его голосе проскальзывают нотки веселья, несмотря на поздний час. — Какой ещё типаж?       — Ну, предпочтения. Вкусы. — она жестикулирует свободной рукой, пытаясь объяснить. — Может, ты любишь высоких блондинок с большой грудью?       — Юри, — он берёт её за руку и опускает обратно на кровать, чтобы она перестала размахивать. — Я сейчас сплю с тобой. Маленькой, тёмненькой и с грудью… — он делает паузу, оценивающе глядя на вырез её футболки, — вполне себе нормальной.       — Нормальной?! — она обиженно надувает губы. — Это всё, что ты можешь сказать?       — Хорошей, — исправляется он, начиная понимать, что это ловушка. — Отличной. Великолепной.       — А у них была больше?       — Откуда я помню? — он почти вздыхает, но сдерживается, потому что знает: если покажет раздражение или скажет правду, она начнёт задавать ещё больше вопросов. — Я не измерял.       — То есть ты не сравнивал?       — Сравнивал что?       — Ну… грудь?       — Юри! — он поворачивается к ней всем телом, обхватывает её за талию и притягивает к себе, чтобы она наконец успокоилась и перестала задавать эти дурацкие вопросы. — Мне нравится то, что есть. Поняла?       — Поняла, — бормочет она, утыкаясь носом ему в ключицу, и он чувствует, как её губы трогает улыбка.       — И вообще, — добавляет он, уже закрывая глаза, — если ты не заткнёшься, я начну задавать встречные вопросы. Например, сколько у тебя было парней до меня.       — Ноль, — тут же отвечает она.       — Вот видишь. Вопросы кончились. Спи.       — А задницы большие были?       — Юри!       — Ладно-ладно, молчу.       Она замолкает, и в комнате снова становится тихо — только их дыхание и шелест одеяла, когда она устраивается поудобнее.

***

      — Стой, Юри, — Чонгук напоследок притягивает её к себе, и они замирают в дверях его комнаты, словно школьники, которые не могут расстаться даже на несколько часов, даря друг другу быстрые, смазанные чмоки — в губы, в щёку, в уголок губ, куда придётся, лишь бы продлить это мгновение.       Чонгук ещё сонный, в одних боксёрах стоит, прислонившись плечом к косяку, волосы растрёпаны, глаза щурятся от света ламп. Он провожает уже собранную и одетую в форму Юри. После того, как она однажды попалась в коридоре в пижаме и получила нагоняй от Сонга, теперь берёт форму с собой, чтобы утром идти по коридору будто бы от Ёнсу, будто бы уже была у старушки, а не в постели Чонгука.       — Всё, иди в комнату, — шепчет Юри, разрывая поцелуй и упираясь ладонью ему в голую грудь. — Не свети причиндалами.       — Ты там уже всё видела, — усмехается он.       Юри смущается на долю секунды: видела и трогала, и воспоминания об этом заставляют её щёки гореть, хотя она изо всех сил делает вид, что ничего такого не произошло.       — Ну и что? — она вздёргивает подбородок, пытаясь вернуть себе привычную дерзость. — Я почти не смотрела… Давай топай.       Чонгук ещё разок целует её, и когда она наконец отстраняется и делает шаг в сторону лестницы, он слегка шлёпает её по попе, чисто по-хулигански, просто чтобы она знала, что он смотрит.       — Чонгук, — раздаётся грозно за спиной.       Он оборачивается и видит отца. Чольсу стоит в коридоре в халате, с очками на носу, и смотрит на сына с таким выражением, будто только что застал его за чем-то постыдным. Впрочем, так оно и есть.       — Что? — бросает Чонгук, даже не думая оправдываться.       — Есть хоть кто-то в моём окружении, кого ты не трахал? — голос Чольсу сочится сарказмом. — Секретарша, служанка, стюардесса…       — Я не трахал стюардессу, — перебивает Чонгук с ленивой, ядовитой усмешкой. — Зато ту из отдела аналитики парочку раз.       Чольсу открывает рот, чтобы что-то сказать, но Чонгук уже разворачивается, собираясь уйти, и бросает через плечо:       — И служанку, кстати, тоже нет.       — Стоять, — рявкает Чольсу.       Чонгук тормозит. Нехотя, едва сдерживая раздражение, но останавливается, потому что знает: если не остановится сейчас, отец будет преследовать его до конца дня.       — Завтра я организовываю ужин в честь предвыборной кампании, — говорит Чольсу, и его тон становится деловым, почти официальным, будто он на совещании, а не в коридоре собственного дома в халате и тапочках. — Важные люди придут семьями, парами. Моя семья должна выглядеть идеально. Ты понял? И-де-аль-но.       Чонгук молчит, скрестив руки на груди, и ждёт, когда отец перейдёт к сути.       — Приведи с собой женщину, — продолжает Чольсу. — И оденься прилично.       — Обязательно женщину? — переспрашивает Чонгук, хотя уже знает ответ.       — Обязательно, — отрезает Чольсу. — И не какую-нибудь проститутку.       — Мне есть с кем прийти, — уверенно говорит Чонгук.       — Я надеюсь, — бросает Чольсу и, не прощаясь, разворачивается и уходит в свою комнату, оставляя сына одного в коридоре.

