Любовь как случайная смерть

— Зем, умоляю, открой дверь! Пожалуйста, давай поговорим... — голос был изрядно охрипшим от слез и настолько сильно пронизан безысходностью и болью, что голову певицы даже одномоментно посетила мысль согласиться, но она поспешно выбросила ее, продолжая сохранять неподвижное положение. Земфира сидела на холодном кафеле ванной, прижав колени к груди, и затягивалась так, точно сигарета — спасительный шланг, подключенный к единственному источнику кислорода в этом затопленном мире. Пепел падал на пол, превращаясь в серую кучку сизого праха — точь-в-точь как их отношения. — Ты так и будешь молчать!? — девушка перешла на крик, — ведешь себя, как ребенок! — ее голос был похож на скрип ржавой двери: противный, надрывный и в то же время жалкий до тошноты. Земфира вздохнула. Два года назад этот же голос шептал ей на ухо: «Ты гениальна», а пальцы дрожали, когда она впервые дотронулась до гитары Земфиры, словно боялась осквернить святыню. Теперь же... Тут она закатила глаза и поднялась с пола, резко выбросив тлеющий окурок в унитаз. «Как же она меня за*бала». — Ты слышишь меня?! — стук кулаков в дверь, — или ты настолько нарциссичная сука, что не воспринимаешь никого, кроме себя?! Певица распахнула дверь, и перед ее взором возникла фигура: короткая стрижка, опухшие щеки, растекшейся тушь — как тряпичная кукла, она распласталась на полу и моляще смотрела на Земфиру, впившись пальцами в дверной косяк, видно, боялась, что её выбросят в коридор, как мешок с мусором. И самое мерзкое — эти глаза. Глаза, которые всё ещё смотрели на неё с обожанием, даже сквозь слёзы. — Зем... — Значит так, — отрезала Земфира, не дав той даже начать, — меня за*бала ты, твои нравоучения и твоë вечное нытье. Вали на хрен из моего номера и моей жизни. — Но я же все делаю для тебя... я... люблю тебя! — Ой, бл*ть, — раздраженно буркнула она себе под нос, сложив руки на груди, — ты стала такой душной, так что давай-ка не п*зди мне про любовь. — Земфира... — Насть, ты глухая? Или что? Какая часть фразы «вали на хрен из моего номера» тебе непонятна? — холодно протянула девушка, наклоняясь. — Я... — Настя всхлипнула, — я просто не понимаю! Вчера ещё всё было нормально, а сегодня ты... — Вчера я терпела. Сегодня — нет. — Терпела?! — Настя закашлялась от крика, — два года — это терпеть?! Земфира рассмеялась. Коротко, как выстрел. — Ну, да. Два года я убеждала себя, что ты мне не безразлична. А сегодня проснулась и поняла: ты — как этот прокуренный номер. Надоела. Настя ахнула, будто её ударили в живот. — То есть, ты... ты просто использовала меня? — О, какая проницательность! — Земфира развела руками, — да, Насть, использовала. Для секса. Для того, чтобы организовывала концерты. Для того, чтобы не так одиноко было смотреть в потолок ночью. Но любви тут не было. Ни капли. Последняя фраза повисла в воздухе. Настя вдруг перестала плакать. Слёзы высохли, оставив лишь грязные кровоподтеки и желание исчезнуть. — Я ненавижу тебя, — прошептала она. — Наконец-то что-то искреннее, — кивнула Земфира. — Я не понимаю, — как можно так… просто взять и вычеркнуть человека. — Легко, — Земфира присела на край кровати, закурила, — особенно если этот человек сам превратился в ничтожество. — Ты издеваешься? — Нет. Констатирую. Настя сжала губы. Потом неожиданно горько и с надрывом рассмеялась. — Боже, как ты можешь… я два года думала, что ты меня хотя бы немного… — Любила? — Земфира выпустила дым. — Ну, иногда мне казалось, что да. Но это было скорее привычкой. — Привычкой?.. — Да. Как сигареты. Вроде и вредишь себе, но бросить лень. Настя покачала головой. — Ты... чудовище. — Спасибо, — Земфира ухмыльнулась. — Но если я такая