poisoned by your love

***

Чонгук поднимается на второй этаж быстрым, почти бесшумным шагом, стараясь не стучать ботинками. Ему нужно срочно найти Юри. Просто увидеть её. Убедиться, что она здесь, что она в порядке после всей этой суеты с полицией. Он идёт к комнате бабушки, туда, где его ждут или, по крайней мере, надеется, что ждут. Стучит коротко и заходит, не дожидаясь ответа. Ёнсу сидит в своём кресле, в очках, с книгой на коленях — кажется, не читает, а просто смотрит в одну точку, задумавшись о чём-то своём. — Бабушка, — говорит Чонгук, оглядывая комнату. — Юри уже ушла? — Ушла, — Ёнсу поднимает на него взгляд поверх очков. — Сказала, что хочет тебя встретить, и ушла вниз. Ты разве не видел её? — Нет, — он хмурится, потому что действительно не видел. — Она что-то говорила? Куда-то собиралась? — Нет, — Ёнсу качает головой. — Просто сказала, что хочет тебя увидеть, и ушла. А ты, я смотрю, её не застал. — Не застал, — он проводит рукой по волосам. Чонгук садится на край кровати, теребя край покрывала, и Ёнсу смотрит на него внимательно, изучающе. — Ну и как у вас? — спрашивает она мягко. — Всё нормально? — Мы… ну, мы вместе, — говорит он, и слова даются ему с трудом, будто он признаётся в чём-то постыдном. — В смысле, я и Юри. Встречаемся. — Это я уже поняла, — Ёнсу приподнимает бровь. — Ты думал, я слепая? Я видела, как ты смотришь на неё. И как она на тебя. Только слепой не заметил бы. — Ну вот, — он пожимает плечами, не зная, что ещё добавить. — Вместе. Всё. — Всё? — Ёнсу подаётся вперёд. — Просто «встречаемся» и «всё»? А где подробности? Где «она такая удивительная», «я без неё не могу», «мы собираемся пожениться»? Что за скупость, Чонгук? — Бабушка! — он почти краснеет от слов бабушки и отводит взгляд. — Мы только начали. Не надо меня хоронить раньше времени. — Я не хороню. Я интересуюсь, — парирует Ёнсу. — Ты мой внук, я имею право знать, с кем ты собрался связывать свою жизнь. — Я не сказал «связывать жизнь». Я сказал «встречаемся». — А какая разница? — старушка отмахивается. — Всё к этому идёт. Если ты до сих пор не понял, что эта девушка — лучшее, что с тобой случалось, то ты глупее, чем я думала. Чонгук молчит, потому что спорить с бабушкой бесполезно — она всегда права, и он это знает. Она видит его насквозь, как никто другой, и её слова попадают прямо в цель, даже когда он не готов их слышать. Кажется его стены разрушены этими двумя женщинами, и назад уже не построить. — С ней сложно, — наконец говорит он, и в этом признании — вся суть их отношений, вся их бесконечная борьба, в которой он никак не может победить, но и проигрывать не собирается. — Она… другая. Не такая, как все. Иногда даже не знаю, зачем ввязался в это. — Ты поэтому её и любишь, — спокойно замечает Ёнсу. — Я не говорил, что люблю. — А это и не надо говорить. Это видно. Чонгук открывает рот, чтобы снова возразить, но не находит слов: самый последний кирпичик его стены только что упал. Бабушка смотрит на него с таким теплом, почти материнским, от которого у него внутри покалывает. — Я наслышана о твоих косяках, Чонгук, — говорит она. — И про спор тот знаю. И про то, как ты к ней относился сначала. Ты думаешь, я не замечаю? Я всё вижу. Просто молчу, потому что надеюсь, что ты сам вырастешь. — Бабушка… — Дай договорить, — она поднимает руку, останавливая его. — Ты мне как сын. Я тебя растила, я тебя люблю, я за тебя молюсь каждую ночь. Но если ты обидишь эту девочку — я буду на её стороне. Понял меня? Не на твоей. На её. Чонгук смотрит на неё и не знает, плакать ему или смеяться. Бабушка — маленькая, хрупкая, с седыми волосами и морщинистыми руками, и говорит такие слова, будто собирается воевать, а не сидеть в кресле с книжкой. — Ты серьёзно? — спрашивает он. — Абсолютно, — кивает Ёнсу. — Эта девочка вернула мне радость. Она врывается в мою комнату без стука, ставит дурацкую музыку, заставляет меня танцевать. Знаешь, когда я в последний раз танцевала? Когда твой дед был жив. Сто лет назад. А она — раз! — и я снова чувствую себя молодой. Так что да. Если ты сделаешь ей больно — я вышвырну тебя из этого дома как половую тряпку. Вместе с твоим папашей и всей вашей гордостью. Чонгук не выдерживает и смеётся громко, искренне, запрокидывая голову. Он давно не смеялся так, по-настоящему. — Бабушка, вы с ней спелись, — говорит он, вытирая выступившие слёзы. — Два сапога пара. Каких фразочек ты от неё нахваталась! Косяки, папаша… Мне теперь от вас двоих не спрятаться. — И не прячься, — наставляет Ёнсу, поднимая палец. — Терпи. Ты мужчина, ты сильный. А мы слабые женщины, нас нужно жалеть и любить. — Слабые? — он приподнимает бровь. — Вы? С ней? — Ну, может, не очень слабые, — усмехается старушка. — Но ты нас хотя бы уважай. И не делай глупостей. — Постараюсь, — обещает он. — Не обижу. — Вот и молодец, — Ёнсу гладит его по руке. — А теперь иди. Найди её. Чонгук кивает, выходит из комнаты бабушки и направляется вниз, к комнате прислуги. Он стучит негромко, Юри ведь не одна в комнате и есть вероятность, что кто-то уже спит. Дверь открывается через пару секунд, и на пороге появляется Лина. Она смотрит на него, и её лицо мгновенно становится напряжённым — глаза округляются, щёки розовеют, она поправляет выбившуюся прядь, и вообще выглядит так, будто что-то скрывает. — Ой, хозяин, — выдыхает она, и голос у неё на полтона выше обычного. — Добрый вечер. — Позови Юри, — говорит Чонгук, даже не пытаясь улыбнуться. Ему не до этого. — Ей плохо, — Лина отвечает слишком быстро, и он сразу понимает: она врёт. Или не совсем врёт, но точно что-то скрывает. — Она уже спит. — Плохо? — он делает шаг вперёд, и Лина инстинктивно отступает, но не пускает его внутрь. — Дай войти. — Нет! — она выставляет руку вперёд, будто это может его остановить. — Нельзя. У неё… — Лина мнётся, подбирает слова. — У неё месячные! И вообще она злая и уставшая! И не хочет никого видеть. Особенно вас. Чонгук смотрит на неё с недоумением. Значит реально ПМС? Девушки обычно действительно злые или просто без настроения в такие дни. — Боже, да я просто поздороваюсь, — он пытается обойти её, но Лина двигается следом, загораживая проход. — Не надо! — она уже почти кричит. — Утром поздороваетесь. Или вечером. Или вообще когда она сама захочет. А сейчас — доброй ночи! И прежде чем Чонгук успевает сказать хоть слово, дверь захлопывается прямо перед его носом. Он стоит в коридоре, глядя на деревянную поверхность, вместо которой ещё секунду назад было испуганное лицо Лины, и чувствует, как внутри него закипает злость и одновременно какое-то глупое, беспомощное бешенство. — Твою мать, — шепчет он в пустоту. Он пишет ей уже после душа. ❤️: Доброй ночи, солнышко. Я зайду завтра после работы. Он смотрит на экран, ждёт, надеется — но ответа нет. Засыпает Чонгук быстро, день действительно выдался тяжёлым, и усталость взяла своё, выключив сознание раньше, чем он успел додумать, что скажет ей завтра. А Юри видит сообщения только утром. Они висят на экране блокировки — два уведомления, коротких и таких пустых для неё, что от них становится только больнее. Она не читает их до конца, просто смахивает, оставляя в пустоте. Плакать уже не хочется — слёзы закончились ещё ночью. Но поток мыслей остановить невозможно, они крутятся в голове, как заевшая пластинка. Ну конечно, не так стыдно выйти с той женщиной на ужин, чем со служанкой без рода и статуса. Собственная наивность удивляет её сейчас — как она могла так глупо повестись на его слова? Пелена счастья оказалась толще разума, заставив забыть о том, кто он и кто она. Паршивый день, вместивший в себя два предательства — одно на виду, другое за закрытой дверью, от которого у неё до сих пор ноет в груди.