***

      Юри несётся по коридору первого этажа, не разбирая дороги, и на полном ходу почти сносит Лину с ног — та едва успевает ухватиться за стену, чтобы не рухнуть на пол вместе с тряпкой и ведром.       — Куда ты? — Лина заранее испугалась, потому что буквально два дня назад Сонг бегал за Юри по всему дому с криками «стой, паршивка» за разбитую кружку, и этот кошмар ещё не выветрился из её памяти. — Сонг за тобой бежит?!       — Нет! — Юри дышит часто-часто, щёки раскраснелись, глаза горят так, будто она выиграла в лотерею. — Ты не поверишь!       — Ну что? Что? — Лина уже забыла про ведро, про тряпку, про Сонга — всё её внимание сейчас принадлежит подруге, которая прыгает на месте, как пятилетний ребёнок перед походом в зоопарк.       — Завтра будет ужин! — выпаливает Юри, едва сдерживаясь, чтобы не закричать на весь коридор. — Сюда придут всякие богатые шишки, важные люди, вся эта публика. Хозяин сказал Чонгуку прийти с женщиной, и он сказал… — она делает драматичную паузу, наслаждаясь моментом, — что придёт со своей девушкой!       «Мне есть с кем прийти» — так ведь он сказал?       Лина замирает. Переваривает услышанное. А потом её лицо расплывается в улыбке такой ширины, что, кажется, сейчас треснет пополам.       — Ахуеть! — вырывается у неё, и это слово звучит особенно громко, особенно ярко, потому что Лина редко матерится, но общество Юри и ситуация в целом требуют чего-то более сильного, чем простое «ничего себе». — Он покажет тебя всем как свою девушку! Официально! При всех этих важных людях!       Девушки визжат на весь первый этаж от переполняющих их эмоций.       — Я с ума сойду! — Юри хватается за голову, но в этом жесте нет отчаяния — только предвкушение и лёгкая, почти приятная паника. — Мне даже пойти не в чем, понимаешь? Совсем не в чем! У тебя есть в долг?       — Прости, милая, — вздыхает Лина, и её энтузиазм немного угасает, потому что правда бьёт по карману. — Мы в прошлый раз всё потратили, ты же помнишь.       — Тогда я займу у Ёнсу, — перебивает Юри, и в её голове уже щёлкает переключатель, выстраивая план. — То есть попрошу зарплату немного раньше. Она не откажет, я уверена. Бабуся у меня добрая, когда не ворчит.       — Ты будешь самая красивая среди этих зазнаек, — Лина берёт подругу за плечи и смотрит ей прямо в глаза. — Клянусь. Я тебя накрашу, причёску сделаю, выберу платье… Айщ, будешь как невеста.       — Эй, — Юри смущённо отводит взгляд, потому что слово «невеста» звучит слишком громко, слишком серьёзно для того, что между ними происходит. — Притормози. Пока что я ещё не собираюсь замуж.       — А тебя спрашивать не будут, — хмыкает Лина с видом бывалого знатока богатых обычаев. — У них всё сразу и само происходит. Ну, у богатых. Ты ж теперь почти из этой тусовки.       — Ну… — Юри задумывается, и её лицо становится мечтательным, почти отстранённым, будто она уже видит себя в платье, в туфлях, с Чонгуком под руку. — Сначала повстречаемся, а потом…       Она не договаривает, потому что мысли уносятся куда-то далеко, в будущее, которого она боится и ждёт одновременно. Лина смотрит на неё и улыбается — тепло, чуть грустно, потому что знает, как легко разбиться о богатую стену, но не хочет портить подруге этот момент.       — Ладно, — Юри трясёт головой, выныривая из транса. — Я побежала к бабусе. Надо просить зарплату, пока она не уснула.       — Беги, беги, — машет ей Лина, и когда Юри уже скрывается за поворотом, добавляет ей вслед, едва сдерживая смех: — Невеста!       