Six eyes, four arms and one lost soul ~

— Если ты не прекратишь, то я вырву твои блядские голубые глазки, сколько бы у тебя их ни было — два или шесть, — злое шипение Сукуны прерывай звучный удар пощечины — это Юджи дал сам себе по лицу, лишь бы хоть на мгновение заткнуть чужой рот, раскрывающийся прямо у него [у Юджи Итадори] на щеке, в то время, как на скуле огнем полыхал пронзительно-алый глаз. Ох, если бы это действительно могло помочь… но Сукуна просто исчез со щеки за мгновение до того, как по ней прилетел шлепок ладони — в отсутствии скорости реакции Короля Проклятий упрекнуть нельзя. Ну а еще через мгновение, глумливо ухмыляющийся рот проступил на тыльной стороне руки Юджи. Рёмен Сукуна ощерил в усмешке, кажется, не тридцать два, а все шестьдесят четыре зуба, каждый из которых рос чуть кривовато и обязательно острым кончиком вверх. Такому любая акула позавидует. — Что именно я должен прекратить? — Годжо улыбается в ответ не менее зубасто, но его зубы хотя бы ровные и белоснежные, — голливудская улыбка, — учитель словно только-только с приема у стоматолога. И в количестве иронии, которую Юджи слышит в чужом голосе, Сатору ничуть не уступает Сукуне. — Давай-давай, прикидывайся тупым. Мало ведь тебе репутации клоуна, — каждое слово Рёмен почти выплевывает. Юджи пытается закрыто тыльную сторону ладони второй ладонью, но это похоже на идиотскую детскую игру, когда ребенок кладет ладонь на твою ладонь, а ты вытаскиваешь свою ладонь снизу и кладешь поверх его ладони и вы маетесь этой херней, пока кому-то окончательно не надоест. Только Сукуне не надоедает никогда, он тут же меняет зону дислокации на ту руку, что лежит поверх первой. Чтобы сцепиться с Сатору Годжо Король Проклятий явно и не в такую игру готов сыграть. — Так печешься о моей репутации? О, боги, неужели неровно дышишь в мою сторону? Если б не повязка, то Годжо сейчас наверняка бы захлопал своими длинными белыми пушистыми ресницами, точь-в-точь, как флиртующая девчонка. Итак красный от стыда, Юджи побагровел пуще прежнего — у него загорелись даже уши. Он ведь сейчас сравнивал Сатору Годжо с девчонкой? Нет-нет-нет, Юджи — тут же ответили в голове голосом, Сукуны. Благо, сам Король Проклятий не мог ни читать мысли Итадори, ни вмешиваться в них. Но он так часто комментировал тот или иной аспект жизни своего сосуда, что, кажется, эти глумливые интонации, сказанные низким издевательским тоном, останутся с Итадори Юджи до конца жизни. На самом деле Сатору Годжо красивее любой девчонки — мрачно ответил сам себе подросток и тут же задавил эту мысль, спрятал в ворохе пубертатных ярких фантазий о высоких, красивых и фигуристых девушках. [правда, белобрысая макушка учителя все равно возвышалась выше толпы воображаемых девиц] — Я не знаю, что с ним, — уныло произнес уже вслух Юджи. — Он начинает дергаться и звереть каждый раз, как вы оказываетесь рядом. Причем с каждым днем все хуже и хуже. Раньше Сукуна просто бросал пару едких фраз в пространство и исчезал, не дожидаясь ответа ни от кого, а теперь его буквально разрывало от сарказма, причем четко тогда, когда Сатору Годжо оказывался в зоне прямой видимости. — Как интересно, — наклонившись ближе, к раздраженно моргающему на скуле Юджи красному глазу, Сатору явно хотел спровоцировать Его Величество еще больше, но в первую очередь дернулся сам Юджи. Итадори обдало странным запахом, который он никак не мог разобрать на составляющие ноты. От Сатору Годжо всегда тянуло чем-то сладким, кондитерским, мягким… но на расстоянии. Когда он оказывался вот так вот близко, то в сладких нотах ощущался спрятанный метал, с потрескиванием озона или статического электричества, смешанный с терпким и будоражащим ароматом, заставляющим все мысли отправиться куда-то не туда. — … так чем же я так раздражаю самого Короля Проклятий? Голос Годжо плавно съехал до какого-то совсем уж потустороннего мурлыканья, словно он… флиртовал? А Итадори Юджи оказался ровно посредине между Сукуной и сенсеем, мечтая, как можно быстрее свалить в свою комнату общежития. Кугисаки сегодня вообще не пришла на занятия, сославшись на какие-то «женские» дела, Мегуми сразу после пар сорвался в аэропорт, проводить улетавшего в заграничную командировку семпая, а сам Юджи внезапно оказался один на один с учителем в опустевшем классе. Годжо стоял, опираясь бедрами о стену, рядом с доской, что-то увлеченного пролистывая в телефоне… по крайней мере именно так это выглядело, если не брать в расчет почти никогда не снимаемую учителем повязку, прячущую его глаза. — Чем раздражаешь? Может тем, что постоянно рассматриваешь мой сосуд своими бесячими глазёнками? Даже не шестью, а восьмью, если считать человеческие. Итадори растерянно моргнул. Учитель постоянно его рассматривает? — Пацан мне, конечно, достался тупой, как пробка, но это «м о е» тело, — мой сосуд, — понял, уебище? — Ну, не скажи. Тело, в котором ты сейчас находишься явно не твое, иначе ты бы уже мне шею свернул, правда? Значит это тело, — этот сосуд, — принадлежит только Итадори Юджи. — … и ты думаешь, будто можешь лезть ему под одежду этими бесстыжими гляделками просто потому что он не чувствует твоих действий? — ядовито закончил за Годжо Сукуна, причем явно не тем, чем планировал завершить свою пафосную тираду учитель. — Только вот я их прекрасно чувствую. — Я вам тут не мешаю выяснять отношения? — неожиданно мрачно проговорил Юджи, глядя на сенсея. Мрачно посмотреть на Сукуну он не мог — на тыльной стороне руки находился лишь чужой рот, а вот глаз Рёмена обычно не покидал своего законного места на скуле Итадори. И куда девался весь стыд? Теперь Юджи выглядел просто бледным, растерянным и немного злым. Сукуна только хмыкнул — уже не именно такой ли реакции он добивался? — Ну… в чем-то твой иждивенец прав… — улыбка Годжо внезапно стала не такой широкой и… более настоящей что ли? Учитель чуть оттянул край своей повязки у виска и отпустил, отчего эластичным материал не сильно шлепнул по коже. Очень походило на рефлекторно-нервный жест. — … но почему я не должен смотреть на ученика за которого волнуюсь? Тяжелая бледная ладонь легла на макушку Юджи и осторожно взлохматила волосы. Рёмен снова хмыкнул, но теперь это звучало более раздраженно. — У тебя внутри весьма неприятный сосед, ты посреди учебного года перевелся в другую школу, узнал о существовании магии, ходишь на миссии, живешь один, в конце концов у тебя даже нет родственников, к которым можно поехать на каникулы или на выходные. Я имею полное право думать о том, как ты со всем этим справляешься. Ты ведь молчишь, Юджи. Молчишь и улыбаешься, а за твою улыбку я заглянуть не могу. Только за одежду, уж извини. У меня в жизни бывали случаи, когда студенты выпускали стресс… очень специфическим образом. В отличие от Сукуны, чей голос въелся в разум Юджи на подобии коррозии, съедающей металл и вытравливающей грубые уродливые рытвины, Годжо говорил тихо, с этими своими интонациями, похожими на интонации кота, издающего низкую вибрацию, даже не мурчание, где-то на самой границе слышимости. Ощущалось как что-то мягкое, приходящееся по коже и чуть щекочущее, будто мех… или, может, ресницы? Юджи снова растерянно моргнул. Чувство было знакомым. Почти постоянным. Да, определённо в последние недели он ощущал его очень часто, но так как оно казалось приятным, то не придавал значение. — Это… это ваша техника шести глаз? — парень невольно покрылся мурашками и вздрогнул, когда это же ощущение побежало вдоль спины, спуская вдоль позвоночника. — И ста лет не прошло, как ты почувствовал, пацан, — рявкнул Сукуна. Он явно тоже это чувствовал, вот только реагировал совсем не как Итадори. В чужом голосе слышалась жажда долгой и мучительной смерти для Сатору Годжо. Посыл во вселенную, как сказала бы увлеченная всей этой ерундой Кугисаки. Она и карты таро на досуге раскладывала, что уж тут… «Почему, вдруг, карты таро — это ерунда?» — внезапно всплыл внутренний голос разума. — «Ты в магию тоже совсем недавно не особо-то и верил, даром что ходил в клуб изучения паранормальных явлений» И правда… — Ага, именно она — просто согласился Сатору и его рука, — до того мягко поглаживавшая пушистые пряди чужих волос, — вдруг скользнула ниже, огладила скулу, вдоль нижнего века Сукуны, отчего тот сильно дернулся, потянув за собой щеку Юджи. Как очень болезненный нервный тик. А через секунду, Годжо уже со смехом опустил пальцы ниже, потому что на щеке Юджи вновь проявился второй рот, с откровенным намерением оттяпать чужие пальцы. Сатору Годжо казался холёным красавцем, какие снимаются в рекламе или блистают на экранах телевизоров в очередной дораме, либо полнометражном фильме. У него даже был маникюр на пальцах — Юджи невольно заметил округлый белый ободок свободного края ногтя, когда на это указала Кугисаки, предварительно болезненно ткнув Юджи локтем под ребра. А вот подушечки пальцев совсем не соответствовали ни облику сенсея, ни его маникюру. Толстые-толстые-просто-ужасно-толстые мозоли. Он сквозь них вообще хоть что-то чувствует? Юджи такие мозоли видел только у Аой Тодо… грубые руки человека, занимающегося боевыми искусствами не просто ради самообразования и самозащиты, а потому что сражение — это его вторая натура. Раньше Юджи думал такое встречается лишь у профессиональных борцов или военных… с Сатору Годжо они точно не вязались. «А у Рёмена Сукуны, — у живого Рёмена Сукуны, во плоти, — тоже такие руки?» Боги, какая сумасшедшая мысль. Очень быстро вылетевшая из головы мысль — когда пальцы Сатору Годжо сомкнулись на запястье Юджи и с силой потянули на себя. Юджи не воспринимал чужие действия как нападение, поэтому растерянно подался вперед, двигаясь по инерции… и оказался буквально вздернутым вверх за то самое запястье. Мальчишка едва мог стоять на цыпочках, вытянутый перед учителем, как детсадовский малолетка, пойманный воспитателем на чем-то горячем. В таком положении свободный рукав школьной формы сползает к локтю. Запястье чистое, с выступающей пястной косточкой, но вот начиная с середины руки… Даже Сукуна молчит. — Как уже было сказано — я видел разные случаи и разные способы справляться со стрессом. На любого мага идет нешуточное давление, но на тебя оно должно быть еще больше — ведь ты сосуд Двуликого, официально приговоренный к казни. Ее всего лишь отложили, однако это не означает, что тебе от этого легче. И ты должен как-то… справляться с подобным давлением. Сейчас у Юджи горят щеки совсем не от смущения, а от дикого неизбывного стыда. Он может и хочет что-то сказать, но даже сквозь повязку ощущает, как его буравят взглядом, заставляя захлопнуть рот и заткнуться, ведь Сатору Годжо все еще не договорил. — Вредить себе — способ почувствовать, что ты хоть над чем-то властен в своей жизни… Юджи, честно, я не собираюсь тебя наказывать за это. Но я с удовольствием тебя накажу за то, что ты не пришел поговорить. Захват не становится слабее, но Годжо медленно опускает руку, позволяя Юджи полноценно встать на ноги, однако продолжая цепко удерживать за запястье. — Фу, бля, — вот и весь комментарий Рёмена Сукуны, прежде чем он наконец-то полноценно исчезает где-то в глубинах внутреннего мира Итадори. — Смотри-ка, какой чувствительный, — губы Годжо подрагивают на мгновение, но веселое настроение слетает с его лица. Такой Годжо — серьезный и собранный, Юджи совершенно не знаком. Годжо становится старше на добрый десяток лет, если не больше. Обычно он может показаться ровесником, студентом, пускай и очень высоким, особенно если видно его ярко-голубые глаза почти европейского разреза. И особенно если он не снимает форменной куртки. На одном из практических занятий Юджи мог оценить чужую мускулатуру, наработанную теми самыми чудовищными тренировками, превратившими ладони сенсея в твердый камень. На такое точно надо потратить добрый десяток лет. — Юджи, — зовет преподаватель, теперь сам наклоняясь ниже, к чужому лицу. — Центр управления полетами вызывает Итадори. Взгляд студента приобретает осмысленность и, надо признать, выглядит немного напуганным. — Юджи, — снова повторят Сатору. — Просто для начала скажи мне… ты сам себя кусаешь? У Юджи Итадори от середины руки, к сгибу локтя почти нет живых мест — только следы зубов… десятки и десятки следов от зубов, глубоких, серьезных. Некоторые уже начали рубцеваться, некоторые покрыты свежими корками. Но, в любом случае, там такое месиво, что даже опытный патологоанатом не смог бы снять отпечатки челюстей. Скорее всего ведь именно это заставляет Годжо задать свой вопрос? Так ведь? — … или ты позволяешь Сукуне себя кусать? По затылку и плечам обдает кипятком. — Сам, — ответ вылетает слишком быстро, чтобы ему можно было поверить. Итадори готов дернуться от любого слова преподавателя, от малейшего выражения отвращения или брезгливости. [… или жалости] Но Сатору просто молча поглаживает кончиками пальцев тощее мальчишеское запястье, обводит круговыми движениями выступающую пястную косточку. — Тебе это помогает? Дает иллюзию контроля? — Сатору явно понимает, как сейчас чувствителен его ученик. Он действительно опытный преподаватель, который не позволяет эмоциям проявиться на лице. Годжо просто склоняет голову вбок, как огромный задумчивый белый кот, ждущий что же ему скажут. — Н… наверное. Я… никогда не думал о том что это мне дает. Просто потом… легче. Потом. Потом внутри всегда становится звеняще пусто, тихо и спокойно, и нет ни грусти, ни одиночества, ни страха. Только он сам, звенящий от того, как внутри чисто. Итадори даже не врет. — Вы ведь не можете предложить мне альтернативу, — улыбка, появившаяся на губах внезапно такая легкая. Просто от воспоминаний о том, как проще становится после всего. — Я могу тебя выслушать. Говорить с тобой столько, сколько понадобится. Пойти гулять вместе на выходных. Или ты можешь перебраться ко мне домой. Я знаю… теперь знаю, что ночью справиться сложнее всего. И знаю, что проводить это время с кем-то, значит почувствовать себя лучше. Или, если я для тебя слишком стар, ты мог бы звать Мегуми к себе. Могу одолжить приставку и телевизор, чтобы вы вместе смотрели фильмы или играли в игры. — Но я не могу так напрягать Мегуми, — улыбка никуда не исчезает, даже становится шире. Однако ощущается она не как выражение эмоции, а как разрез, идущий от уха до уха, как два куска плоти, что медленно размыкаются от центра, с влажным глухим звуком, все сильнее раскрывая дырку, ведущую куда-то внутрь Итадори Юджи. — Мы с ним даже не друзья. Знакомы всего месяц. Он очень замкнутый, и я чувствую, как ему тяжело, ведь именно он попросил вас спасти мне жизнь. Пошел против своего долга мага. «А еще Мегуми такой же, как и ты, хоть сразу и не скажешь» — снова просыпается внутренний голос, ядовитая копия Сукуны. — «Вы не спасете друг друга. Вы вместе пойдете на дно» — Извините, мне пора. Спасибо за ваши слова и за предложение помощи. Я… запомню. [но не факт, что воспользуюсь] Теперь вытащить свою руку из хватки хмурого преподавателя легче легкого, Юджи именно так и делает. Хватает сумку с вещами, а потом, забыв попрощаться, сбегает из класса. Да, это побег. На коже четкое ощущение блуждающих по телу глаз — чужих глаз. Оно держит Юджи и пока тот сбегает по лестнице на первый этаж, и пока быстро несется по улице — до тех пор, пока не оказывается в общежитии чувство пристального взгляда не исчезает. — Предлагает переночевать у себя, — голос Сукуны звучит почти мурлыканьем, издевательский, вкрадчивый, урчащий. Кажется, Король Проклятий слизывает эмоции Итадори и наслаждается привкусом свежего мяса, от чужих душевных ран. — Будет тебя обнимать за плечи, обдавать своим запахом, держать за руку, разговаривать… пока ты перед ним ноги не раздвинешь. Мурлыканье съезжает в откровенное сучье хихиканье. Итадори снова ударяет себя