***

Джин ходит из стороны в сторону по комнате. Он не может найти себе места: то подходит к окну, то возвращается к кровати, то снова идёт к двери, останавливается, прислушивается к шагам в коридоре, и снова начинает мерить комнату из угла в угол, как зверь в клетке. Ночью он почти не спал, только под утро его сморило, и организм, утомлённый вчерашней ссорой, отключился окончательно, но ненадолго. Он проснулся с первыми лучами солнца, и с тех пор всё внутри него сжимается и разжимается в такт беспокойным мыслям. Она придёт? Не придёт? Вчера Юри ушла, не дав ему договорить, оставив его на коленях посреди комнаты с чувством, что он только что потерял что-то важное, что не успел удержать. Стук в дверь раздаётся звонко, но не так, как постучала бы Юри: у неё всегда был свой, особенный ритм, который он выучил наизусть за эти недели: два быстрых, пауза, ещё один, чуть громче. Этот же стук был вежливым, выверенным, без всякой дерзости — и Джин сразу понимает, кто это. Он торопливо садится в коляску, поправляет плед на коленях, одёргивает рубашку, проводит ладонью по волосам, чтобы выглядеть так, будто он не метался по комнате как умалишённый, а просто сидел и ждал. — Господин Ким, разрешите? — раздаётся голос Сонга, и Джин выдыхает. — Входи, — отвечает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без той дрожи, которая всё ещё сидит где-то в горле. Сонг приоткрывает дверь, входит и аккуратно прикрывает её за собой — привычный жест, отработанный до автоматизма, как и всё, что он делает. Он всегда выглядит одинаково: безупречный, невозмутимый, с идеально зачёсанными волосами и лёгкой усталостью в глазах, которая появляется после долгих лет работы в этом доме. Он знает, что вчера произошло что-то важное, но не спрашивает. — Где она? — сразу спрашивает Джин. — Ты её позвал? — Позвал, — кивает Сонг, делая шаг ближе. — Сказала, что заканчивает на кухне и поднимется. Просила передать, чтобы вы ждали. — Спасибо, — говорит он тихо. — Ты можешь идти. Сонг поклонился, развернулся и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Он был единственным человеком, который знал тайну Сокджина. Джин помнил тот день, когда подозвал его к себе, когда заключил эту маленькую сделку: Сонг станет его «сиделкой» за отдельную плату, будет выполнять личные поручения и, естественно, хранить главную тайну всей жизни. Сонг согласился не раздумывая. Не от жалости и не от сочувствия, а потому что действительно считал Джина хорошим человеком, попавшим в чудовищную ситуацию, и хотел помочь. Плюс, конечно, неплохая сумма, которая стала хорошей прибавкой к его скромной зарплате дворецкого. И тайну эту он нёс как свою собственную — ни разу не проговорился, ни разу не дал повода усомниться в своей преданности. Поэтому Джин доверял Сонгу безоговорочно, как, наверное, не доверял никому из своей семьи. Он остаётся один, в привычной коляске, с привычным видом больного и беспомощного в том образе, который он создавал годами, который стал его второй кожей. С каждой минутой внутри нарастает напряжение, и он почти слышит, как тикают часы на стене, отсчитывая секунды до её прихода. Стук раздаётся снова спустя, кажется, минут двадцать на этот раз громче. Джин выпрямляется, поправляет воротник рубашки, проводит ладонью по волосам, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Дверь медленно открывается, и на пороге появляется Юри с уставшим лицом и красными, чуть припухшими глазами, которые она явно пыталась скрыть, но у неё не получилось. Она выглядит так, будто не спала всю ночь, как и он сам, и Джин чувствует небольшой укол вины. Юри входит в комнату, закрывает за собой дверь. Она останавливается у порога, не решаясь сделать шаг вперёд, и смотрит на него, на коляску, на плед… И ему хватает наглости снова сесть в неё? — Привет, — Джин первым нарушает тишину. — Я рад, что ты пришла. Юри молчит. Стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на него самым холодным взглядом. — Я хотел поговорить о вчерашнем, — продолжает он, — Ты быстро ушла, а я даже не успел ничего сказать. Ты не против, если мы… поговорим? Она всё ещё молчит. — Юри? — Встань, — говорит она наконец слегка грубо. — Если хочешь со мной разговаривать — встань с этого кресла. Джин вздыхает. Он понимает — она злится, она имеет право злиться, и никакие слова сейчас не будут иметь веса, если он продолжит сидеть в этой дурацкой коляске, притворяясь тем, кем не является. Он откидывает плед, поднимается. Теперь они стоят друг напротив друга — без барьеров, без фальшивых инвалидных кресел, без лжи. — Юри, прошу, не уходи из особняка, — говорит он, делая шаг к ней. — С какой это стати? — она не отступает, но и не приближается, держит дистанцию, которая кажется ему непреодолимой. — Ты нужна мне, — он подходит ближе, протягивает руку и осторожно касается её щеки, но Юри отворачивается, уходя от прикосновения, и его пальцы повисают в воздухе. — Как воздух нужна… Я не могу без тебя. — Навещай меня в приюте. В чём проблема? Ты ведь, как выяснилось, ходишь. — Ты же понимаешь, что я не могу выйти, — тихо говорит он, опуская руку. — Не могу. Пока не могу. — Значит, я не могу остаться, — отрезает Юри и уже разворачивается, собираясь уйти. — Всё? — Постой… — он срывается с места и встаёт перед ней, загораживая дорогу, и его движения такие быстрые, такие уверенные, что она на мгновение теряется. — Юри, останься. Пожалуйста. Я сделаю всё, что захочешь. Всё, что скажешь. Только не уходи. И прежде чем она успевает что-то ответить, он опускается на колени — прямо перед ней, на ковёр, в своей идеально выглаженной рубашке, с мольбой в глазах. Он смотрит на неё снизу вверх, как на божество, и осторожно касается её живота, уткнувшись лбом в мягкую ткань формы. Юри замирает. Ей становится безумно неловко: взрослый мужчина, почти тридцатилетний, стоит перед ней на коленях уже второй раз и смотрит так, будто она — любовь всей его жизни, будто она — единственное, что у него есть. Но какая тут любовь? Она едва знает его, как оказалось. Они просто друзья. Вернее, были друзьями, пока он не раскрыл свою ложь. А теперь она не знает, кто он и что между ними, и эти колени, эта мольба, это прикосновение — всё это кажется ей неправильным. — Встань, Джин, — говорит она, и её голос дрожит. Он не слушает. Обхватывает её одной рукой за талию, прижимается щекой крепче и замирает, чувствуя, как она дышит, как её сердце бьётся где-то над ним. — Встань, — повторяет она твёрже. — Я сказала — встань. Он поднимает на неё взгляд — влажный, просящий, с надеждой, которая не угасает, даже когда она отворачивается. Юри вздыхает, собирает волю в кулак и кладёт ладонь ему на макушку — не ласково, скорее от непонимания того, что ей делать. — Я зайду немного позже, — говорит она, отступая назад, и её пальцы соскальзывают с его головы. — Нужно будет кое-что обсудить. Она больше ничего не говорит и выходит, оставив Джина одного на коленях посреди комнаты. Он смотрит на закрытую дверь и чувствует, как внутри него разгорается надежда. Она обещала вернуться. Значит, разговор состоится. Значит, она не уйдет? Джин поднимается с колен, садится на край кровати, закрывает лицо руками и замирает. Какой же болван.