Юри влетает в комнату Ёнсу без стука — как всегда, как привыкла, как будто это её собственная бабушка сидит в кресле у окна, а не строгая госпожа, которая когда-то пыталась научить её этикету. Старушка поднимает голову от книги, поверх очков смотрит на раскрасневшуюся, запыхавшуюся девушку и откладывает чтение в сторону, понимая: просто так Юри не прибегает. Если прибежала — значит, случилось что-то важное. Юри садится на полу перед креслом Ёнсу, поджав под себя ноги, и нервно теребит край своей формы.       — Бабусь, — начинает Юри и замолкает, потому что слова застревают в горле, а щёки предательски розовеют.       — Что стряслось, деточка? — Ёнсу склоняет голову набок. — Опять кружку разбила? Или Сонга довела до инфаркта?       — Да нет, он жив. — Юри отводит взгляд, уставившись куда-то в узор ковра. — Я… мне нужна ваша помощь. Ну, точнее, совет. И немного денег.       — Ого, — Ёнсу приподнимает брови. — Прямо в такой последовательности? Сначала совет, потом деньги?       — Ну… — Юри мнётся, перебирая пальцами ворсинки ковра. — Может, наоборот? Я не знаю. Я вообще ничего не знаю.       — Рассказывай, — Ёнсу убирает книгу окончательно и подаётся вперёд, давая понять, что всё её внимание сейчас принадлежит только этой взлохмаченной, смущённой девушке на полу.       — У нас с Чонгуком… — Юри замолкает, собираясь с духом, и выдыхает тяжело: — Всё хорошо. Ну мы… встречаемся и… ну в общем всё наладилось.       Ёнсу молчит, только кивает, и этот простой жест даёт Юри смелость продолжать.       — Я подслушала, — признаётся она и тут же добавляет торопливо, будто оправдываясь: — Ну, не специально. Просто Чольсу с Чонгуком громко говорили. Ну и хозяин сказал. О том, что завтра будет какой-то важный ужин, и Чонгуку нужно прийти с женщиной. И он сказал, что придёт со своей девушкой.       — Со своей девушкой, — медленно повторяет Ёнсу, и в её глазах загорается тёплый, лукавый огонёк. — Значит ты официально его девушка?       — Бабусь! — Юри шлёпает ладонью по полу, но удержать улыбку не может. — Ну вы же понимаете.       — Понимаю, — кивает Ёнсу, и её улыбка становится шире. — Просто хочу услышать это от тебя.       — В общем, — Юри краснеет, но продолжает, упрямо подняв подбородок, — мне нужно платье. Потому что в джинсах и кедах на такой ужин не ходят, а других вариантов у меня нет. Я хотела попросить зарплату чуть раньше, ну, чтобы купить что-то приличное.       Ёнсу смотрит на неё долго, внимательно, и Юри чувствует, как под этим взглядом её щёки горят всё сильнее.       — Деточка, — наконец говорит старушка, и в её голосе нет привычного ворчания — только тепло и что-то ещё, от чего у Юри перехватывает дыхание. — Ты даже не представляешь, как я ждала этого момента.       — Чего? — удивляется Юри.       — Чтобы ты пришла ко мне с таким лицом, — Ёнсу протягивает руку и гладит её по голове, путаясь в непослушных прядях. — Влюблённая, счастливая, немного напуганная. Таким и должно быть лицо девушки, которая собирается на свидание. Особенно если это свидание — целый светский ужин, где будет полгорода.       — Я не напуганная, — возражает Юри, но голос дрожит, и они обе знают, что это неправда. — Конечно, нет, — усмехается Ёнсу. — Ты сама храбрость. Но платье тебе нужно, это правда.       Старушка кряхтит, поднимается с кресла и идёт к своему старому, резному комоду, где в шкатулке хранит деньги «на чёрный день», как она всегда говорит. Юри остаётся сидеть на полу, обхватив колени руками, и чувствует себя маленькой девочкой, которая ждёт чуда.       — Держи, — Ёнсу возвращается и протягивает ей конверт — плотный, увесистый, явно с суммой побольше, чем обычная зарплата. — Этого должно хватить и на платье, и на туфельки, и на то, чтобы сделать причёску у мастера, а не в мыле на кухне.       — Бабусь, это слишком много, — шепчет Юри, глядя на конверт. — Я не могу…       — Можешь, — твёрдо говорит Ёнсу, опускаясь обратно в кресло. — Это не подарок. Это инвестиция.       — Во что? — не понимает Юри.       — В моё спокойствие, — старушка улыбается, и в этой улыбке столько тепла, что Юри чувствует, как слёзы всё-таки катятся по щекам. — Я хочу, чтобы ты выглядела так, как ты заслуживаешь. Как королева. Чтобы все эти напыщенные важные люди увидели, что мой внук выбрал не просто девушку, а самую лучшую. И чтобы твоя свекровь, — она делает паузу, и Юри открывает рот, чтобы возразить, но Ёнсу поднимает руку, останавливая её, — чтобы твоя будущая свекровь подавилась своим высокомерием.       — Бабуся! — выдыхает Юри сквозь смех и слёзы одновременно.       — Что «бабуся»? — притворно строго спрашивает Ёнсу. — Я вообще-то ваша главная фанатка! А теперь иди. Иди, выбирай платье. И запомни: никаких дырявых штанов, никаких кед, никаких кепок. Ты должна выглядеть так, чтобы он язык проглотил, когда тебя увидит.       Юри встаёт с пола, сжимая конверт в руках, и порывисто обнимает старушку — так крепко, что та охает, но не отталкивает, только гладит её по спине шершавой, морщинистой ладонью.       — Спасибо вам, — шепчет Юри ей в плечо. — За всё.       — Иди уже, — голос Ёнсу чуть дрожит, хотя она старается этого не показывать. — А то разревусь тут с тобой, как девчонка.       Юри отстраняется, вытирает слёзы тыльной стороной ладони и, кивнув на прощание, почти выбегает из комнаты. А Ёнсу остаётся сидеть в кресле, смотреть на закрытую дверь и улыбаться — той самой улыбкой, которую она прятала от всего мира долгие годы, но сейчас, наедине с собой, позволила себе её подарить.

***

      Чихё возвращается в приют с магазина, тяжело дыша от быстрой ходьбы и прижимая к груди пакет с книгами. Она была там одна — без Юри, без Толстушки, просто бродила между стеллажами, вдыхая запах типографской краски и старой бумаги, и чувствуя, как на душе становится чуть спокойнее. Карманные деньги за подработки она копила долго — месяц, а может, и больше, складывая монетки в старую жестяную банку из-под печенья. А ещё взяла пару тысяч из той стопки, что оставил ей Тэхён. Брать не хотела — внутри всё сжималось от мысли, что она пользуется его деньгами, что она такая же, как те, кто только и ждёт подачек. Но кто спрашивал? Книги стоили дорого, а ей так хотелось прочитать ту новую, про которую говорили в автобусе девчонки.       Она вошла в комнату, не ожидая ничего необычного — тишина, полумрак, только лампа на столе горит тусклым жёлтым светом. И замерла. Пакет с книгами выпал из рук, ударился об пол с глухим стуком, но она не обратила внимания. На полу, прямо посреди комнаты, лежал Тэхён. Окно было открыто — видно, залез через него, как делал уже много раз, когда приходил к ней ночью. Но сейчас его лицо было бледным, слишком бледным, губы посинели, а глаза — полуприкрытые, с почти не видными зрачками смотрели в потолок, не видя ничего.       — Тэхён? — голос Чихё дрогнул, превратившись в тонкий, испуганный писк. Она опустилась на колени рядом с ним, потрясла за плечо, но он не реагировал — только дышал тяжело, прерывисто, будто воздух застревал в лёгких и не хотел выходить обратно. — Тэхён! Что с тобой? Тэхён, проснись!       