по лицу, как там, в классе, но Сукуна лишь перетекает на другую сторону лица, пока на коже Юджи расплывается яркий, болезненный и саднящий след его же ладони. — Ты бы хотел, я знаю. Может, я не читаю твои мысли, но у тебя пульс при виде него ускоряется, что уж говорить про лёгкие, но совсем не невинные стояки. — Заткнись, — он даже не шипит. Это больше похоже на мантру, повторяемую сто, а то и тысячу раз на дню, но никак не помогающую справиться с неуёмной пошлостью Сукуны, с его вечными попытками извратить даже самые невинные вещи. [заткнись] [заткнись] [заткнись] [заткнись] [заткнись] — Он преподаватель. Я студент. Даже если я достиг возраста согласия — это аморально, — в такие моменты Юджи рад, что в общежитии почти никто не живет и коридоры по дороге до его комнаты абсолютно пусты. — Еще одна блажь вашего века, — в такие моменты Сукуна напоминает ворчащего старика. — В мое время девчонок выдавали замуж в двенадцать-четырнадцать лет, чтобы успели родить побыстрее и побольше. А мальчишки вовсю трахались с этого же возраста или с господином, или с учителем, или просто друг с другом. — Сейчас всё не так, — от раздражения Юджи даже не с первого раза попадает ключом в замочную скважину и только потом осознает, что пихает в замок не тот ключ. По инерции выделил на связке ключ от дома дедушки. — Может быть. Но у тебя нет времени ждать своего единственного, — интонации Короля Проклятий становятся вкрадчивее, легко понять, что он наконец подходит к сути, что он как обычно совсем не просто так выедал Юджи мозги десертной ложечкой. — Предлагаешь соблазнить учителя? — мстительно уточняет Итадори и почти всем нутром ощущает, как где-то внутри, под ребрами, Сукуну передергивает настолько сильно, насколько это вообще возможно. Отчего-то Король испытывает с Сатору Годжо настолько сильную неприязнь, что Юджи даже не может предположить ее причин и истоков. Впрочем… Сукуна сам по себе тысячелетняя загадка. — Если ты рискнешь, я просто откушу ему член, — сказал, как отрезал. — Для того, чтобы запихнуть его в тебя, ему придется снять свою Бесконечность. Как там оно у вас нынче называется… а, презерватив на все тело, — злость Рёмена мешается с новой порцией смеха. — Да ты и сам не захочешь. Только представь, как он делает то, что делает просто из жалости, — последнее слово оказывается почти пропето и теперь уже Юджи ощущает тошнотворный спазм, где-то в глотке, с трудом проглатывая его, загоняя обратно. — Иди к черту. Юджи сам себе кажется воздушным шариком из которого спустили весь воздух. Сбрасывает сумку с учебниками на пол, возле постели, стягивает форму и, как есть лезет под одеяло, под несколько слоев пледов, который забрал из дедушкиного дома и которые уже совсем потеряли знакомый аромат тихой, размеренной жизни. — Пацааааан, — Сукуна тянет гласные, даже это пренебрежительное обращение с подобной интонацией звучит, как чужая рука, небрежно треплющая волосы Итадори. Юджи заворачивается в пледы сильнее, прячется с головой, да только все равно от Рёмена Сукуны никуда не деться — его голос раздается ровно над ухом мальчишки. Но больше он ничего не говорит. Просто… правая рука вдруг судорожно дергается, а потом медленно сжимается и разжимается, похрустывая всеми суставами по очереди. Под кожей набухают вены, костяшки заостряются, запястье охватывает двойное черное кольцо татуировки, а ногти окрашиваются тёмно-тёмно-фиолетовым, почти черным, как самый темный из возможных оттенков кровоподтёка. Юджи замирает, перестает дышать, не издает даже звука. [не его] Рука переворачивается, пальцы сгибаются и ощупывают постель, ищут верное направление, прежде чем начать подтягивать всю конечность ближе к телу Юджи. — Прекрати, — Итадори пытается сглотнуть, но не может — во рту нет слюны, пусто, пересохло. — Я не для того дал тебе контроль над этой рукой, чтобы ты пользовался ею, когда вздумается. Как дал, так и отберу — он хочет подразумевать именно это, но звучит слишком жалко. — У тебя не настолько острые зубы чтобы кусать настолько глубоко. И тебе не настолько нравится на вкус кровь. А я не могу позволить пропасть ценному продукту. Сукуна смеется над ухом Юджи. Сукуна смеется у него в голове. Рука касается локтя Итадори, охватывает его слишком длинными [совершенно чужими] пальцами, сжимает почти до синяков, но всего на миг, а потом расслабляется. На ладони раскрывается рот и горячий язык проводит влажную дорожку по следам укусов, словно хочет размочить слюной самые свежие корки. — Зачем нам Сатору Годжо с его жалостью? Ты сам знаешь, что тебе нужно. Ты сам знаешь, что понравится тебе… и мне. И что вряд ли понравится окружающим. К тому же можно не оставлять таких явных следов. Тебе ведь мало момента укуса, тебе важно и «послевкусие», но это лишь потому, что выбранная тобой мера слишком мала. Не удовлетворяет. Вместо того, чтобы оставить новые следы зубов, рука Сукуны взбирается выше, скользит твердыми пальцами по плечу, опускается к груди. Юджи поджимает пальцы на ногах на секунду раньше, чем ощущает слишком горячее дыхание на соске. Сукуна не может слышать мысли, но может отмечать изменения, происходящие в теле. Юджи это прекрасно помнит и без напоминаний. Юджи прекрасно понимает, что Сукуна чувствует, как тяжелеет у Итадори в паху, как тонкая ткань белья натягивается и начинает мокнуть там, где головка члена упирается в эластичный материал. [это ненормально] Зубы смыкаются вокруг ореолы — чувствительно-болезненно, но не прокусывают, как было с рукой. [это ненормально] Сукуна лижет и прикусывает, и засасывает до боли. В голове становится пронзительно пусто. [это слишком хорошо] Сукуна слишком хорошо теперь понимает, что нужно Юджи. Кажется, как говорится в западных книгах и фильмах, это договор с дьяволом. — Ты мазохист, я садист. Мы и без посторонних разберемся кому что причитается. [без шестиглазых] — Равноценный обмен, пацан. Дыхание обжигает уже щеку, Юджи и сам не понял, как Сукуна перебрался выше, добрался до его лица. Рука, которую он дает на откуп Рёмену просто не ощущается, будто ее и нет, а чужой голос и смазанное болезненное удовольствие выбивают Юджи из реальности. Он должен орать и сопротивляться. Должен быть настороже. Должен бороться с Сукуной всеми силами. Но он устал быть должным. Устал от ответственности, навалившейся еще с того момента, как деду начало становиться хуже. Действительно устал от нависшего над головой приговора и от внимательных взглядов со всех сторон. Они ждут — ждут малейшего повода, чтобы привести приговор в исполнение. Им плевать на Итадори Юджи, на его чувства, на его желания, на его нужды. В их глазах у него нет ни будущего, Ладонь ложится на лицо, закрывает рот, Сукуна проталкивает в рот Юджи язык, заставляя того снова вздрогнуть, задохнуться, раскрывая челюсти шире и пустить внутрь. Острые неровные зубы чувствительно кусают губы, длинный язык оглаживает внутренние поверхности щёк, нёбо, гладит язык самого Юджи. Итадори никогда ни с кем не целоваться, он просто не умеет, не знает, что делать, но… … все, что ему нужно, Рёмен Сукуна возьмет сам. «Просто отдай инициативу. Забудь об ответственности. Он ведь тебя не убьет — иначе умрет сам. И телом завладеть не может, пока твоя воля сильна. А если сделает что-то, что тебе совсем уж не понравится — ваше сотрудничество просто сойдет на нет» «Ты ничего не теряешь» Голос Сукуны, ставший мыслями Юджи или мысли Юджи, облеченные в обертоны низкого голоса Короля Проклятий? Кажется, Сукуна просто выедает весь воздух, вытягивает его из Итадори, до тех пор, пока в голове не мутнеет, пока Юджи не чувствует, как погружается на глубину, плывет в темноте и в черноте. Он затащил его внутрь. Юджи судорожно вдыхает глоток воздуха, распахивает глаза и понимает, что стоит посреди целого озера подозрительно тёмной, практически черной воды. Неизвестно откуда сочится свет — самый его минимум. Гора белесых от