ужасная, зачем ты здесь? Тишина. Потом Настя поднялась с пола и сделала шаг вперед. — Потому что… Ещё шаг. — …я всё ещё надеюсь. Земфира прищурилась. — На что? — Что мы хотя бы… останемся друзьями. Земфира рассмеялась. — Друзьями? Серьёзно? Она встала, подошла вплотную. Настя не отступила — только дыхание участилось. — А ты сможешь устоять? — прошептала Земфира, проводя пальцем по её щеке, размазывая следы от туши еще больше. И тогда Настя поцеловала её. Прильнула к губам горячо, отчаянно, как будто это последний шанс. Земфира не отстранилась. Потом медленно разомкнула их губы и усмехнулась. — Я же говорила. А потом резко схватила Настю под руки и силой потащила к выходу. Та практически не сопротивлялась. Девушка буквально вывалилась из номера, едва ли вновь не потеряв равновесие. Земфира хлопнула дверью. Послышались вслипы. Топот каблуков по коридору. Бурчание лифта. Тишина. Земфира упала на кровать, раскинув руки в разные стороны и чувствуя, как пружины прогибаются под её весом, словно с облегчением. Два года. Два года Настя Калманович верила в её гениальность, как в Евангелие. Два года носила ей кофе в постель, запоминала тексты песен наизусть, дрожала от восторга, когда Земфира позволяла ей прикоснуться к себе ночью. Два года назад Настя развелась с мужем, чтобы быть только с ней. И всё это время Земфира лгала. Не Насте — себе. Она внушила себе, что это любовь. Потому что так проще. Потому что Настя была удобной. Потому что одиночество — это для слабаков, а у неё имидж бунтарки. «Как же я за*балась» — подумала она и потянулась к пульту от телевизора. Экран ожил. Девушка с острыми скулами и губами, сложенными в полуулыбку, говорила, время от времени наигранно кивая головой. Рената Литвинова. «Три истории». Земфира прищурилась. — Ну и кривляка, — буркнула она вслух. Рената на экране закатывала глаза, говорила с пафосом так, будто каждое слово — последнее. Голос тем не менее был приятным. И... когда камера крупно показала её губы, облизывающие кончик сигареты, Земфира почувствовала лёгкий укол внизу живота. — Актриса никакая, но для секса в самый раз, ничего такая... хорошенькая, — зевнула она, выключая телевизор. Закрыла глаза. Завтра — концерт. Послезавтра — самолёт в Москву. А потом... потом будет новая песня. И, возможно, новая девушка. Новая ложь... плевать. Плевать ей хотелось на Настю Калманович с ее щенячьими взглядами и дешевыми амбициями — продюсеры, как псы голодные, выстраивались в очередь, лишь бы Земфира кивнула, лишь бы ее хрипловатый голос, пропитанный дымом и бессонницей, дал им разрешение поработать с ней. Нет, с деньгами проблем не будет. Слава — липкая, навязчивая, как летняя жара — уже обволакивала ее, суля новые контракты, новые города, новые лица... Но секс... вот это — другое. Не хотелось, чтобы это превратилось в банальный обмен: ее тело — на их восхищенные взгляды, на минутное обладание «рок-звездой». Не хотелось, чтобы прикосновения стали валютой, оплатой за право сказать: «У меня было с ней». Секс без любви — как концерт без души: технично, громко, пусто. А любовь... любовь была... Дианой. Диана. Само ее имя — протяжная нота, звучащая где-то в груди, там, где уже давно образовалась пустота, прикрытая цинизмом, иронией, привычкой смеяться над тем, что болит. Диана была тишиной в ее вечном урагане. Первой. Последней. Единственной? С ней не нужно было притворяться. Не нужно было выдумывать себя — ни бунтарку, ни поэтессу, ни ту самую «непрогибаемую Земфиру», которую ждала публика. Диана видела сквозь этот карнавал ту самую девочку, которая боялась, что ее не полюбят просто так. Без громких аккордов. Без сцены. Без маски. Она не лезла с советами, не требовала, не