Слёзы хлынули сами собой, застилая глаза, и она не вытирала их — только трясла его, звала, хваталась за его холодные пальцы, которые безвольно лежали на полу. Она не знала, что делать — вызвать скорую? Позвать на помощь? Но телефон есть только у старших, а руки не слушаются, в голове одна мысль, липкая и страшная: он умирает. Прямо сейчас. Прямо здесь. И она ничего не может сделать.       — Чихё? — голос Толстушки раздался из коридора, и Чихё вздрогнула всем телом, обернувшись к двери. — Я шла поболтать о твоих покупках, а тут… — Толстушка замерла на пороге, увидев парня на полу, и её лицо, обычно такое доброе и улыбчивое, вдруг стало каменным, серьёзным, почти страшным. — Боже. Детка, отойди. Сейчас же.       Она отодвинула Чихё в сторону легко, почти невесомо, и опустилась на колени рядом с Тэхёном. Её руки — пухлые, тёплые, привыкшие к тесту и кастрюлям — вдруг стали быстрыми, уверенными, почти профессиональными. Она повернула его голову набок, проверила дыхание, пощупала пульс на шее.       — Передозировка, — сказала она коротко, только констатация факта, от которой у Чихё подкосились колени.       — Откуда ты… — начала Чихё, но Толстушка перебила её:       — Не сейчас. Держи его голову набок, я скоро вернусь.       Чихё кивнула, ласково схватив лицо любимого. Толстушка вернулась через несколько минут — с тазиком холодной воды, чистыми полотенцами и небольшой аптечкой, которую Чихё раньше никогда не видела. В этой аптечке, среди бинтов и зелёнки, лежали ампулы с прозрачной жидкостью и шприцы — не те, которыми делают прививки, а тонкие, с длинными иглами.       — Что это? — спросила Чихё, глядя на ампулы расширенными от страха глазами.       — Его спасение, — коротко ответила Толстушка, опускаясь на колени рядом с Тэхёном. — Препарат, который блокирует действие опиатов. Если он ввел героин или что-то подобное — это его спасёт.       Она взяла ампулу, вскрыла её, набрала жидкость в шприц — движения быстрые, отработанные, будто она делала это сотни раз. И, наверное, так и было. Только не с чужими — с одним-единственным, чьё лицо до сих пор стояло перед глазами, стоило закрыть их.       — Помоги мне, — сказала Толстушка, обращаясь к Чихё. — Закатай ему рукав. Выше. Локоть должен быть свободен.       Чихё дрожащими пальцами принялась скатывать рукав его футболки, и внутри у неё всё сжалось, когда она увидела его руки. Вены — не такие, как у обычных людей, не ровные синие линии под кожей, а какие-то избитые, воспалённые, со следами старых уколов, которые ещё не успели зажить, и свежих — красных, опухших. Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота, и зажмурилась на секунду, чтобы не разреветься. Не сейчас. Она успеет поплакать потом, когда он будет в безопасности.       — Не бойся, — сказала Толстушка, заметив её состояние. — Сейчас ему станет легче.       Она нашла вену — не с первого раза, игла скользнула, и Тэхён дёрнулся, застонал, но не открыл глаза. Второй раз — удачнее. Толстушка медленно ввела препарат, и они замерли обе, глядя на его лицо, в ожидании хоть каких-то изменений.       — Если это передозировка, он должен… — начала Толстушка и не договорила.       Тэхёна резко скрутило. Его тело выгнулось дугой, он закашлялся — глухо, надрывно, и Толстушка вовремя подхватила его, переворачивая на бок, чтобы он не захлебнулся. Чихё, не успев испугаться, схватила тазик, который принесла Толстушка, и подставила ему под лицо — вовремя. Тэхёна вырвало — темной, тяжёлой жидкостью, пахнущей горечью и чем-то химическим, от чего у самой Чихё запершило в горле.       — Это хорошо, — сказала Толстушка, и её голос звучал спокойно, почти буднично, хотя руки слегка дрожали. — Организм очищается. Налоксон вытесняет наркотик из рецепторов. Теперь его стошнит, возможно, не один раз. Но главное — зрачки.       