времени черепов, свод ребер вместо крыши. Возможно свет проникает сквозь кожу, натянутую поверх ребер… — Все что произойдёт здесь, останется только между нами, — голос Сукуны настолько привычно доносится где-то над ухом, что Юджи даже не вздрагивает. А надо бы. Сукуна до одури похож на самого Юджи — только чуть более резкие черты, чуть больше прожитых лет, наложенных на лицо, которые Юджи обычно видит в зеркале. — Что ты собираешься сделать? — То же, что и обычно. И еще немного сверху. Пора расширять горизонты. [пора научиться сдаваться и отдавать бремя принятия решений в чужие руки] Чужое кимоно мягкими складками впивается в кожу, когда Юджи в четыре руки притягивают ближе к телу. Четыре гребаных руки. Одно дело знать о том, что они у Сукуны были и совсем другое, видеть их, чувствовать на собственной шкуре. Словно Юджи держат сразу несколько человек. Хотя Итадори никогда столь близко не соприкасался даже с кем-то одним. Он находится в этом странном пространстве ровно в том виде, в каком лёг в постель. И это тоже куда больше, чем Юджи позволял увидеть другим. Даже на уроках физической подготовки Юджи переодевался постепенно. Снять футболку, натянуть верх от формы. Снять штаны, натянуть спортивные шорты. Только у Сукуны много возможностей увидеть его даже без одежды — например в душевой. Увы, Итадори Юджи обречен разделять с Королем Проклятий каждый миг своего бытия — от походов в туалет и до утреннего стояка. Никакого личного пространства, ноль интимности и уединения, даже когда Сукуна молчит. — Сопляк, — Рёмен смеется одной только интонацией, когда смотрит через плечо Юджи на чужое возбуждение, сдавленное тканью нижнего белья. — Спорим, я могу заставить тебя кончить, даже не прикасаясь к твоему дружку? Это не вопрос. Точнее, это вопрос, но больше риторический, ведь едва Юджи открывает рот, как ему на лицо снова ложится чужая ладонь, запечатывает любой звук. — Чем больше ты болтаешь, тем больше меня раздражаешь, — одна из четырех рук ощутимо сдавила грудную мышцу, как если бы Юджи был женщиной. Пальцы сжались вокруг соска, потянули мягкую плоть, заставляя Итадори охнуть. -… разрешаю стонать, кричать и громко протестовать, маленький ублюдок. В тот же момент ладонь накрыла сосок снова и теперь открывшийся посреди нее рот чувствительно укусил плоть, попадая зубами ровно чуть-чуть дальше ореолы, а потом жадно присасываясь, слизывая выступившую из ранок кровь. Больно. Это действительно больно, Юджи не мог не вскрикнуть в руку Рёмена. При этом боль смешалась с жаром и сердце забилось быстрее, дышать стало сложнее, как если бы Юджи бежал. Вспышка адреналина прогорела, превращаясь в огонь там, где клыки пропороли кожу. Сукуна стоял за его спиной и задумчиво, внимательно глядел на такого знакомого и незнакомого Итадори Юджи. Дергающийся, пытающийся вырваться, отчаянно сопротивляющийся. Вроде всё как всегда… и всё совсем не так, потому что Итадори достаточно одного усилия воли, чтобы разорвать их не скрепленный магией Пакт. Возможно, дело в том, что тот не осознавал насколько на самом деле эфемерно его погружение в мир Сукуны. Не осознает свой силы, пока они стоят друг против друга в якобы физических телах. Сам виноват, расслабился, позволил Королю Проклятий затащить его на территорию, где никакой Сатору Годжо не сможет научить Итадори сражаться. Тут актуален только свой, — очень, очень и очень болезненный, — опыт. В произошедшем сегодня оказалось больше потенциала, чем можно увидеть изначально и Рёмен ощерился, растягивая губы в том, что с трудом можно назвать усмешкой. Скорее уж голодный оскал зверя, получившего сочный и свежий кусок мяса. Главное не сожрать в один укус. Усмешка стала шире. Итадори давно напрашивался на хорошую трёпку. Почему бы ему ее не задать? Наклонив голову вперед, Сукуна лизнул Юджи в шею, оставляя длинный влажный след, пробуя свое угощение на вкус в том местечке, где загнанно билась под кожей голубая жилка. Здесь и сейчас можно оставлять сколько угодно следов, поэтому Король Проклятий впился в плоть, вогнал клыки в мясо, заставляя Итадори заорать и задергаться… и все равно пацан не потребовал прекратить. Облизнув губы от крови, Рёмен начал лизать сочащееся алым мясо. Две руки держали руки Итадори, оттягивая их назад, прижимая его телом к Сукуне, а вторая пара стиснула уже обе стороны груди, хорошенько работая над сосками, прикусывая, оттягивая, обсасывая, стимулируя нежную плоть так, что та в начале покраснела, а потом начала наливаться темными оттенками бордового из-за повреждения мелких сосудов. Соски пацана быстро превратились в два цветка на золотистой, равномерно загорелой и гладкой коже. Итадори же тихо поскуливал, столь сильно стискивая ноги, словно был девчонкой и мог таким образом сжать мышцы влагалища. Но нет, пацан просто мечтал о том, чтобы прикоснуться к самому себе, ведь возбуждение явно показывало на какой край Юджи толкнули совсем незамысловатые действия демона, которым он одержим. Мальчишка полыхал от стыда, от ужаса, от злости, от желания выбраться и от острого [не]желания это прекратить. Задача Сукуны — подавить его волю, настолько выбить из колеи, чтобы думал лишь о себе-несчастном, а но не о попытках сопротивляться Королю. Можно назвать этот процесс дрессировкой. Тут нужна не только голая сила, но и умение балансировать меж кнутом и медом. И, кнут… такая хорошая, такая интересная идея. В одно мгновение демон выглядел почти как копия Юджи, такой голодно-расслабленный… … в следующий же момент алые глаза вспыхнули пришедшей ему на ум идеей и Сукуна сильнее стиснул запястья Итадори, развёл в стороны, растягивая пацана, как на дыбе. Его фигура начала плавиться, кипеть, бурлить будто не живая плоть, а какая-то телесная резина, нагреваемая в колбе на сильном огне. Этот расплав обжег Юджи со спины, заставив снова закричать в стискивающую рот ладонь. От такой температуры собственная кожа должна была вскипеть волдырями, ожогами второй, а то и третьей степени… но боль ушла так же быстро, как и пришла, когда за спиной Юджи воздвигся изменившийся в одночасье силуэт. Новая форма бурлящей дряни, пугающая до икоты, ведь в этом Рёмене Сукуне куда больше двух метров роста и черт знает сколько килограмм веса. Четыре руки, нарост на лице справа вместо двух глаз, сброшенное до пояса кимоно и настолько голодный взгляд, что Итадори испугался Короля так, как не боялся никогда «до». До того, они будто были по две разные стороны стекла и только Юджи решал сколько он позволит Сукуне, насколько даст высунуться наружу. Сейчас его самого затянуло в камеру к опасному преступнику, очень не зря приговоренному к смертной казни. Четыре руки Короля Проклятий держали Итадори как куклу, при том, что одна из ладоней все еще затыкала Юджи рот. — Тебе идёт — молчаливый, несчастный, злой, замученный… и при этом возбужденный. Кстати, знаешь почему ты сейчас готов орать и сопротивляться, но все равно не можешь избавиться от стояка? Потому что ты хочешь, чтобы кто-то сильный взял тебя под свой контроль. Шестиглазый неправ. Тебе не иллюзия контроля нужна. Тебе надо переложить ответственность с себя на кого угодно, чтобы можно было потом его обвинять и проклинать, но все равно знать, что этот «кто угодно» потащит тебя вперед. Слова Сукуны обжигали, затекали в уши, как раскалённый металл в уши грешника в одном из Великих Пламенных Адов. [толчок] Из-под ног Юджи ушло даже подобие дна в этом огромном кровавом озере — Сукуна подался назад, опускаясь на груду черепов. И сидел он там так же естественно, как Годжо-сенсей на своем кожаном кресле, стоящем в его личном кабинете. А сам Итадори оказался на чужих коленях, как маленький мальчишка на коленях взрослого, настолько чудовищной казалась разница в размерах их тел. Нет, Сукуна даже не сел. Он полулёг, откинулся спиной на все эти белые, глухо шуршащие в полумраке, кости, вытягивая Юджи на себе. Сердце Итадори