пыталась перекроить ее под свои ожидания. Просто любила. Тихо. Без условий. А Земфира... уехала. Разумно. Логично. «Карьера» — звучало так весомо, так взросло. Но если выбор между «люблю» и «должна» был сделан в пользу второго — значит, и любви не было? Или она просто испугалась, что эта хрупкая, нежная вещь — настоящее — не выживет в мире, где все продается? Дианочка... осталась где-то там, в прошлой жизни, как забытый аккорд в старой песне. — Может, позвонить ей? — прошептала Земфира в темноту, — или даже предложить встретиться... Она как раз собиралась в Уфу, давно не видела родителей, братца, маленьких племянников и Диану... девушка закрыла глаза. Вдруг — запах. Не табака. Лаванды. Диана всегда пахла лавандой. *** — Бл*ть, ну как так-то?! — голос ее сорвался на хриплый шепот, будто вырванный из горла вместе с последними клочьями терпения. Земфира шарила по карманам кожанки, яростно выворачивая подкладку — пусто. Последнюю сигарету она докурила еще в начале дня, перед сольфеджио, а теперь, в перерыве ловила себя на мысли, что буквально готова убить за спасительный глоточек никотина. — Ну е* твою... — буркнула она, пнув мусорный бак. Тот глухо звякнул, привлекая внимание пары студентов. Земфира проигнорировала их взгляды, закинула гитару выше на плечо и двинулась к выходу — может, получится стрельнуть. Двор был забит: кто-то смеялся, кто-то спорил о Достоевском, кто-то целовался у стены. Земфира прошла мимо, презрительно скривив губы. «Сопливые». Все. — Эй. Голос — спокойный, чуть насмешливый — раздался сзади. Земфира обернулась. Девушка. Сидит на лавочке, нога на ногу, в руках — раскрытая книга. Каштановые волосы, собранные в небрежный пучок, огромное пальто, бордовый, явно повидавший жизнь рюкзак, очки в тонкой черной оправе, съехавшие на кончик носа. И... сигарета. Дымок витиеватой струйкой поднимается в воздух. — Чего? — хрипло бросила Земфира. — У тебя вид человека, который готов продать душу за никотин, — девушка прищурилась, поднося сигарету к губам, — угадала? — Да пошла ты. — О, горячая, — она усмехнулась, — ладно, держи. И протянула пачку. «Ява». Дешёвые, но Земфире было всё равно. Она уже тянулась, когда девушка вдруг одёрнула руку. — А что мне за это будет? — Что? — Ну так-то я тебя впервые вижу. А сигареты нынче дорогие. Может, споёшь что-нибудь? Земфира замерла. «Серьёзно?» — Ты издеваешься? — Нет. У тебя же гитара. Значит, играешь. — Может, ещё станцую? — Если хочешь, — девушка ухмыльнулась, — но сначала — песня. Земфира вздохнула, плюхнулась на лавочку рядом и сняла гитару. — Как зовут-то? — Сначала песня, — повторила незнакомка, улыбаясь. И она заиграла. Не свою — вывернутую наизнанку версию «Кукушки» Цоя, где вместо рёва двигателей — хриплый шёпот, а вместо бензина — пепел. Диана слушала, не шелохнувшись. Когда Земфира закончила, та молча протянула ей сигарету. — Спасибо. — Это я тебе должна сказать. Земфира закурила, закрыла глаза. Дым горел в лёгких, успокаивая. — Ну, тогда давай знакомиться, рок-звезда. Я — Диана. Учусь на филфаке. Люблю дождь, абсурдные стихи и... красивых людей, которые не умеют врать. — А я — Земфира. Ненавижу колледж, обожаю дождь, музыку и сигареты! Диана снова улыбнулась. Это было удивительное знакомство. Удивительное, потому что по началу, как это обычно и бывает, все было до невозможного просто. (Просто взгляд. Просто песня. Просто сигарета. Просто знакомство. Просто портвейн. Просто поцелуй. Впоследствии они даже не называли свои отношения отношениями, будто бы ни у одной не было сомнений в другой)... Диана прищурилась, откидываясь на спинку лавочки. Солнце слепило, пробиваясь сквозь редкие облака, и Земфира вдруг заметила, что у этой