Мы рисовали будущее на бинтах

Весна в этом году пришла рано — с шумом капели, с лужами, в которых отражалось небо, и с запахом размоченного картона во дворе. Вдоль речки уже пробивалась первая трава — бледная, первая. Кто-то на днях снова исписал надпись на бетонной плите: «СССР — сила!» — только теперь с орфографией было совсем плохо. Они шли молча, пока Хёнджин не наклонился к ледяной струе и не ополоснул руки — резко, будто хотел проснуться. Потом выпрямился, стряхнул капли и, словно ни к кому не обращаясь, пробормотал: — Вот бы учиться где-нибудь на Западе… на режиссера, например. Фраза повисла в воздухе, смешавшись с журчанием воды и редким качанием сухих веток над головой. Он потёр макушку, будто сам удивился тому, что сказал: — Только… денег надо кучу. — В Америке, что ли? — фыркнул Чанбин, не оборачиваясь. — Сдурел, совсем? Ты знаешь, как они там на наших смотрят? Им только скажи, что ты из Союза — сразу под подозрение. Бабка Шура вообще боится, что тебя там обкрадут или в какой-нибудь их армии сгноят. Рядом с ними, на камне, зашевелилась ящерица — светлая, почти прозрачная. Она замерла на секунду и скрылась в траве. — Ага… — протянул Хёнджин, усмехнувшись. — Она ещё говорила, что там мальчиков «воспитывают по-другому», — он изобразил её тревожный шёпот. — Но она добрая, просто переживает. — Да, добрая, — отозвался Чанбин, — но телек с утра до ночи гоняет. Особенно когда эти «Времена» идут… всё говорит: «Ты, главное, в политику не лезь, сынок». А ты ей про Америку скажи — у неё давление подскочит. Солнце, пробившееся сквозь ветки, лениво касалось плеч, а вода в роднике булькала себе под нос — как старый знакомый, который всё видел, но никому не расскажет. В воздухе пахло черемухой и табаком с чьего-то балкона. — А Хэирин мне тут заявила, что я, мол, маску доброты ношу, — снова заговорил Хёнджин. — Типа, стараюсь не слышать плохого, или вообще делать вид, что его нет. Сижу потом, думаю: может, у них там и правда всё не так красиво, как на обложке "Огонька"? — Ну, слушай… — сказал Чанбин и присел на валун, — красиво — не значит честно. Но если ты чувствуешь, что твоё — иди до конца. Я ж всегда тебе говорил: не ссы, пробуй. Они на минуту замолчали. Где-то вдалеке проехала электричка, поскрипывая, будто уставшая от жизни. Ветер качнул верхушки деревьев, и по земле прошёл лёгкий шорох — не шум, не голос, а просто дыхание весны. — Иногда вот сижу с тобой, и прям хорошо, — тихо сказал Хёнджин. — Как в подъезде нашем — пахнет табаком и мандаринами, и можно просто по душам трепануться. Даже "Коммандор" по радио не мешает. °°° Летели дни. °°° Скоро начинались экзамены, и всё вокруг зашевелилось — как муравейник, которому подкопали землю. В школе мелькали какие-то бумажки, списки, пробные тесты и разговоры в коридорах, будто все уже начинали взрослеть на глазах. Одноклассники вдруг стали серьёзнее — даже те, кто ещё недавно кидался мелом и срывал уроки труда. — Я в автодорожный техникум подам, — сказал Мин Су, упершись локтями в подоконник. — Там брат мой учился. Потом, может, на права… — А я, — хмурился кто-то из девчонок, — в медицинское. Там девяносто процентов — девки. Зато потом распределение, и зарплата хорошая. — Да хоть бы в ПТУ, — бурчал Джун Хо, — лишь бы от дома подальше. Чанбин слушал всё это вполуха. Ему казалось, что всё уже расписано кем-то заранее — техникум, потом армия, потом работа на заводе или в ЖЭКе. Вроде бы и неплохо — зато стабильно. У него у самого отец с молодости в теплоэнерго, и мать не жалуется. А вот Хёнджин… — он как будто всё время ходил в другой плёнке. — Я не хочу просто "куда-нибудь". Хочу туда, где мозг кипит, где надо учиться жить заново. Я не хочу просто стать "кем-то". Я хочу менять правила игры, — сказал он как-то вечером, сидя с Чанбином на старой лестничной клетке между третьим и четвёртым этажами. Пыльный бетон, облупленная краска, магнитофон "Весна" на ступеньке и тихое щёлканье кассеты. С улицы доносился лай собаки и далёкий звук футбольного мяча — кто-то ещё гонял его по асфальту во дворе, хотя уже начинало темнеть. — Ну а если не получится? — спросил Чанбин, сунув руки в карманы спортивки. — Тогда и не получится. Но если не пробовать — точно не получится. Хёнджин смотрел куда-то вверх, на потолок лестничного пролёта, будто там мог увидеть неон Лос-Анджелеса или хоть кусочек берлинской стены, с граффити и чужими лицами. — Мне иногда кажется, что я уже не здесь. Как будто время течёт, а я — нет. Все бегут, суетятся, а я... просто стою и думаю. — А бабка Шура что говорит? — Да что она… вчера вот напекла оладий, села рядом и сказала: "Не зря прежде чем встать, ползать учатся. Не спеши с такими решениями" — Мудрая она. — Да. Но всё равно хочется И тишина снова окутала лестничную клетку, вместе с запахом пыли, жжёной резины из подвала и чьим-то парфюмом, давно впитавшимся в стены. Где-то снизу кто-то выругался — лифт опять встал. Но Хёнджин всё смотрел в потолок — будто через него действительно можно было прорваться куда-то выше. °°°