громко бухало в грудной клетке. Или дело в том, что они итак находились внутри его грудной клетке? Да, ровно между ребер и где-то тут, в темноте оно и должно биться. Но меж ребер была пустота и был Сукуна. Олицетворение пустоты в Юджи и сводящий его с ума демон. — Какого хрена ты творишь?! — стоило лишь убрать руку от чужого рта, как злой вопль впился в темноту, устремляясь к куполу ребер над ними. — Беру на себя ответственность за одного неблагодарного пацана. И… немного воспитываю, — все еще удерживая дёргающегося и извивающегося Итадори за запястья, Сукуна опустил нижние две руки к его бедрам, смял пальцами тонкую ткань белья, с треском разрывая ее прямо на мальчишке. Абсолютно голый, обнаженный, Юджи замер в то же мгновение, как поражённый параличом, лишь тяжело дыша и с ужасом глядя на собственные узкие бедра, стиснутые огромными руками. Настолько огромными, что Сукуна мог легко сомкнуть большие и указательные пальцы в кольцо, беря Юджи ниже талии… и чуть выше болезненного стояка. Как и обещал — он не прикасался к возбуждению Итадори и пальцем, но член мальчишки подрагивал, безмолвно умоляя о прикосновениях, не смотря на те эмоции, что Юджи демонстрировал. [пытался демонстрировать] Рёмен вытянул вверх и вперед руку Юджи, украшенную следами зубов, заставляя смотреть на нее. — Это было вкусно. Но мало. И тебе, и мне, — рокот голоса рождался где-то внутри чужой грудной клетки, как рокот сдвигающихся тектонических плит, предвещающих катастрофу, полный конец света. Наконец-то кисти Сукуны разжались, отпуская запястья Итадори, но теперь они легли на его живот, медленно ведя вверх, по гладкой коже, до искусанных сосков, превратившихся в сплошные чувствительные зоны. Мозолистые… у него действительно мозолистые пальцы — как и у Годжо… может еще хуже, потому что Сукуна прожил куда более долгую жизнь в сравнении с жизнью Сатору Годжо. Грубая кожа, царапающая и трущая. У него ведь почти не должно быть чувствительности… и все равно пальцы нажимали с идеальной точностью, не превращая жгучую горячую боль в бескомпромиссную пытку. Юджи даже дёрнуться больше не мог, чтобы не разрушить момент, чтобы не превратить воздействующую на его разум боль в боль, просто выносящую мозги. — Твое тело откровеннее тебя самого. Ему так нравится, — на ладонях открылось по рту, длинные языки захлестнулись на воспаленной плоти ореол и Юджи дернул бедрами в кольце нижних рук Сукуны, невольно пытаясь отстраниться… задницей упираясь ровно в чужой пах. И снова замирая. То, что он ощутил. Слишком невероятно. Ужасно. Огромно. Такое огромное, даже без особого возбуждения… Лицо вспыхнуло. Непонятно почему этот судорожный гребаный румянец не осветил все вокруг. Если бы вот «это» оказалось налито кровью и упиралось в его ягодицы в полной мере, Юджи бы точно взвизгнул, как напуганная девчонка. Сукуна засмеялся и мир вокруг содрогнулся от низких звуков. Камни сорвавшиеся с вершины горы, катящиеся вниз, чтобы растереть в кровавую кашу неосторожно спровоцировавшего обвал глупого пацана. Для мага возраста Сукуны секс казался пресным без особых приправ. Голая физика, сводившая Юджи Итадори с ума, вряд ли бы могла заставить Сукуну возбудиться. Но его разум приятно нагревался от мыслей о том, как с пацаном можно поиграть и что из него можно сделать. Не сказать, что раньше он сам обратил бы внимание на такого глупого мальчишку с душой нараспашку, но невозможность прихлопнуть разрежающий фактор заставила, вынудила присмотреться внимательнее, ища общие точки соприкосновения, которые зацепили бы сосуд достаточно, чтобы давить ему на мозг постоянно… … и были бы приятны самому Рёмену. Руки Сукуны вдруг разжимаются, захват исчезает и Юджи, ощутив неожиданную свободу, срывается с чужих коленей. Вскакивает, оборачивается, ожидая нападения, насилия, агрессии или жёсткой хищной игры. Король даже с места не двигается. Смотрит, — рассматривает, — Юджи пока тот сам медленно приходит в себя, пока сердце не начинает биться более-менее ровно, а не как сошедшая с ума птичка, которую принесли в клетке в угольную шахту и которая раньше всех почувствовала грядущий ужас, подбирающийся из темных земляных недр. Постепенно до Итадори в целом доходит картина — чуть расставленные в стороны мощные ноги, едва прикрытый разошедшимися полами кимоно пах, под которым виднеется намек на какое-то старинное белье по типу фудоси… и выше пояса кимоно специально сброшено с плеч. Четыре руки… «Ч е т ы р е» Боги всемилостивые. Мощные предплечья, идеальная анатомия, слившая воедино два человеческих тела, так что это не казалось отвратительным. Четыре грудные мышцы, но нижние две чуть рудементированы, лишены сосков, скорее, как еще одна складка мышц, чуть удлиняющая торс и так же делающая его идеально пропорциональным. Юджи хотел орать и ругаться, но забыл все слова, молча таращась на тело, какого даже у Годжо не будет. На бесстыдно обнаженное тело, которое ему снисходительно разрешили рассматривать миллиметр за миллиметром, намертво отпечатывая в сознании каждую деталь. На Сатору Годжо Юджи смотрел исключительно украдкой, делая вид, что его особо не интересует чужое тело, не интересует бледная кожа и литые руки с тяжелыми кистями, с длинными пальцами, не интересует каменный пресс, не интересуют идеальные косые мышцы и не интересуют вечно обветренные и потому смазанные гигиенической помадой розоватые губы. Осознание собственной наготы приходит уже потом, когда взгляды пересекаются, когда Юджи вдоволь наелся чужим видом, заполняя какую-то странную пустоту внутри, какую никогда раньше не мог насытить постерами с красивыми девушками или просмотренным под одеялом порно. — Подойдешь? — это такая издевка — предлагать довериться после недавнего. — Зачем? — Итадори огрызается, скалит зубы, но на фоне Сукуны он сейчас как маленький зверек, как котенок рядом с тигром. — Потрогать, например. Или узнать, что я еще могу тебе дать. Кнут и мед, мед и кнут. — Не хочу, — от постыдной мысли, закравшейся голову поспешный ответ, получается сиплым, чуть напуганным. — Не собираюсь я тебе свой член пихать — ни в задницу, ни в рот. Не дорос еще до такого, — в Сукуне ни на йоту не уменьшилось его вечной ядовитой насмешки. Будто слова, не подкрепленные магией, вообще имеют силу для такого как Сукуна. Но Юджи итак вляпался. А его мозг уже даже не ищет способ выбраться. Пацан передергивает плечами, гладит себя по предплечьям, словно ему стало холодно. Может быть отчасти ста́ло, ведь он сейчас вне жара чужой кожи. — Хочешь заставить меня считать тебя ссыкуном? Словно Сукуна раньше думал о Юджи достаточно хорошо, чтобы теперь чужая репутация упала в его глазах. Смех, да и только. И все же… отчасти работает. [неловкий шаг] [еще один] Итадори прижимает ладони к своим соскам, потому что от вида рук Сукуны те вдруг начинают ныть, а низ живота сладко скручивает. [и хочется] [и страшно] [и нечего терять] Он подходит вплотную, так, что кожа соприкасается с кожей на внутренних сторонах бедер Сукуны. Там тоже есть ко́льца татуировок… Но в первую очередь взгляд приковывают эти руки, эти округлые и гладкие плечи, сросшиеся и между тем все равно не мешающие друг другу двигаться. Юджи осторожно протягивает ладонь. Уже в нескольких сантиметрах от кожи ощущается невероятный жар, сочащийся из Сукуны сквозь его плоть. Притронуться страшно, как к раскаленной плите. Но касание не обжигает. Не обжигает так сильно, как можно представить. Не обжигает так сильно, чтобы отдернувший пальцы пацан, не захотел прикоснуться вновь. Мелькающее во взгляде невольное восхищение — топливо эгоизма Сукуны, уголь для его эгоцентричности. Мальчишка и сам не знает, но на его счету прибавляется пара очков, как и тогда, когда он вместо того, чтобы резать свои руки, сбивчиво попросил Сукуну себя укусить. Рассекающая плоть бритва — совсем не то же, что прикосновения губ, зубов и языка. Укус во много раз