***

Чонгук извёл себя за этот долгий рабочий день. Он ездил по объектам, осматривал площадки, подписывал бумаги, но все его мысли были только в телефоне. Только в этом чёртовом чате с Юри, который она благополучно игнорировала всё утро. До обеда она ещё читала его сообщения — он видел эти две синие галочки, которые издевательски светились на экране, а после и вовсе перестала заходить. Экран оставался пустым, без единого уведомления, без единого намёка на то, что она вообще помнит о его существовании. Что не так? Настолько занята? Опять попала в какую-то передрягу с Линой? Или он что-то не то сказал вчера? Или, может, у неё действительно месячные, как сказала Лина, и она просто злая и уставшая? Вариантов было куча, но ни один не имел обоснования. Он перебирал их в голове, как чётки, пытаясь найти тот единственный, который объяснил бы её молчание, но всё тщетно. Последний объект Чонгук даже не осматривал. Просто подписал бумажку о принятии, не глядя, и рванул в особняк, оставив прораба с открытым ртом. Терпение лопалось, голова была забита Юри так плотно, что он даже забыл о чёртовом ужине отца. Он вспомнил о нём только когда свернул к особняку и увидел ряды дорогих машин, припаркованных у ворот: сверкающие спорткары, идеальные премиум-седаны, даже несколько внедорожников, которые явно не для города, а для статуса. Гости уже прибыли — все эти важные люди, с которыми ему придётся улыбаться, пожимать руки и делать вид, что он рад их видеть, когда внутри него всё кипит от беспокойства. Чонгук выдохнул, поправил галстук, провёл ладонью по волосам и вошёл в особняк. В холле было шумно: слышались голоса, смех, звон бокалов. Гости толпились в гостиной, и он сразу увидел несколько знакомых лиц: старых партнёров отца, их жён в дорогих платьях, каких-то чиновников, которых он видел на фотографиях в новостях. Воздух был густым от запахов дорогих духов, виски и шампанского, смешивающихся в один ком, от которого начинала болеть голова. — Чонгук-и! — сладко потянула женщина средних лет, подходя к нему с распростёртыми объятиями. Она была в ярко-красном платье, с идеальной укладкой и бриллиантами в ушах, которые сверкали при каждом её движении. — Вырос-то как! Жених! А я помню тебя ещё совсем маленьким, ты бегал по этому дому с машинками… — Здравствуйте, — он вежливо поклонился, пожал руку её спутнику — высокому мужчине с сединой на висках и тяжёлым взглядом, который оценивающе скользнул по нему. — Рад видеть вас обоих. Он говорил правильные слова, улыбался правильной улыбкой, но взгляд его уже скользнул дальше — по залу, по лицам, по мелькающим фигурам прислуги. Где она? Он ждал, что увидит её среди слуг — в форме, с подносом, где-то у стенки. Она ведь должна была помочь с обслуживанием — все служанки были задействованы. Но Юри не было. Он провёл взглядом по чёрным фартукам и белым передникам — Лина, Джули, ещё две незнакомые девушки, которых наняли на подработку. Ничего. Ни одной знакомой походки вразвалочку, ни одного непослушного пучка, из которого вечно лезут пряди. Он перехватил бокал с шампанским, сделал глоток и двинулся вглубь гостиной. Кланялся на автомате, кивал, улыбался. Но его глаза работали как сканер: Где ты, чёрт возьми? Отец перехватил его взгляд у камина, нахмурился, но Чонгук сделал вид, что не заметил. Он отступил к стене, оказавшись рядом с колонной, откуда открывался обзор на весь зал и, главное, на дверь, ведущую в крыло прислуги. Если она выйдет оттуда, он увидит первым. Или если спустится с лестницы — тоже. Но проходили минуты, бокал опустел, а Юри не появлялась. Зато появилась Джеми. Она возникла будто из ниоткуда, вся в чёрном, облегающем, с глубоким вырезом и разрезом до бедра. Светлые волосы волнами спадают на оголённые плечи, на шее поблёскивает тонкая цепочка с кулоном-каплей. Она плывёт к Чонгуку с уверенностью женщины, которая привыкла получать то, что хочет, и никогда не слышала слова «нет». — Котик, я тебя искала. Ты прячешься? Она не спрашивает разрешения, а просто берёт его под руку, прижимается плечом к его боку, проводит пальцами по его рукаву, поправляя несуществующую складку, и смотрит на него снизу вверх с той самой улыбкой, от которой у него когда-то подкашивались колени. — Джеми, не сейчас, — цедит он сквозь зубы, пытаясь аккуратно освободиться, но она держит крепко, и её пальцы скользят по его предплечью, задерживаясь на сгибе локтя. — А когда? — она смеётся, и несколько гостей оборачиваются на звук. — Ты сегодня такой напряжённый. Расслабься. Она тянется к его галстуку, поправляет узел — жест слишком интимный для публичного места, почти собственнический. Чонгук перехватывает её запястье, мягко, но твёрдо отводит руку. — Я сказал — прекрати. Её глаза сужаются, но улыбка не сходит с губ. Она не привыкла к отказам. И это только раззадоривает её. — Ты всё такой же, — мурлычет она, не отпуская его, прижимаясь ещё плотнее. — Ничего не изменилось, да? — Изменилось, — отрезает он. — Всё изменилось. В десяти метрах от них, напротив, стоит Хесу. Она пришла с Чимином — тот уже увлечён беседой с каким-то партнёром отца, а она осталась предоставлена сама себе, с бокалом шампанского в руке, которое она уже не пьёт, а просто держит, сжимая хрусталь. Хесу в нежно-розовом платье, с идеальной укладкой и бриллиантовыми серёжками — подарком отца на совершеннолетие. Она должна была блистать, и она блистает. Но сейчас всё её внимание приковано к одной точке в зале. К Чонгуку. И к той блондинке, которая виснет на нём как пиявка, не замечая, что он её отталкивает. Или делая вид, что не замечает. Внутри всё закипает, эта ревность, острая, как нож, режущая изнутри. Она уже видела, как к нему липнут другие. Но эта… эта ведёт себя так, будто имеет на него право. Будто он её собственность. А он? Он терпит. Не отталкивает окончательно. И это хуже, чем если бы он целовал её в ответ. — Сука, — шепчет Хесу одними губами, делает глоток и чуть не давится — шампанское кажется горьким, как желчь. Хесу переводит взгляд на Чимина, который всё ещё увлечён разговором, и внутри неё разливается что-то похожее на стыд. Она здесь с ним. Он любит её. А она не может отвести глаз от Чонгука. — Детка, ты в порядке? — Чимин внезапно оказывается рядом, кладёт руку ей на талию, заглядывает в глаза. — Ты побледнела. — Всё хорошо, — она выдавливает улыбку, чувствуя, как его пальцы сжимаются на её талии. Такие тёплые, заботливые. — Просто душно. Чимин кивает, верит, но она не чувствует себя последней дрянью. Он не заслуживает этого. Ни её мыслей о другом, ни её ревности к тому, кто даже не смотрит в её сторону, но Хесу всё равно жмётся к Чимину, потому что и его отпустить сил нет. А Чонгук тем временем сканирует зал в который раз. Гости, гости, гости. Слуги, слуги, слуги. Но Юри нет. Ни в форме, ни без формы. Исчезла. Провалилась сквозь землю. — …а потом он сказал, что я слишком независимая, представляешь? — щебетала Джеми, не нуждаясь в ответе. — Как будто это плохо. Я вот считаю, что мужчина должен уметь принимать женщину такой, какая она есть. Ты согласен? — М-м-м, — промычал Чонгук, не слушая. — Чонгук, ты меня слушаешь? — Джеми надула губы, дёрнула его за рукав. — Да-да, — отозвался он, не глядя на неё. — Независимая, всё понимаю. Она продолжила говорить, теперь о своей поездке на Мальдивы, о том, как загорала на яхте и пила коктейли с ананасом. Гости шумели. Гул голосов нарастал, смешивался со звоном бокалов, со смехом, с обрывками фраз о биржевых индексах и новых контрактах. Кто-то громко рассказывал анекдот, кто-то спорил о политике, кто-то обсуждал последнюю коллекцию какого-то кутюрье. Всё