странной девочки глаза — зеленые, как бутылочное стекло, выброшенное на асфальт. — Ты соврала о том, что ненавидишь колледж, — Диана потянулась за рюкзаком, доставая оттуда плоскую бутылку с дешевым Агданом, — иначе бы ты не сидела тут каждый день с гитарой, вместо того чтобы сбегать. — А говорила, впервые видишь, — хохотнула Земфира, — выходит, следишь за мной? — Заняться мне больше нечем, — Диана открутила крышку, сделала глоток и скривилась, — фу, бл*ть, дерьмо. Но сойдет. Она протянула бутылку Земфире. Та взяла, не моргнув, сделала глоток. — Ты странная. — Спасибо, — Диана сняла воображаемую шляпу. — Это не комплимент. — А мне всё равно. Портвейн тек по горлу, жёг, согревал. Они молча передавали бутылку туда-сюда, пока мир не начал слегка плыть. — Хочешь, я докажу тебе, что ненавижу колледж? — вдруг оживилась Земфира, облизывая губы. — И как же ты собралась это делать? Земфира встала. Закинула гитару на плечо. Набрала в грудь побольше воздуха, чуть зажмурилась и что было мочи заорала: — Гори в Аду, еб*ная шарага!!! После чего схватила Диану за руку и потащила прочь со двора под всеобщими ошарашенными взорами. — Все равно не верю, — усмехнулась Диана на бегу, продолжая держать Земфиру за руку, — это все фарс и показуха, но.. дала джазу! Честно говоря, я ох*ела! Девушка закатила глаза, но промолчала. — Хочешь еще выпить? — вдруг спросила Диана, сияя. — Не откажусь! — Пошли ко мне тогда, я тут рядом живу. — Знакомы полчаса, а ты уже в гости меня зовешь? — Ну да, а что такого? — Да нет, ничего, просто слегка необычно... Квартира Дианы пахла книгами и лавандой. На столе — разбросанные листы со стихами, на полках — стопки потрёпанных томиков. — Садись где хочешь. Земфира уселась на диван, поставила гитару рядом. Диана исчезла на кухне, вернулась с бутылкой и двумя стаканами. — Ну, за знакомство. Вино было сладким, терпким, не таким отвратительным, как портвейн. — Спишь с кем-нибудь? — нарушила первой Земфира тишину. Диана подавилась. — Что, прости? — Ты прощена, — певица хохотнула, — я имею в виду, у тебя есть кто-то? — Нет. — Почему? — Потому что все вокруг — идиоты. — А я? — С тобой пока не определилась. Земфира рассмеялась, наклонилась ближе, заигрывая, как она частенько делала с людьми, которые ей нравились, а Диана определенно ей нравилась. — А теперь? Диана не отстранилась. — Ты пьяна. — Немного. — И я. — Ну и что? Диана посмотрела ей в глаза. — Ничего. И вдруг поцеловала ее. Губы были мягкими, сладкими от вина. Земфира не сопротивлялась. — Определилась? — Да. — И? — Ты не идиотка. — Это комплимент? — Констатация. И они снова поцеловались, уже без вопросов. Гитара упала на пол с глухим стуком. Так началось. Без обещаний. Без слов. Просто — знакомство. Просто слова. Просто губы. И всё остальное. *** Никто и никогда не спрашивал у нее разрешения на такую банальность, как поцелуй. Ни Настя, ни та девчонка с мелками из соседнего двора, ни Ромка с его вечно жадными губами, ни Колчин, целовавшийся так, будто брал штурмом, даже она сама в собственных мыслях никогда не останавливалась на этом, без раздумий приникая к чужим губам в слепой уверенности, что возражений не последует. Даже Диана не спрашивала. А уж с Дианой всё было наоборот: стремительно, горячо, без лишних слов. И в ту последнюю встречу — неожиданную, согретую теплом, мимолётую и так внезапно прерванную из-за... Ренаты. Никто. Никогда. Не спрашивал. А Рената почему-то спросила. И в тот миг сознание взорвалось хаосом: рой мыслей, несущихся в беспорядке, вихрь вопросов без ответов, бесконечные вариации возможных последствий, парализующий страх, невысказанные слова — всё это сплелось в один плотный клубок, где простое «да» или «нет» уже не имело права на существование. Девушка вжалась в бархатный диван Ренаты, так и не решаясь открыть рот. «Сука! Сука! Сука! Что тебе ответить?! Да? Конечно? Я думаю об этом весь вечер? Нет? Ты замужем, а я не хочу быть твоей игрушкой? Бля-а-а-ать!». — Черт... — голос Ренаты звучал смущенно, чуть виновато. Она поднесла руку ко лбу, пряча глаза, — а я решила, что хоть раз в жизни могу... прости! Давай забудем, что я вообще это сказала и поговорим о чем-нибудь дру... — Литвинова не закончила фразу, так как губы Земфиры уже накрыли ее собственные. Это было резко и в то же время до невозможного нежно. Земфира поцеловала ее с таким трепетом, как никогда не целовал ни один мужчина. Это было похоже на укол обезболивающего после долгой агонии. На долгожданный дождь среди изнуряющей летней жары. На глубокую сигаретную затяжку после долгих месяцев воздержания. Это было, как в детстве: приятно и... правильно. Рената с наслаждением закрыла глаза, положив холодные ладони на пылающие щеки певицы и притягивая ее ближе к себе, а Земфира тем временем слегка приоткрыла рот, словно спрашивая разрешения... дыхание, слова, страх, желание — всё смешалось в этом мгновении, липком от помады и горько-сладком от выпитого вина. Рената ответила ей так же жадно, будто пыталась нагнать упущенные годы. Земфира почувствовала, как пальцы актрисы спускаются ниже и впиваются ей в плечи — то ли с целью изучить, то ли чтобы больше не отпустить. А может, и вовсе для того, чтобы убедиться, что это не сон, не иллюзия, не больная фантазия. Но это не было сном. Это было слишком реально. Губы Ренаты обжигали, её дыхание сбивалось, а где-то на краю сознания, сквозь туман нахлынувших чувств, Земфира вдруг осознала: вот она. Точка невозврата. И — чёрт возьми — она уже не хотела возвращаться. Она незаметно для себя самой меняла радиус поражения: губы спускались ниже, нагло впиваясь уже шею Ренаты, касаясь языком разгоряченной кожи... — Земфира... Ее губы ещё горели, обожжённые не поцелуем, а внезапной ясностью — как если бы кто-то резко выдернул вилку из розетки, и все фальшивые огни погасли, оставив только это: липкий след чужой помады, дрожь в коленях и комок в горле, который не проглотить. Земфира отстранилась первой. Резко. Как будто её ударило током. Отпрянула, встряхнула головой — чёрные волосы рассыпались по плечам, одна прядь прилипла к мокрому виску. «Чёрт. Чёрт. Чёрт!». Она даже не поняла, когда её ноги сами понесли её прочь — через комнату, мимо опрокинутого бокала, в сторону окна. Отчаянно не хватало воздуха... руки сами сжали подоконник так, что побелели костяшки. «Это ошибка. Это... нет. Нет. Ты же знала, к чему это ведёт. Ты же видела, как она смотрит. Почему ты позволила?». Но она хотела этого. Хотела с той самой секунды, как Рената вошла в квартиру — непохожая ни на кого, со своей безукоризненной речью и странными вопросами, пахнущая осенью и дорогими духами с ноткой чего-то горького. Хотела, когда та наливала вино, и пальцы её дрожали, и стекло звенело. А теперь... она повернулась. — Почему? Они обе уже были порядком пьяны. Рената подняла сонные глаза. — Почему спросила? — Почему захотела... этого. Рената чувствовала каждый сантиметр своей кожи. Каждую точку, где касалась Земфира. Казалось, если она закроет глаза, то увидит отпечатки — на губах, щеках. Ей не хотелось отвечать. Она тяжело вздохнула. — Потому что устала притворяться той, кем не являюсь. Ты... правда хочешь это обсуждать сейчас? — Нет. Прямо сейчас я хочу в душ, — бросила Земфира коротко и ретировалась. Рената осталась стоять посреди комнаты, словно её ноги вросли в пол. Вино в бокале уже давно перестало искриться, оставив после себя лишь