интимнее, и, хоть он нес одну лишь боль, все равно тело Юджи реагировало сильнее, ведь он мог просто принять то, что ему дают, пропустить через себя и почувствовать, как внутри стало чище. Боль, как искупление. Боль как близость. То, что поймут далеко не все люди. Точнее то, что поймут лишь единицы. Осудили бы Юджи Мегуми и Кугисаки? Осуждает ли его глубоко внутри Сатору Годжо? Дед осуждал. Одноклассники осуждали. Учителя осуждали. Говорили, кричали, требовали, чтобы он прекратил. Сукуна… точно не осуждал. Наслаждался чужой болью, наслаждался полученной властью, издевался, насмехался… но когда Юджи оказывалось необходимо, можно было больше даже не просить — Сукуна сам давал то, в чем Итадори нуждался. [давал даже больше, чем Юджи мог бы попросить] Огромные ладони снова притянули ближе, прижали пахом к паху. Стоя перед Рёменом, Юджи все равно находился поясом на уровне чужих бёдер — так высок и огромен был это… человек? [давно уже не человек] В его руках ощущение неловкости нарастало по экспоненте, захлестывало с головой. Итадори вынуждение [кем? чем?] податься вперед, опираясь на широкий пресс, на тело, которое больше, чем он мог себе представить. Сукуна дышал, легкие раздувались как кузнечные меха. Под кожей темнели вены — на шее, на висках. Кадык ходил вверх и вниз, — медленно, — когда Рёмен сглатывал слюну. Слишком реально… если они и были во сне или в каком-то альтернативном пространстве, то Юджи никак не мог осознать это до конца. Мозг цеплялся за слишком реальные с его точки зрения детали, ограничивал Итадори сильнее любых амулетов или техник. — Куда делась вся твоя смелось и нахальность, пацан? — Сукуна сам подался вперед, не расцепляя рук, возвышаясь над Итадори, как возвышалась бы каменная статуя божества в каком-нибудь храме. — Если верить тебе, то сам факт моего существования уже нахальство и наглость, — он возвращает Сукуне когда-то сказанные им же самим слова. — Пхах, — Король Проклятий усмехается шире, в глазах огонек чего-то, чему просто страшно дать описание. Огромные пальцы стискивают Юджи за задницу, раздвигают ягодицы в сторону, нарочито сминают этот тощий зад, словно у Юджи есть что помять. Мышцы Итадори подростково-сухие, поджарые, тонкие еще, скорее жилы, чем аппетитное мясо. — И правда. Зачем искать повод, чтобы тебя наказать? Юджи даже не успевает толком прочувствовать ситуацию. Только его обжигает смущением и стыдом за то, как он позволяет чужим рукам себя лапать, а Сукуна уже вздергивает его вверх… и вот Итадори лежит поперек чужих коленей, судорожно цепляясь за мощное бедро. Как мальчишка. Как провинившийся ребенок на коленях у взрослого. Одна из четырех ладоней придерживает его за ноги, другая прямо под грудью, позволяя Юджи схватиться за широкое запястье, перенести все напряжение на огромную кисть. И все равно у Сукуны остаются свободными еще две руки. Одна из них оглаживает изгиб поясницы, ямочки по бокам от низа позвоночника. Такие считаются красивыми у женщин, но и мальчишке тоже идут. Ягодицы обжигает так, что Итадори совершенно по-детски взвизгивает. Если б Сукуна бил всерьез, то мог бы просто переломить Юджи пополам или раскрошить его таз. Но удар рассчитан так точно, что лишь обжигает, оставляя горящее послевкусие, а не пульсирующую боль. Бить по заднице тоже надо уметь — когда хотят просто наказать, нанеся максимальные повреждения, то просто лупят куда придется. Если превращать наказание в то, что заставит позже гореть от смущения и униженного возбуждения, то лучше брать для удара самые мягкие ткани, избегая тех участков, где тазовые кости максимально близки́ к поверхности. Юджи надо больше жрать — чтобы набрать хоть немного веса, чтобы появилось больше мягких мест, за которые так приятно кусать и по которым так приятно бить. Сукуна ударяет его по заднице еще и еще раз, и еще, и еще, и еще. Кожа мгновенно розовеет, с каждым шлепком становится ярче, к повреждённой плоти приливает кровь. — Стой-стой-стой, чтотыделаешь! — это даже не вопрос. У Юджи так сильно колотится сердце. Ему действительно больно и действительно… приятно? Как после каждого укуса, когда основная боль отступает, оставляя ноющую пульсацию, с которой кровь сильнее приливает к поврежденным местам. А ведь Рёмен сейчас даже зубы в него не запускает, только ударяет по коже, не рассекая ее. Юджи затыкается в тот же момент, когда чужая ладонь просто ложится сверху, поглаживая покраснения. Там словно сняли слой кожи и каждое движение пальцев теперь сразу же идет по нервам… в первую очередь заставляя узел внизу живота стянуться сильнее. Юджи уже приходилось дрочить, игнорируя Сукуну с его ехидными подъебами и уточнениями по типу «Ну и на кого ты дрочишь?», или «Неужели нельзя быстрее? Смотреть больно на то, как нелепо ты это делаешь». От таких комментариев кончить становится еще сложнее и дольше, особенно когда Рёмен начинает предлагать «руку помощи», либо «просто нахрен все откусить и больше никаких проблем никогда не будет, пацан» Особенно остро вспомнилось «даже если я тебе там под ноль все выкушу, ты все еще сможешь кончить, если тебя хорошенько оттрахать сзади» Сейчас эти мысли всплывают совсем не в том обидном и страшном контексте, скорее уж это что-то откровенно-пошлое, только подогревающее ситуацию. — Получил по заднице и поплыл Одной ладони Сукуны достаточно, чтобы стиснуть всю ту задницу. У Юджи от такого подрагивает член, что Рёмен может ощутить. Лежа поперек его чуть раздвинутых в стороны колен, Итадори как раз упирается своим еще почти детским хозяйством в чужое бедро. Сукуна даже может почувствовать, как сильно поджимаются и напрягаются чужие яички. Сукуне забавно все это огладить своей мозолистой рукой, так, как вряд ли бы сам Итадори позволил в обычной ситуации. У пацана даже толком нет волос в паху — узкая дорожка от пупка к основанию члена и всё. Гладкие яички, гладкая кожа в промежности, гладкая полоска с чуть более розоватым пигментом меж ягодиц. Рёмен специально раздвигает их посильнее в стороны, отчего Юджи судорожно сжимается, стискивает свою дырку так, словно в нее уже что-то пытаются пропихнуть. — Ты можешь не признавать, что тебе нравится, но еще буквально пара шлепков и ты кончишь, — констатирует мужчина с усмешкой. А еще он как никто другой знает, что даже если Юджи будет постоянно сжиматься, все равно ему можно присунуть в задницу. Просто будет чуть больнее преодолевать сопротивление мышц, но говорить о таком вслух Рёмен не собирается — пускай Итадори узнает это на своем собственном, бесценном, — опыте. На огромной ладони раскрывается не менее огромный рот. У Юджи останавливается взгляд, когда нечеловечески длинный язык, больше похожий на ленту влажной склизкой плоти проходится меж его ягодиц, будто слизывая подтаявшее мороженное. Пальцы Итадори сильнее вцепляются в запястье Сукуны, сейчас эта опора нужна ему как никогда, даже если дана самим Королем Проклятий. Сукуна одной из рук ерошит мягкие волосы на голове мальчишки. Слишком мягкие, на его взгляд, делающие Юджи похожим на питомца, которого приятно гладить. К тому же питомца не наказывают всерьез за проступки, заранее прощая его скудному интеллекту некоторую дурость и недалекость. Рот на другой ладони приоткрывается, на сей раз без языка и из него на Юджи течет вязкая слюна — так много, что тут же сбегает вниз, по нежной коже под яичками, вдоль кожного шва, после чего капает ниже. Он ведь только более-менее смог заставить мозги думать… — Что… ты… задумал? — нельзя-нельзя-нельзя признаваться даже себе как все это мерзко… и приятно. — Пацан, мне надоели твои глупые вопросы. Какой в них смысл? Прикинуться дурачком и потом делать вид, что это не тебе нравится, когда в задницу льется чужая слюна? Или что не тебе нравится, когда тебя шлепают, как провинившегося ребенка? Поверь, будь твой интеллект выше, чем у ребенка, то тебя бы пороли розгами или кнутом. — Ты бы стал делать