это сливалось в единый, монотонный гул, который давил на виски, заставлял глаза слезиться. Чонгук зажмурился на секунду. Голова шла кругом. Гул нарастал, становился невыносимым, как зубная боль, от которой не спрятаться. — Чонгук, дорогой, ты такой бледный, — Джеми коснулась его щеки, и он вздрогнул, отшатнувшись. — Ты заболел? Хочешь, я провожу тебя наверх, отдохнёшь немного? — Нет, — отрезал он резче, чем хотел, и увидел, как она обиженно поджала губы. Он не договорил мысль. Потому что внезапно — гости замолчали. Все. Разом. Словно кто-то нажал на кнопку «пауза». Смолкли голоса, замерли бокалы на полпути ко рту, даже струнный квартет в углу, кажется, притих. Тишина — такая резкая, такая оглушающая после получасового гула — ударила по ушам. Все головы повернулись в одну сторону. Наверх. Чонгук открыл глаза. Она стояла на верхней площадке лестницы. В нежно-голубом шёлковом платье, которое струилось при каждом движении, переливалось в свете люстр, как водная гладь в солнечный день. Тонкие бретельки открывали ключицы — изящные, хрупкие, присыпанные лёгким сиянием, которое подхватывало свет и отражало его маленькими искрами. Талия… такая тонкая, что, казалось, её можно обхватить одной рукой, плавно переходила в юбку, которая падала мягкими волнами до самого пола, но при каждом шаге открывала разрез — высокий, смелый, до середины бедра, обнажая стройную, загорелую ногу на долю секунды. Волосы распущенные, уложенные крупными, небрежными волнами, падали на плечи, подчёркивая линию шеи, спадали на спину мягким водопадом, переливаясь тёмным шоколадом в свете люстр. Лёгкий макияж, розовые румяна, едва заметный блеск на губах — ни грамма вульгарности, только подчёркнутая, природная красота, о которой раньше он даже не догадывался. Она выглядела так, будто сошла с обложки глянцевого журнала, будто не она всегда бегала по коридору в драных джинсах и кепке. Богиня. Не иначе. Чонгук забыл, как дышать. Он смотрел на неё — на ту, которую ждал, на ту, которую искал глазами среди толпы слуг, на ту, которую боялся потерять, и не верил, что это реальность. Что она здесь. Что она спускается к нему. Что это его девушка, его Юри, его солнышко — сейчас сияет ярче всех этих бриллиантов и люстр вместе взятых. Она шла медленно, грациозно, держа спину ровно, как учила Ёнсу. Её взгляд скользнул по залу, остановился на нём — всего на секунду, но в этом взгляде было столько всего, что он не успел прочитать. Он уже сделал шаг ей навстречу, но замер, потому что взгляд его скользнул левее. И мир рухнул дважды. Она шла не одна. Под руку её держал Сокджин. Сокджин, блять. В идеальном чёрном смокинге, с бабочкой, с идеально зачёсанными волосами — он шёл. Не в коляске. А шёл — на своих двоих, уверенно, плавно, поддерживая Юри под локоть, как и подобает кавалеру. Его шаги были твёрдыми, ровными, даже без хромоты. Он спускался по мраморным ступеням, и его ноги двигались так естественно, будто он делал это всю жизнь. Чонгук перестал дышать окончательно. В голове — белый шум, такой громкий, что он не слышал собственных мыслей. Он смотрел на брата, на его ноги, которые двигались. Шесть лет. Шесть лет он, его отец, мать, бабушка — все они жили с мыслью, что Сокджин прикован к коляске. Шесть лет Хосок носил в себе вину за то, что покалечил сына. Шесть лет Чонгук приходил в его комнату с подарками, пытался вытащить на прогулку, предлагал собрать чёртово лего. Шесть лет они жалели его, молились о его здоровье. А он ходил. Всё это время. Ходил, блять. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивают зубы у Чонгука. Гости — те, кто не знал о «болезни» Сокджина — просто любовались красивой парой, спускающейся с лестницы. Девушка в голубом, молодой человек в смокинге, что тут странного? Только светские шепотки: «Кто это?», «Сын Хосока?», «А говорили, он в Америке…». Но те, кто знал, члены семьи, замерли в полном шоке. Миён прижала ладонь ко рту, глаза её округлились так, что, казалось, выпадут из орбит. Она смотрела на племянника, на его ноги, и не могла поверить — её лицо побледнело, став почти одного цвета с платьем. Чольсу, стоявший у камина, выронил бокал. Виски разлился по ковру тёмным пятном, но он не заметил. Он смотрел на племянника — на его ноги, которые двигались, и не мог пошевелиться. Хосок стоял у стены, прислонившись к ней, как к единственной опоре. Лицо его побледнело до синевы, на лбу выступила испарина, руки дрожали. Он смотрел на сына — на своего сына, которого шесть лет считал калекой, которого избегал из чувства вины, которому боялся смотреть в глаза — и видел, что тот идёт. Идёт сам. Без коляски. Без чужой помощи. — Сокджин… — прошептал Хосок. — Боже… ты ходишь… Он готов был провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Раствориться. Потому что если сын ходит — значит, он всё это время врал. Всем. Ему. Себе. Джеми, стоявшая рядом с Чонгуком, перевела взгляд с лестницы на его лицо и обратно. Она явно не понимала, что происходит, но видела, как он побелел, как его челюсть сжалась, как в глазах вспыхнуло что-то такое, чего она никогда не видела. — Чонгук? — она дёрнула его за рукав, но он не слышал. — Ты в порядке? Кто это? Он не ответил. Он смотрел на них. На Юри в этом платье, с этой улыбкой и на брата, который держал её под руку. Внутри него что-то ломалось, рассыпалось и падало в пропасть. Ревность, ярость, обида, облегчение, что брат здоров — всё смешалось в один ком, который застрял в горле, не давая дышать. Чимин, стоящий рядом с Хесу, тоже смотрел на Сокджина. Его глаза расширились, рот приоткрылся, и он перевёл взгляд на Чонгука, ища объяснений. — Что за… — начал он, но не закончил. А они тем временем спустились на последнюю ступеньку. Сокджин отпустил локоть Юри, перехватил её руку и, поднеся к губам, поцеловал. Юри улыбнулась Сокджину, и Чонгук видел это — её улыбку, её взгляд, её руку, которая всё ещё лежала в его руке. И понял, что это не просто выход. Это был вызов. Это было «смотри, я не твоя». Гул голосов снова нарастал, но теперь это был уже не тот давящий шум. Теперь это был рой вопросов, шепотков, удивлённых восклицаний. Чонгук сделал шаг вперёд, сам не зная зачем. Навстречу? Или чтобы разорвать их? Его ноги двигались сами, не спрашивая разрешения. Он шёл через зал, сквозь гостей, которые расступались перед ним, сквозь шепотки и взгляды, и смотрел только на неё. — Добрый вечер, — сказал наконец Сокджин. — Простите за опоздание. И он начал здороваться. Сначала с Чольсу, который уже осмелился подойти ближе. С Миён — поцеловал в щёку, она даже не пошевелилась, только смотрела на него как на привидение, с открытым ртом и расширенными глазами, будто перед ней стоял не племянник, а воскресший мертвец. С Хосоком — короткий кивок, ледяной, и отец, кажется, перестал дышать вовсе, вцепившись в стену. А потом Сокджин вернулся к Юри. Он встал рядом, обнял её за талию — открыто, собственнически, не оставляя сомнений в том, кто она для него. Его ладонь легла на её бок, пальцы чуть сжались, притягивая ближе. Юри вздрогнула, почувствовав его руку на своей талии, и подняла на него растерянный взгляд. — Господа, — громко объявил Сокджин, обращаясь ко всему залу, и его голос перекрыл тихий гул, который уже начал нарастать. — Позвольте представить вам мою невесту. Ли Юри. Чонгук не дышал, замер как столб. Словно кто-то ударил его под дых, выбил воздух, заменив его ледяной, ядовитой пустотой. Невеста. Его невеста. Юри — его невеста. Слова врезались в сознание, и он не мог их вытолкнуть, не мог осмыслить, не мог поверить. Он подошел совсем близко и видит, как Сокджин поворачивается к