тёмно-красный след на стекле: как синяк, как след от прикосновения, которое нельзя стереть. Она медленно поднесла пальцы к губам, провела по ним — они всё ещё горели — потом потянулась к шее, и ощущение было такое, как если бы Земфира оставила на ней не просто помаду, а частичку своего огня. Внутри всё сжалось. Не страх, не стыд — что-то острое, почти болезненное, но... желанное. Как будто она годами носила кожаную перчатку, а сейчас её сорвали — и воздух касался обнажённой кожи, обжигая и лаская одновременно. «Потому что устала притворяться». Правда звучала горько, как тот самый оттенок в её духах. Она действительно устала. От взвешенных слов, от подобранных фраз, от того, как годами складывала себя в аккуратный футляр «правильной» женщины. Но сейчас... сейчас в её груди колотилось что-то дикое, незнакомое. Она положила руку на ребра, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца. «Ты этого хотела. Ты знала, что это случится». Но знать — одно, а чувствовать — совсем другое. Земфира ушла, хлопнув дверью ванной, и теперь из-за стенки доносился шум воды. Рената зажмурилась: перед глазами вставали капли на её шее, дрожь ресниц, тень между ключиц... она сжала кулаки. Страшно? Да. Но ещё — освобождение. Как будто она наконец разрешила себе дышать полной грудью, даже если этот воздух обжигает лёгкие. Она подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу: где-то за ним шумел город, жил своей жизнью, а она стояла здесь — разобранная на части одним поцелуем. «И что теперь?». Теперь — ждать. Ждать, пока Земфира выйдет, ждать, пока слова не перестанут казаться ножом в горле, ждать, пока этот комок страха и желания не рассосётся. Или не рассосётся никогда? Рената глубоко вдохнула и откинула чёлку со лба. В отражении в стекле её глаза блестели — не от вина, а от чего-то другого. Она была готова к тому, что будет больно. Но впервые за долгое время — ей было не всё равно. Дверь ванной скрипнула, Земфира вышла — мокрая, босиком, волосы тёмными змеями прилипли к шее. На ней были только трусы и чёрная майка, которая слипалась с мокрой кожей. — Твой черёд, — бросила она, не глядя. Рената встала. Прошла мимо — близко, так близко, что почувствовала исходящий от неё пар. «Ты сделала это. Ты переступила. Теперь назад дороги нет». Но странно — страха больше не было. Была только пустота, огромная и звонкая, как этот кафель вокруг. В спальне горел только ночник — тусклый, жёлтый, отбрасывающий дрожащие тени. Земфира, по всей видимости, собралась спать на диване... Литвинова вышла. Такая же мокрая и дышащая паром приблизилась в плотную к певице, а та уже свернулась калачиком в углу дивана (как бабушкин кот Мишка в детстве). Между ними оставалось пространство — не большое, но ощутимое. — Ты первая отстранилась, — прошептала Рената. Земфира не повернулась. — Ну и что? — Ничего. Потом Рената протянула руку — медленно, как если бы боялась спугнуть. Коснулась Земфириной спины. Та вздрогнула, но не отстранилась. — Ложись со мной, — попросила Рената. Земфира на долю секунды округлила глаза, но послушно встала с дивана и последовала на ней. — А муж не будет против? — с иронией бросила она. — О, боже, давай сейчас о чем угодно, только не о нем... — Буду только рада, но ты ведь понимаешь, что это... то, что произошло, все равно... м-м-м... — Все завтра! Пожалуйста, — моляще промурлыкала Рената и зарылась носом в подушки. Они лежали, сплетясь, как корни деревьев — нога к ноге, живот к животу, дыхание к дыханию. Земфира прижала ладонь к Ренатиной спине — не гладила, нет, просто держала, будто проверяя: «Ты настоящая. Это настоящее». Рената закрыла глаза. Это было не так, как она представляла. Это было... лучше.