такое с ребенком? — мозг пытается цепляться хоть за что-то, даже говорить сложно, когда чувствуешь, как кончик чужого языка толкается тебе прямо в задницу, проскальзывая внутрь, не смотря на все попытки предотвратить вторжение. Но Сукуна прав… какие еще попытки предотвратить? Юджи продолжает лежать у Рёмена на коленях, в кольце его рук и плавится от того с каким хлюпаньем острый кончик склизкой горячей плоти тычется в него, смазывая кольцо мышц, потом выскальзывает и снова повторяет все эти действия по кругу. — Я и не делаю ничего с «ребенком». Поэтому если продолжишь вести словно глупая малолетка, то отправишься обратно в свою комнату, додрачивать рукой, попутно думая над своим поведением. Нет. Юджи замолчал от этой болезненной мысли. Он совсем не хотел к себе в комнату. В одиночество и тишину, где даже язвительных фразочек Сукуны не будет. Молчание сменилось судорожным всхлипом. Чужой язык толкался дальше, легко пройдя внешнее кольцо мышц, когда Юджи разжал их всего на мгновение. Язык расширялся, облизывал кишки изнутри, заставляя Юджи чуть напугано и ошарашенно прислушаться к собственному телу. С члена капало. Горячая влажная плоть двигалась так глубоко, как не должна была быть. Сукуна представлял насколько пацан в шоке. Но они ведь не в реальности и тела у них тут не реальные. Подростки, особенно девственники, вообще очень плохо дружат с анатомией. Раз Юджи не знает, что его кишки должны быть наполнены нечистотами, остающимися после того, как тело переварит все, что он съест, то и внутри этого воображаемого тела нет ничего лишнего. А раз нет ничего лишнего, то неимоверно вытянувшийся язык может пройти так глубоко, что у Юджи начинает вздуваться живот. Ладонь Сукуны ложится ему на ягодицы, стискивая их. Из центра выходит лента языка, скрываясь в чужой дырке. Юджи боится шевельнуться, ожидает боли, но боли все нет из-за чего мозг сходит с ума. Давление начинает казаться не просто мучительным, но мучительно приятным… особенно когда язык у основания делает круговое движение, облизывая и оглаживая стенки кишки. … а потом втягивается обратно, взывая острое ощущение иррационального удовольствия, на одной из высших нот которого Юджи с всхлипом кончает. Действительно даже пальцем не прикоснувшись к члену. Это не похоже на то, как он дрочит сам себе, практически справляя еще один тип нужды. Чуть обременительное, хоть и приятное занятие. Немного постыдное… ладно, очень стыдно заниматься этим под чужим взглядом. Это не похоже на то, как обычно он просит Сукуну его укусить. Тогда удовольствие больше в голове, в пустоте, легкости и в чистоте, остающемся после. Сейчас «это» — и то, и другое, и ни одно из них. Все тело содрогается, мышцы стягивает острым-острым спазмом, член дрожит, и сперма выходит толчками — резкими, сильными, одним за другим, пока в голове взрывается тишина и пустота… пока он держится за Сукуну, не боясь потеряться в том месте, куда его вынесло горячим тече́нием удовольствия. Когда эти чувства сходят на нет, его тело чуть обмякает, но Юджи все равно продолжает держаться за чужую руку, сам не замечая какое у него мокрое от слез лицо и как он прижимается к чуть сместившейся ладони Короля Проклятий щекой, словно кошка, выпрашивающая ласки. Даже трение кожи о кожу сейчас необычайно сильно бьет по нервам, вызывая новые виды удовольствия, пусть и очень далёкого от сексуального. Он не может знать и одновременно знает каково это — просто наслаждаться чужим присутствием рядом, запахом чужой кожи, жаром чужого тела, шероховатостью чужих мозолей, солью чужого пота. Разум возвращается постепенно, как если бы Юджи выныривал из самого сладкого сна. Приходит ощущение собственного тела, веса, плотности. Он все еще лежит на чужих коленях. Ягодицы чуть припекает и по ним лениво скользит такой короткий сейчас [и такой длинный недавно] язык. Иногда он исчезает и тогда на плоти смыкаются зубы — крупные, острые, прихватывающие до боли, но не прошивая кожу, как Сукуне обычно нравится, вместо этого просто стискивая ее, втягивая в рот на огромной ладони, чтобы оставить впечатляющий след, на котором в будущем окажется крайне неловко сидеть. Сукуна оценивает каждое движение Итадори, каждое микро-выражение на его остром личике. Пацан впечатляюще отзывчив, податлив, надо только сковырнуть внешнюю оболочку и добраться до живого вкусного нутра. И, пускай его способность сопротивляться впечатляюще бесит Короля Проклятий… но тот уже чувствует прогиб. Чувствует слабое место, на которое можно давить до тех пор, пока не проберешься внутрь, прорастая насквозь. Кэндзяку мог бы попытаться специально создать идеальный сосуд. Бесполезную в жизни куклу, которая сама даже не ест и в туалет не сходит — живой кусок мяса… … совершенно не подходящий для вселения. На первых порах любой подселенец пользуется резервами носителя — например вычислительными способностями чужого мозга. А какой мозг у куклы из мяса и костей? Просто бесполезная белковая масса, без наработанных жизнью и жизненным опытом связей. Если говорить языком современности, облекая знания Сукуны в ту информацию, что он извлек из мозга Итадори Юджи, то сейчас это называют нейронными связями. Да, Сукуна не мог читать чужие мысли, но это не мешало ему потихоньку потреблять содержащуюся в мозгу информацию. Тем больше, чем больше Итадори воспринимал Короля Проклятий частью себя самого. Они и до чтения мыслей дойдут — однажды. А еще Кэндзяку не просто создал будущее вместилище Короля Проклятий. Он мог говорить и делать что угодно, но все равно всегда оказывался слаб к собственным созданиям — рожденным ли из чужой утробы или из своей собственной. Пока в тебе есть хоть капля его крови, есть и лазейка, оставленная древним магом в качестве своеобразного наследства. В случае Итадори, Кен дал своему любимому созданию возможность сопротивляться, возможность достучаться до Сукуны, чтобы тот увидел в нем не очередной кусок мяса, что надо всего лишь порвать зубами, проглотить и переварить, а кого-то живого, со своими потребностями и желаниями. Руки существа, больше похожего на статую древнего бога приходят в движение. Сукуна поедает каждую эмоцию, что вытекает из сосуда по имени Итадори Юджи и растет, заполняя пустоту дыры внутри чужой груди. В первый момент мальчишка даже не понимает, что происходит. Его поднимают не просто на руки, но сложив ладони чашей. Юджи едва находит силы чтобы осознать свое положение, чтобы увидеть огромное лицо, словно высеченное из камня, а не из крови и плоти. Глаза на этом лице тоже огромные — самые большие драгоценные камни, внутри которых тлеют угли. Как будто оказался на ладонях не у Короля Проклятий, но у настоящего божества и теперь онемел не разум, а душа. У пацана помутнел взгляд и явно закружилась голова, но он все равно попытался сесть, опираясь на дрожащие руки. Шероховатость ладоней Сукуны окружала его со всех сторон, он был на ней, как огромная, но все же кукла в руках настоящего человека. Жесткие изгибы чужих губ растянулись в усмешке, обнажая огромную пасть, вполне способную откусить Юджи голову, но вместо этого Итадори увидел татуировку на языке, — как ее черт возьми вообще смогли сделать, — и этот самый язык провел по его телу и лицу, собирая капли пота и спермы, оставляя кожу влажной и теплой, чуть липкой от слюны. — Ты решил меня съесть? — удивительно, как ему подчинился собственный голос, но еще удивительней то, как Юджи удалось произнести всю фразу без запинки и даже без дрожи. Потому что если бы Сукуна хотел… — … то уже давно откусил твою тупую башку, — Король заканчивает за Юджи его мысль. Ладони чуть наклоняются и Юджи едва успевает встать на ноги, совершенно чужие и онемевшие. Чтобы не упасть, он подается вперед, невольно всем телом утыкаясь в изгибы чужого торса. Если стоять на коленях Сукуны, то Юджи оказывается ростом ему по плечо. Страшно. Тут невозможно не чувствовать страх. И