Юри. Как его рука скользит выше, к затылку, пальцы впутываются в её волосы, притягивая её ближе. Как он наклоняется. Как их губы встречаются в поцелуе — коротком, чмок, не больше. Но этого хватило. Этого хватило, чтобы мир взорвался. Внутри Чонгука что-то перегорело. Или, наоборот, загорелось — дикое, слепое пламя, в котором смешались ярость, ревность, обида и ещё что-то чёрное, животное, что требовало одного: уничтожить. Разорвать. Отнять. Он видел, как её глаза расширились от неожиданности, как она дёрнулась, пытаясь отстраниться, но Сокджин держал крепко, и этот поцелуй длился всего секунду, но для Чонгука она длилась вечность. Он не помнил, как двинулся вперёд. Чонгук схватил Сокджина за плечо и толкнул. Не сильно, но так, чтобы отбросить, чтобы разорвать этот мерзкий контакт, чтобы стереть с её губ его прикосновение. Сокджин пошатнулся, но устоял, и его глаза — такие же тёмные, как у Чонгука, встретились с его взглядом. Между ними повисла такая ненависть, что, казалось, воздух заискрился. — Ты совсем охуел?! — голос Чонгука сорвался на рык, прокатился по залу, заставив гостей вздрогнуть. — Какая, блять, невеста?! Юри, стоявшая между ними, побледнела так, что даже голубое платье казалось ярче её лица. Она открыла рот, но не успела сказать ни слова — Чонгук уже не смотрел на неё. — Осторожнее с выражениями, братец, — спокойно ответил Сокджин, поправляя пиджак и отряхивая невидимую пыль с плеча. — Здесь не место для скандалов. — Мне насрать, на это место! — Чонгук сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Какого хрена ты трогаешь мою девушку? Какая она тебе невеста? Она моя! Понял, блять? Моя! — Была твоей, — Сокджин не отступил ни на шаг. Его голос оставался ровным, почти спокойным, и это бесило Чонгука больше, чем любой крик. — А теперь — моя. Чонгук дышал по-звериному, не сдерживаясь, и этот звук был настолько низким и диким, что несколько гостей попятились. Юри смотрела на обоих, и внутри неё всё дрожало. Она не ожидала этого от Сокджина. Они не договаривались о невесте. Не договаривались о поцелуе. Он просто взял и сделал это, и теперь Чонгук стоял перед ними, как разъярённый зверь, готовый разорвать на части всех, кто встанет на его пути. — Я не… — начала она, но голос сорвался, и она не смогла договорить. Чольсу, наконец, пришёл в себя. Его лицо побагровело от позора, от ярости, от того, что этот вечер, который должен был стать триумфом его предвыборной кампании, превращался в балаган. — Чонгук! — рявкнул он. — Немедленно прекрати! — Не прекращу! — Чонгук даже не обернулся, не отвёл взгляда от Сокджина. — Слышишь, Джин? Отойди по-хорошему. — Ты сам позволил, — тихо сказал Сокджин. — Ты слишком сильно обидел её. Ты не заслуживаешь её, Чонгук. Никогда не заслуживал. Эти слова ударили больнее, чем любой кулак. Чонгук дёрнулся, но сдержался — с трудом, до хруста в челюсти. Он не упомянул коляску. Не закричал: «Ты притворялся калекой!» Не потому, что не хотел — потому что сейчас это было неважно. Важна была только она. Юри. Которая стояла между ними, бледная, с дрожащими губами, и переводила взгляд с одного на другого, и в её глазах было столько растерянности и боли, что у Чонгука сердце разрывалось. — Юри, — он протянул к ней руку, и его голос вдруг стал тихим, почти умоляющим. — Иди ко мне, солнышко. Пожалуйста. Она не двинулась. Смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы, которые она пыталась сдержать. — Чонгук… — начала она, и голос её дрогнул. — Нет, — перебил Сокджин, мягко, но твёрдо положив ладонь ей на плечо, притягивая к себе. — Она остаётся со мной. Ты всё испортил, Чонгук. Всё. Не приближайся к ней. — Убери руку, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Убери её, пока я не сломал тебе пальцы. — Не уберу, — спокойно ответил Сокджин, и его пальцы чуть сжались на плече Юри. — Она не твоя, Чонгук. Ты сам её оттолкнул. Чонгук устал видеть это. Он резко рванул Юри за руку на себя. Взял её за талию — грубо, больно, приподнял и закинул на плечо, как мешок с картошкой. Её платье взметнулось, открывая ногу до самого бедра, но ему было плевать. Он чувствовал, как она бьётся, как её кулаки стучат по его спине, как она кричит: — Чонгук! Отпусти! Немедленно отпусти, придурок! Он не слушал. Он уже развернулся и зашагал к лестнице, расталкивая остолбеневших гостей локтями и плечами. — Отпусти её! — закричал Сокджин сзади, его голос сорвался на хрип. — Чонгук! Отпусти, я сказал! — Не лезь! — бросил Чонгук через плечо, даже не обернувшись, и продолжил подниматься по лестнице. Юри билась у него на плече, колотила кулаками по его спине, пинала ногами, вцеплялась пальцами в его рубашку, пытаясь заставить его остановиться. — Ты спятил?! — кричала она, и голос её срывался от злости и слёз. — Отпусти меня! Я не игрушка! Слышишь меня? Не игрушка! — Заткнись, — прошипел он сквозь зубы, перешагивая через ступеньку. — Просто заткнись, Юри. Не надо. — Пусти! Чонгук, я сейчас буду орать так, что весь дом услышит! — Ори, — ответил он. — Ори сколько хочешь. Я тебя не отпущу. Чонгук внёс её в комнату, даже не чувствуя тяжести — адреналин и ярость несли его вперёд, как ураган, и она казалась ему невесомой, почти нереальной в этом голубом шёлке, который струился по его плечу. Он захлопнул дверь ногой — глухой удар дерева о косяк, и в следующее мгновение его рука уже повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал в тишине как приговор, как последняя черта, за которой не было возврата. Юри вырвалась из его рук, едва он опустил её на пол. Она отлетела к стене, прижалась спиной к обоям, вцепившись пальцами в стену, будто искала опору. Её грудь тяжело вздымалась, платье сбилось, оголяя плечо, волосы, ещё минуту назад уложенные в идеальные волны, теперь рассыпались в беспорядке, а глаза… в них стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Отстань от меня! — крикнула она, выставляя руки вперёд, будто хотела оттолкнуть его, отгородиться от всего этого безумия. — Отпусти! Немедленно! — Нет! — рявкнул Чонгук, шагнув к ней, и его голос был таким громким, что она на секунду замерла. — Хватит убегать! Он остановился в полуметре, вглядываясь в её лицо — в этот идеальный макияж, который уже начал расплываться от слёз, в это платье, которое облегало её как вторая кожа, подчёркивая каждую линию, каждый изгиб, и от этого зрелища у него перехватывало дыхание. Красивая. До одури. До боли. До того, что ноги подкашиваются, а в груди всё сжимается. — Какого хуя ты делаешь?! — закричал он, и его голос сорвался на хрип, потому что в горле пересохло, а слова вылетали сами, не контролируемые разумом. — Что за поцелуи? Что за невесты?! Ты с ума сошла, Юри?! — Тебе какое дело?! — она выкрикнула это ему в лицо, и слёзы уже блестели в уголках её глаз, но она не давала им упасть, сдерживая из последних сил. — Давно ли ты обо мне думаешь? Мерзкий изменщик! Она не знала. Она думала, что он видел её, что он знает, что она стояла на лестнице и смотрела на этот поцелуй, который разбил ей сердце. Но он не знал. И сейчас, когда она говорила это, он смотрел на неё с таким искренним непониманием, что она на мгновение засомневалась. — Ты издеваешься, Юри?! — Чонгук сделал ещё шаг, почти касаясь её, и его голос стал низким, угрожающим. — Ты моя девушка, блять! Моя! И какого-то хуя ты целуешься с моим братом? С паралитиком, блять?! Он не думал о том, что говорит. Слова вылетали сами, подстегиваемые ревностью и яростью, и он не видел, как Юри вздрогнула от этого «паралитика», как её глаза расширились от боли. — А ты с кем целуешься?! — она не отступала, вцепилась взглядом в его