Она откинула влажные волосы с его лба и поднесла руку к его глазам, приподнимая веко.       — Были узкие, как точки, — объяснила она Чихё, показывая на его зрачки. — Это верный признак. А теперь…       Она замолчала, и Чихё увидела, как зрачки Тэхёна начинают расширяться, возвращаясь к нормальному размеру. Сначала медленно, будто нехотя, потом быстрее, и вот уже в них снова можно было увидеть глубину — ту самую, в которую она проваливалась каждый раз, глядя в его глаза.       — Расширяются, — выдохнула Толстушка, и в её голосе впервые за всё это время проскользнуло облегчение. — Значит, всё правильно. Он выкарабкается.       Толстушка поднялась с пола, тяжело опираясь на колени, и покачала головой.       — Тебе повезло, что отец Кан и матушка уехали. Если бы кто-то увидел…       — Откуда ты знаешь, что делать? — тихо спросила Чихё, глядя на неё снизу вверх. — Откуда ты знаешь про это всё?       Толстушка молчала долго — так долго, что Чихё уже решила, что не ответит. А потом села на край кровати, положила тяжёлые руки на колени и заговорила — медленно, будто вытаскивала каждое слово из самой глубины.       — У меня был парень, — начала она, и её голос стал каким-то другим — не тем, которым она ругала Юри за разбитые колени или ворчала на мальчишек за испачканные джинсы. — Молодой, красивый. Я его любила. Думала — навсегда.       Чихё слушала, не дыша.       — Он тоже начал с лёгкого — травка, таблетки. А потом пошло тяжелее. Я не сразу поняла. А когда поняла — было поздно. Он умер у меня на руках. Прямо так же, на полу, в нашей общей комнате. Я не смогла его спасти. Не знала как. Не умела.       Толстушка замолчала, и в этой тишине было столько боли, что Чихё почуствовала, как у неё самой сжимается сердце.       — Поэтому я и пришла сюда, — продолжила Толстушка, обводя рукой комнату, стены, распятие над кроватью. — В монастырь. Подумала — если не смогла спасти его, помогу другим. Или хотя бы не дам им пропасть. Глупо, наверное.       — Не глупо, — прошептала Чихё. — Это… это очень не глупо.       Они помолчали ещё немного, глядя на Тэхёна, который лежал с закрытыми глазами, дыша ровно, но всё ещё бледный, всё ещё чужой, будто его душа где-то далеко, и она ещё не решила, возвращаться или нет.       — Я люблю его, — вдруг сказала Чихё, и эти слова вырвались сами собой. — Знаю, что глупо. Знаю, что он опасен. Что он может меня погубить или сделать такой же. Но я не могу его оставить. Я пробовала. Не получается.       Толстушка посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.       — Значит, будешь страдать, — сказала она просто. — С ним. За него. Только помни: если он не захочет сам — ты ничего не сделаешь. Сколько бы ни любила. Сколько бы ни плакала. Здесь только клиника.       — Он захочет, — ответила Чихё, и в её голосе было столько уверенности, что Толстушка не стала спорить. — Он должен захотеть. Я сделаю всё, чтобы он захотел.       Толстушка только вздохнула, поднялась с кровати и направилась к двери.       — Я принесу ещё воды и полотенце. И смену одежды, эта вся в поту. А ты пока… — она обернулась на пороге, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское. — Ты пока посиди с ним. Подержи за руку. Иногда это помогает больше, чем любые лекарства.       Она вышла, и Чихё осталась одна с Тэхёном — на полу, в тишине, нарушаемой только его тяжёлым дыханием. Она взяла его руку, холодную и безжизненную, и прижала к своей щеке, закрыв глаза.       — Не умирай, — прошептала она. — Пожалуйста. Не умирай, милый. Я не переживу этого. Я правда не переживу.