лицо. — Припёрся с блондинкой на вечер, ха! Со служанкой, видите ли, стыдно! Тебе нужна ровня, да? А я так — игрушка, которую можно выбросить, когда надоест! Я видела, как вы целуетесь! Она уже не кричала — она выла. Юри ударила его в грудь — не сильно, скорее от бессилия, от того, что не знала, как ещё выплеснуть эту боль. — Ты просто конченый урод! Снова я поверила! Снова! — Заткнись! — заорал Чонгук, хватая её за плечи, прижимая к стене, чтобы она перестала биться, чтобы он мог хоть что-то сказать. — Я с ней не целовался! Поняла? Не целовался! — Да конечно! — она вырвалась, ударила его в грудь ещё раз, куда-то в ключицу, и в этом ударе была вся её обида, вся её злость. — Своими глазами видела! В гостиной! Вы там обжимались! — Она сама полезла ко мне! — он схватил её за запястья, прижимая к стене, чтобы не билась, чтобы она наконец услышала. — Сама! Я не звал её, не хотел, ничего! Она просто налетела на меня, а я оттолкнул её! — Конечно, сама! — зарыдала Юри, дёргаясь в его руках, и её плечи тряслись от рыданий. — Ложь! Всё ложь! Ненавижу тебя, Чонгук! Ненавижу! А потом всхлипнула, и слёзы хлынули втрое сильнее, застилая глаза, мешая дышать, и она просто обмякла в его руках, перестав сопротивляться. — Я не целовал её, — повторил он, уже тише, но твёрже. — Да, это моя бывшая. Её позвал отец. На этот ебаный ужин. Но я не собирался идти туда с ней! И целовать её не собирался! Она сама набросилась, а я оттолкнул. — Но поцеловал! Я видела, как ты её обнимал! Как она висела на тебе, а ты… — Да я оттолкнул! — рявкнул он, теряя терпение, но тут же сдержался. Его голос упал до хриплого шёпота. — Клянусь тебе. Всё, что угодно, делай со мной. Но я не спал ни с кем, ни трогал, ни целовал никого с начала наших отношений. Никого, кроме тебя. Клянусь, Юри. Она смотрела на него — на его глаза, красные от бессонницы и напряжения, на его лицо, искажённое болью и мольбой. Слёзы всё ещё текли, но она уже не кричала. Она просто смотрела на него, и внутри неё что-то медленно, очень медленно начинало оттаивать. — Хватит орать, — прошептала она, вытирая щёки тыльной стороной ладони, размазывая тушь по лицу. — Я не хочу тебя слушать. Не хочу. — Это ты не ори, — ответил он, не отпуская её. — Ты первая начала. — Выпусти меня. Всё кончено. Расстаёмся. — Нет, Юри. — Я сказала — выпусти! — Нет! Она снова дёрнулась, попыталась вырвать запястья, но он держал крепко — не больно, но надёжно, не давая уйти. Он не мог позволить ей уйти. Не сейчас. Не после всего. — Успокойся, я сказал! — он прижал её снова, сам навис сверху, но не касаясь, только лбом уткнулся в её лоб. — Успокойся, Юри. Пожалуйста. Она замерла. Он чувствовал её запах. Видел каждую ресницу, каждую слезинку, застрявшую в уголках её глаз, каждую трещинку на её губах, которые дрожали от его близости. — Я тебя люблю, дура ты, — выдохнул он. — Тебя, блять. Юри перестала дышать. Люблю. Он сказал это. Впервые. Не «нравишься», не «хочу», не «ты моя». А «люблю». Вслух. Ей. В этом слове было всё — и его страх, и его отчаяние, и его бесконечная, тёмная, почти болезненная привязанность, которую он так долго прятал даже от самого себя. Она не могла пошевелиться. Чонгук разжал пальцы. Отпустил её запястья. И медленно, не отводя взгляда, опустился на колени. Он стоял перед ней на коленях — взрослый, сильный, властный мужчина, который никогда ни перед кем не преклонялся, и прижимался щекой к её животу, к мягкой ткани голубого шёлка. Обнял за талию, прижался всем телом, дрожа, и она чувствовала, как его плечи вздрагивают, как он пытается унять это дыхание, которое никак не могло стать ровным. У Чонов какой-то фетиш на коленях стоять? — Всю жизнь мне испортила, сука, — прошептал он, — Дура. Люблю тебя. Он гладил её ноги через шёлк — от колен до бёдер, от бёдер до колен, снова и снова. Ластился щекой. Пальцы его дрожали, и она чувствовала эту дрожь через ткань платья, через кожу, через всё, что между ними было. — Прости, — выдохнул он в ткань её платья, и голос его сорвался. — Я не целовал её. Клянусь. Не целовал. Я не хочу никого, кроме тебя. Только тебя. Ты слышишь? Только тебя, Юри. Юри стояла, не двигаясь. Смотрела на его макушку, на тёмные волосы, которые так любила перебирать ночью, когда он засыпал у неё на плече. И внутри неё что-то медленно оттаивало, как лёд на весеннем солнце. Слишком быстро. Слишком больно. Но она не могла заставить себя оттолкнуть его. Не могла. Он на коленях. И говорит, что любит. Она закрыла глаза. — Ты дурак, — прошептала она, и голос её дрожал. — Полный дурак. Она не сказала «я тоже». Не сказала «я прощаю тебя». Просто стояла, гладя его по голове, и чувствовала, как он постепенно успокаивается, как его дыхание выравнивается, как напряжение уходит из его плеч. — Люблю тебя, — повторил он, уже тише, почти неслышно. — Только тебя. Никого больше. Пожалуйста, не уходи. Не уходи от меня. Юри молчала. Но её пальцы продолжали гладить. Их любовь была больной. Она не была похожа на те красивые истории, которые показывают в фильмах, где герои встречаются на закате и целуются под дождём. Их любовь была острой, колючей, с кровью и слёзами, с криками в коридорах и поцелуями на коленях. Она была как яд, который медленно въедался в кровь, разрушая всё на своём пути, но без которого они уже не могли дышать. Они не умели любить по-другому — только через боль, через ссоры, через разбитые сердца и слова, которые невозможно забрать обратно. Они причиняли друг другу боль, потому что не знали, как ещё показать, как сильно нуждаются. Каждый раз, когда они расставались, мир становился серым и пустым, а когда возвращались — снова взрывался красками, такими яркими, что глаза слезились. Это была не нежная любовь, не романтичная, не правильная. Это была одержимость, зависимость, та самая, от которой невозможно отказаться, даже когда знаешь, что она тебя убьёт. Они были друг для друга и лекарством, и ядом, и выбирать не приходилось — они выбрали быть вместе, даже если это значило утонуть вдвоём. — Почему я не могу тебя ненавидеть? Прямо сейчас, Чонгук? Почему? Он поднял голову, посмотрел на неё снизу вверх. — Потому что любишь. И я люблю. И проклинаю тот день, когда тебя увидел. Чонгук поднялся — медленно, не отрывая от неё взгляда, будто каждое движение стоило ему невероятных усилий. Его руки скользнули по её бёдрам, по талии, пальцы сжались на мгновение, но Юри не оттолкнула. — Ты испортила меня, — прошептал Чонгук. — Никому не позволял такое. Никому не давал столько власти. А ты взяла и растоптала меня. — Сам виноват, — выдохнула она, и её руки легли ему на грудь, сжали ткань рубашки, чувствуя, как бьётся его сердце под её пальцами. — Сам всё испортил. Сам. Как всегда. — Знаю, — он коснулся лбом её лба. — Знаю, что виноват. Знаю, что мудак. Знаю… Но ты единственная, кто меня наказывает. — Мало тебя наказывать. Надо было вообще убить. — Почти убила… Почти убила, когда сказала, что ты невеста Джина. Я думал, сердце остановится. — Я… — она не договорила. Он поцеловал её. Рвано, жадно, не спрашивая разрешения. Их губы встретились, и это было не нежно — это было отчаянно, как хватка утопающего за спасательный круг, как последний глоток воздуха перед тем, как уйти под воду. Он вжал её в стену, прижимая всем телом. Юри ответила — вцепилась в его плечи, притянула ближе, застонала в поцелуй что-то неразборчивое, полное боли и облегчения. Она чувствовала вкус слёз на его губах — своих или его, она не знала и это было солёным, горьким и одновременно таким правильным, что у неё кружилась голова. Он оторвался от её губ, спустился ниже — к подбородку, к уголку челюсти, у шее. Юри выдохнула, запрокидывая голову, позволяя ему вести. Его губы скользнули ниже, задержались на ключицах и она вдруг поняла, что не хочет его останавливать. Не хочет отталкивать. Впервые за всё время — совсем не хочет. — Какая же ты красивая, — он не мог не сказать, потому что это было чистой правдой. Он целовал ключицы, а потом провёл языком по ложбинке между грудями, и Юри всхлипнула, вцепившись в его плечи. Тонкие бретельки платья соскользнули с её плеч, и Чонгук не стал их поправлять. Наоборот — он припал губами к оголённой коже, целуя то одно плечо, то другое, втягивая, покусывая, оставляя невидимые следы, которые она чувствовала всем телом. Его руки скользнули ниже — и сжали её ягодицы. Откровенно, властно, без той привычной робости, которую он раньше сдерживал. Она не возражала. Только выгнулась навстречу, прижимаясь сильнее, чувствуя, как его пальцы вминаются в мягкую ткань платья и в неё. Ей было страшно, но этот страх был другим — не тем, который заставлял её бежать. А тем, который хотелось пережить. — Чонгук… Он поднял голову, встретился с ней взглядом. Тёмные, расширенные зрачки, покусанные губы, сбитое дыхание. Его пальцы замерли на краю лифа платья. — Можно? Юри кивнула, сглатывая ком в горле. Он медленно спустил платье, открывая её грудь, и она не прикрылась — только дышала часто, чувствуя, как воздух касается её кожи, как его взгляд скользит по ней. Это было странно, почти невыносимо, но она не хотела, чтобы он отворачивался. — Боже, — выдохнул он, и это слово вырвалось само. Он взял её грудь в ладони — осторожно, будто она была хрупкой, и провёл большими пальцами по соскам, чувствуя, как они напрягаются от его прикосновения. Она выдохнула, запрокидывая голову, когда он сжал их чуть сильнее, пробуя на вес, наслаждаясь тем, как её кожа откликается на каждое его движение. Он наклонился и поцеловал сначала одну грудь, потом другую. Не жадно — исследуя, пробуя на вкус, водя языком вокруг сосков, заставляя её выгибаться и тихо стонать. Его пальцы сжимали её бёдра, не давая упасть, а губы продолжали ласкать, втягивать, дразнить — пока она не зажмурилась, теряя связь с реальностью. Юри чувствовала, как внутри разливается тепло, как становится влажно между ног, как ткань трусиков намокает от её собственного возбуждения. Для неё это было невероятно. — Чонгук… — прошептала она, отводя взгляд, потому что смотреть ему в глаза было слишком. — Я… там… мокро. Это нормально? Она чувствовала, как щёки горят огнём, как стыд разливается по шее, опускаясь ниже, к груди. Ей было неловко — до дрожи, до желания провалиться сквозь землю. Она никогда не говорила таких вещей вслух. Никогда не признавалась в том, что её тело реагирует так откровенно, так… пошло. Он поднял голову от её груди, и она видела, как его глаза потемнели, как зрачки расширились, как он смотрит на неё с таким желанием, что у неё внутри всё переворачивается. — Более чем нормально, — ответил он хрипло. — Это значит, что ты хочешь меня. Что твоё тело готово. Что оно знает, чего хочет, даже если голова ещё сомневается. — Но мы же ещё не… — она замялась, не зная, как назвать это. Слово «секс» казалось слишком грубым, слишком окончательным. Она опустила взгляд, чувствуя, как краска заливает щёки. — Не по-настоящему. — Юри, мы уже занимаемся сексом. Самым лучшим в моей жизни. Потому что с тобой. Она слушала, чувствуя, как стыд медленно отступает — И… и тебе правда хорошо? — спросила она тихо, закусывая губу, чувствуя, как её голос дрожит. — Юри, — он взял её лицо в ладони, заставляя смотреть прямо на себя. — Я кончал от того, что ты тёрлась об меня на кухне. Я чуть не кончил, когда ты просто поцеловала меня в коридоре. А сейчас, когда ты стоишь передо мной полуголая, с этими глазами… блять, да я уже на пределе. Так что да, мне хорошо. Мне охуенно. Она не успела ответить — он снова поцеловал её, коротко, и начал опускаться. Медленно, не торопясь, не отрывая от неё взгляда. Его губы скользнули по её шее, по ключицам, по груди — и ниже, по животу, по тонкой ткани платья, которое всё ещё висело на бёдрах. А потом Чонгук опустился на колени. Его пальцы скользнули по её ногам — от щиколоток вверх, по икрам, по коленям. А следом — губы. Он целовал её ноги. Горячо, влажно, по-блядски медленно. — Чонгук… — выдохнула она, опираясь спиной о стену, потому что ноги начинали дрожать, и она боялась, что упадёт, если он продолжит в том же духе. — Тише, — ответил он, не поднимая головы. Он целовал её бёдра — внутреннюю сторону, самую чувствительную, ту, где кожа была особенно нежной. Проводил языком по коже, втягивал, покусывал, и каждое его движение отдавалось где-то глубоко внутри неё, заставляя её тело сжиматься и пульсировать. Юри зажмурилась, вцепившись в его волосы, и из её груди вырвался тихий, сдавленный стон. Она не знала, что может быть так. Что его губы на её ногах — выше, выше, до самого края трусиков — могут заставить её забыть, как дышать. Что от одного его прикосновения внутри всё сжимается и пульсирует, требуя продолжения. Она не знала, что можно хотеть так сильно, чтобы тело дрожало, а дыхание сбивалось, и она не могла думать ни о чём, кроме его губ, которые поднимались всё выше, приближаясь к тому месту, где ткань уже промокла насквозь. — Я хочу снять с тебя это, — он пальцем зацепил край трусиков, чуть оттянул тонкую ткань, посмотрел на неё вопросительно. — Можно? — Да… — вырвалось почти стоном. Он начал медленно. Неспешно. Спускал ткань вниз, сантиметр за сантиметром, глядя ей в глаза, следил за каждым её вздохом. Его пальцы скользили по её коже, оставляя за собой огненные дорожки, и она чувствовала, как внутри неё всё сжимается от этого прикосновения. — Страшно? — Страшно, — честно ответила Юри, — Но… приятно. Очень. Он кивнул, и трусики сползли вниз, упали на пол. Чонгук замер. Просто смотрел на неё снизу вверх — открыто, без стеснения, так, будто она была самым прекрасным, что он видел в жизни. Она стояла перед ним совершенно голая, беззащитная, и впервые не хотела прикрываться. Чонгук не мог больше ждать и уже потянулся к ней. — Чонгук… — выдохнула Юри. — Ты собираешься прямо…? Она не договорила. Он спустился ниже, туда, где кожа была особенно нежной. Она не знала, что такое делают. Вообще не знала. В её голове не было картинок, не было представления о том, что мужчина может целовать женщину там. Это казалось чем-то нереальным, почти запретным, и она не понимала, как на это реагировать. Его язык коснулся её — мягко, осторожно, пробуя. Тёплый, влажный, чуть шершавый. Она вздрогнула всем телом, вцепилась в его волосы, потому что это было так неожиданно, так интимно, что она не знала, куда деть себя. — Аах… — Ноги подкосились, но он поддержал. Он лизнул — широко, медленно, от входа до самого верха, собирая языком её вкус. Солоноватый, терпкий… Она чувствовала, как он пробует её, как его язык скользит по самым сокровенным местам, и это было настолько интимно, что у неё кружилась голова. Он закрыл глаза на секунду, запоминая, вбирая в себя этот вкус, который принадлежал только ей. Потом снова — уже увереннее, настойчивее, кончиком языка обводя клитор кругами, чувствуя, как он набухает под его прикосновениями. Юри застонала. Громко, не сдерживаясь. Её пальцы в его волосах то сжимались, то расслаблялись, она не знала, куда деть руки, куда деть себя, как справиться с этим накатывающим ощущением, которое разливалось откуда-то изнутри, заполняя всё тело горячей, тягучей волной. — Смотри на меня, — услышала она его голос, приглушённый, вибрирующий от того, что он говорил, не отрываясь от неё. Она опустила взгляд. Он между её ног, подняв лицо, и смотрел на неё снизу вверх — глаза блестящие, мокрые губы, язык чуть высунут, всё ещё влажный от неё. Он выглядел как грех. Как наваждение. Как мужчина, который получал удовольствие от того, что делал, который наслаждался каждым её стоном, каждой дрожью, каждым движением её тела. — Не закрывай глаза, — сказал он и снова припал к ней. Теперь он работал языком быстрее, то надавливая на клитор, то отступая, дразня, заставляя её подаваться бёдрами навстречу. Он чередовал мягкие, круговые движения с резкими, точечными нажатиями, и она чувствовала, как внутри неё всё горит. — Я… я не знаю, — прошептала она, и голос её был сбитым, почти умоляющим. — Чонгук… это… я не могу… Он мягко раздвинул её ногу чуть шире, и его язык снова нашёл её влажную, горячую. Он ускорился, чувствуя, как она начинает дрожать в его руках, как её дыхание сбивается, становится частым и поверхностным. Она кайфовала. Он сам кайфовал от этого — от её вкуса, от её тела, от того, как она стонет на его языке. Да, мать его, он готов был кончить сам, и мысленно удивлялся, как ещё держится. Каждый её всхлип, каждое движение её бёдер навстречу ему отдавалось дикой болью внизу живота. — Чонгук… — выдохнула она, и это было похоже на крик. Он не останавливался, потому что знал и видел, что она вот вот сорвётся. И она срывается. Кончает, вцепившись в его волосы, дрожа всем телом от дичайшего удовольствия. Он вскочил и поймал её, подхватил за бёдра, прижимая к себе, чувствуя, как она дрожит в его руках, как её дыхание сбивается, как она безвольно падает на его плечо. Его губы были влажными, горячими, и он облизал их, чувствуя её вкус. Член ныл, пульсировал, требуя продолжения, но он сдерживался, наслаждаясь тем, как она тает в его руках. Юри оказалась на мягком покрывале, и он навис над ней, глядя в её глаза, такие растерянные, такие мокрые от слёз и наслаждения. Он стянул с себя жилетку, расстегнул рубашку, сбросил её на пол. Юри смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Ей было чертовски стыдно. Стыдно за то, что она только что делала, за то, что он видел её такой, за то, что её тело всё ещё горело, требуя продолжения. Чонгук избавился от брюк, отбросил их в сторону и потянулся к тумбочке, нашаривая в ящике презерватив. Она видела это — его руки, его напряжение, его сосредоточенность. И поняла, что это реально. Что сейчас произойдёт то, чего она боялась и ждала одновременно. — Мы сейчас…? — спросила Юри. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах была такая нежность, что у неё сжалось сердце. — Не хочешь? — Просто боюсь… — прошептала она, отводя взгляд. — Я ничего не умею… Он наклонился, поцеловал её в лоб, в уголок губ. — Не надо уметь, — сказал он. — Просто будь со мной. Он понял в этот момент, что она действительно невинна. Что это не игра, не притворство, не способ его завести. Она просто не знала, как это бывает, и от этого внутри него всё сжалось. В этот момент он и сам слегка напрягся. У него никогда не было девственниц, никогда не было таких, как Юри. — Расслабься, — прошептал он ей в губы. — Я рядом. Я не сделаю тебе больно. Он ждал этого момента больше всего в жизни. Ждал, сам не зная, что ждёт. И вот момент настал. Он подтянул её к себе за бёдра, придвигая ближе, и она почувствовала его твёрдый, горячий, упирающийся в её влагу член. — Выдохни, Юри… — сказал он, и его голос был низким, почти шёпотом. — Я сейчас войду. Просто выдохни. Она вцепилась в его шею, прижалась к нему, спрятала лицо в его плече, боясь смотреть. Она чувствовала, как он медленно, осторожно начинает входить, как её тело сопротивляется, как внутри неё становится тесно от его размера. Он вошёл неглубоко, только головкой, и она ахнула от боли, от резкого, непривычного ощущения. — Блять… — выдохнул он сквозь зубы, чувствуя, как она сжимается вокруг него. — Какая же… узкая… — Ммхх… больно… Он замер. Остановился. Поцеловал её в висок, в щёку, в губы, давая привыкнуть, давая ей время. Он не растягивал ее предварительно, но знал, что после ласки и первого оргазма ей будет проще принять его. — Я знаю, — сказал он мягко, хотя и сам задыхался от эмоций. — Сейчас пройдёт… Ты такая тёплая. Такая влажная… Моя девочка. Он ждал, пока она расслабится, пока её дыхание станет ровнее. И только потом медленно, осторожно, начал входить дальше. Она чувствовала каждое его движение, каждое продвижение, и боль всё ещё была, но уже не такой острой. Она таяла под его поцелуями, под его голосом, под его руками, которые гладили её бёдра, успокаивая, даря тепло. — Ммхх… — Юри мычала, пряча лицо в его шее. Чонгук чувствовал, как его член утопает в ней, как она принимает его полностью. У него впервые так гудело в ушах, впервые так тесно и горячо. Он никогда не испытывал ничего подобного. Ни с одной женщиной, даже близко. С ними всё было просто — быстро и без эмоций. А здесь… здесь он чувствовал каждое её дыхание, каждую дрожь, каждое движение её тела, и это сводило его с ума так, что он готов был кончить прямо сейчас, не дожидаясь ничего больше. Его тело дрожало от кайфа, от того, что он первый. — Боже… Юри… ты даже не представляешь… — Он смотрел на нее, на её закушенную губу и прикрытые глаза. — Ты такая… Такая… Блять… Он прижался лбом к её лбу, закрыл глаза, пытаясь унять это бешеное желание, которое разрывало его изнутри. Чонгука буквально трясло. Он начал двигаться — медленно, осторожно, чувствуя, как она расслабляется, как её тело принимает его, видимо боль уходит. И этот момент, когда он почувствовал, что ей хорошо, что она не боится, стал самым прекрасным моментом в его жизни. — Всё хорошо, Юри? — Да… хорошо. Он вошёл в неё глубже, и она выдохнула, чувствуя, как внутри разливается тепло. Боль ушла, осталось только ощущение наполненности, его движения внутри неё. Она перестала думать — о том, правильно ли, больно ли, что он чувствует. Просто дышала, чувствовала его, позволила себе быть в этом моменте. Он целовал её, и она отвечала, открыто, не сдерживаясь. Их губы двигались в такт его толчкам, и она чувствовала, как всё лишнее уходит, остаётся только он — его руки на её бёдрах, его дыхание на её губах, его тело внутри неё. Она подавалась навстречу, принимая его глубже, и ей нравилось это — чувствовать его, быть с ним так близко. — Сжимаешь, солнце… — выдохнул он, и голос его сорвался. Он уже был на пределе — чувствовал, как внутри неё становится всё жарче, как её тело откликается на каждый его толчок, на его дополнительную ласку пальцами. Он сдерживался из последних сил, но когда она вдруг напряглась и сжалась вокруг него — сильно, внезапно, он потерял контроль. — Ох… — вырвалось у него, и это был не стон даже, а какой-то растерянный звук, потому что он не ожидал, что она кончит так быстро. Её мышцы пульсировали вокруг его члена, сжимали, вбирали, и он не мог сдержаться — кончил резко, ярко. — Чонгук… — прошептала она, и голос её дрожал. — Юри, — выдохнул он, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как его тело содрогается от пережитого. Он упал на неё, тяжело дыша, и она обняла его, прижала к себе. Он поцеловал её в плечо, в шею, в уголок губ. Она улыбнулась, провела пальцами по его спине. — Ты как? — спросил он тихо, не поднимая головы. — Хорошо, — ответила она, и это было честно. — Очень хорошо. Он поднял голову, посмотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на улыбку, и улыбнулся в ответ. Поцеловал в лоб, притянул к себе, и она уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как его дыхание становится ровным, как он постепенно успокаивается. И ей было спокойно, тепло, правильно.