вместе с тем, ощущая пульсацию под руками, Юджи хочет оказаться еще ближе. Такое сильное биение… чуть-чуть не ритмичное. Удар, а за ним второй — отстающий на какую-то долю секунды, но не менее сильный, из-за чего кажется, словно в груди у Сукуны пульсирует что-то живущее отдельной от него жизнью. Юджи не воображает ничего из этого. Он пока сам не понимает, как работает окружающее его пространство, хотя отчасти начинает догадываться. Но Сукуна точно знает принцип… и ему нет никакого смысла менять такие привычные вещи. Рёмен просто помнит каково́ это поэтому и его облик здесь, и его анатомия вторят воспоминаниям. — У тебя два сердца? — Итадори прижимается кожей к коже, пока сильное биение внутри чужой грудной клетки пронизывает его насквозь. — У меня почти всего по два, — звучит привычно едко и ядовито… но Юджи не может сейчас думать о заложенном в слова Рёмена яде, потому что невольно вспоминает тяжесть под чужим кимоно в которую упирался задницей совсем недавно. — И там тоже — два, — от смеха Короля Проклятий вибрирует позвоночник, пуская во все стороны волны мурашек… а еще стягивает внизу живота — предательски, сильно, горячо, пошло. Смешно. Юджи сам не понимает откуда на губах на миг появляется улыбка и тут же стыдливо прячет лицо в изгибе чужой шеи. Он ведь должен бояться, ненавидеть, испытывать отвращение… а вместо этого ему действительно смешно — при такой разнице в росте Сукуна уж точно не сможет всунуть в него не то что оба, а даже один единственный член… либо это будет какая-то совсем нелепая казнь. — Смеешься, пацан? Веселишься? [совсем страх потерял?] — С тобой ведь и так можно сделать много интересного. Огромные пальцы оглаживают Юджи сверху вниз, как ту самую куклу. Обводят крепкие плечи, обтянутые кожей ребра, узкую талию… чтобы замереть, прикасаясь самыми кончиками к отшлепанной и все еще яркой заднице. Ноги Итадори немеют в тот же момент, когда кончики пальцев Сукуны надавливают на пространство между ягодицами, где до сих пор мокро и хлюпает. В Юджи столько слизи, заменяющей Рёмену слюну, что она все еще отчасти наполняет его нутро и сочится наружу. Это не страх. Ему не страшно. Но у него безумно кружится голова и член наливается тяжестью, елозя по коже Сукуны от мысли о том, что в его тело погрузится хотя бы один из этих пальцев, сейчас достаточно огромных, что заменить собой… член. Юджи особо никогда не стыдился этого слова один на один с собой, спокойно называл нужную часть тела, когда думал о ней, но именно сейчас давно знакомое сочетание не менее знакомых звуков заставляло его полыхать возбуждением. — Мальчишка, — пророкотал Сукуна над Итадори — с такой интонацией, что невозможно не понять — Король Проклятий прекрасно в курсе, о чем Юджи думает. Одна из рук переместилась Юджи на талию, сдавливая ее, как игрушечную, прижимая Итадори ближе к торсу Сукуны, не позволяя упасть, даже если он вконец потеряет контроль над своим телом. — Хочешь чего-то? Попроси, — не мог не проявить садистскую натуру Король Проклятий именно в тот момент, когда у Юджи в голове вообще не осталось никаких мыслей, кроме как о твердости чужих пальцев, надавливающе массирующих вход в его тело. Рёмен провел языком по плечу Юджи, по его шее, по открытому короткой стрижкой загривку. Итадори выглядел так словно сейчас потеряет сознание и уйдет еще глубже в подсознание, упадет туда, куда обычно погружается дремлющий внутри чужого тела Сукуна. Щеки покраснели от притока крови, губы искусаны, до снятой кусочками кожи. — Хочу… тебя… внутри. — Я итак у тебя внутри, кретина кусок, — мужчина ядовито смеется, у Юджи теперь горят и уши, но… Сукуна надавливает сильнее. Да, они прекрасно поняли друг друга. Повеселился и хорошо, а то в следующий раз мальчишка замкнется в себе и не пойдет на контакт, помня подъёб. У Юджи беспомощно приоткрывается рот, когда давление становится таким, что кончик огромного пальца продавливает внешнее кольцо мышц, уже отчасти растянутых вторжением нереально длинного и широкого языка. Наружу сильнее вытекает вытесняемая изнутри слизь, течет по сгибу пальца Рёмена, пока тот медленно и с очевидным удовольствием проталкивается меж горячих тугих мышц. Отчасти тело Юджи сформировано сознанием самого мальчишки, отчасти знанием Сукуны о том каково должно быть внутри в чистых, смазанных и готовых к хорошему траху кишках. Палец Сукуны делает вращательное движение, оглаживает слизистую изнутри, и по одному лишь неприкрыто громкому, отчаянному стону понимает, что Итадори готов кончить как настоящий мальчишка здесь и сейчас — от давления на вход в тело, где располагается основная часть чувствительных местечек и от того, как Рёмен надавливает изнутри на его простату. Сердце бьется так быстро, словно вот-вот взорвется, Юджи впивается в тело Сукуны пальцами, оставляя яркие алые полосы, скребет по его плоти. Вокруг него горячее марево, вокруг него сладостная дымка удовольствия, которую Сукуна поглощает и втягивает в себя размыкая губы. Сейчас сознание Итадори Юджи сосредоточено лишь на ощущениях того как в нем движется чужая плоть — внутри и наружу, внутрь и наружу. Взгляд Сукуны — угли и огонь, он ухмыляется как настоящий демон, ощущая, как близок пацан к пробуждению и как его разум воспален обилием ощущений. Настолько, что где-то в реальном мире Юджи сбросил с себя одеяло, взмокший, цепляющийся в постель и отводящий бедра назад точь-в-точь так же, как и в этом пространстве, эквивалентном миру сновидений. [толчок] [скольжение] [давление] [растяжение] Юджи прогибается в спине и скулит, скулит, скулит, беззвучно умоляя о большем. На самом деле не менее голодный, чем некогда Сукуна, отчаянно искавший, чем насытить темную дыру внутри. Ощущение словно Итадори прирастает и прорастает кожей на груди к грудной клетке Рёмена, что их сосуды свиваются в единую сеть, а сердца срастаются в единую систему, гонящую ожигающую кровь по венам и артериям. — В следующий раз это мог бы быть мой член, пацан, — выдыхает Сукуна то ли вслух, то ли в мысли Юджи и острого виде́ния толстого, пульсирующего члена с багровой головкой, толкающегося в него, Итадори кончает, содрогаясь всем телом. И как иногда бывает от полученных во сне оргазмов, просыпается. На смятых простынях, лицом в простыни, покрытый потом и испариной, с колотящимся сердцем и чувством потери внутри. Мышцы болезненно сокращаются вокруг пустоты, еще несколько секунд назад такой наполненной. [щелчок закрывающейся крышки] Юджи вздрагивает от инородного в тишине и пустоте его комнаты звука. Пытается заставить себя двинуться, оглянуться и осмотреться, но тело не подчиняется, отказывается следовать командам мозга. Итадори лишь понимает, что за окнами совсем темно. Пластиковая баночка падает совсем рядом с лицом Юджи, небрежно брошенная в ворох из сбитых подушек и одеяла. Он смутно узнает алое, которое использует вместо всех возможных кремов. Давление. Постфактум, но Юджи осознает тяжесть на узком матрасе, из-за чего тот проминается совсем рядом, где кто-то сидит… или… опирается коленом. — Ты выбрал отвратительный вариант Юджи. Максимально отвратительный вариант, позволяя Сукуне добраться до себя. Тихий и низкий голос так тяжело узнать — настолько угрожающие тот сейчас звучит. Раздраженные и злые ноты, каких наверняка почти никто и никогда не слышал от Сатору Годжо. Мужчина наваливается сзади, придавливая к постели легко, играючи, с его-то тяжелым массивным и тренированным телом. [на полу валяется брошенный бумажный пакет. наружу высыпались шуршащие целлофановые упаковки снеков, пара ди-ви-ди с фильмами, фирменные сладости в коробочках] [меж лопаток Итадори к коже намертво приклеилась желтоватая бумага с запечатывающим Сукуну заклинанием] Юджи открывает рот, силится что-то сказать, но давится любыми словами, когда его драгоценный учитель с влажным звуком стягивает белье Итадори вниз, открывая задницу, а потом безо всякого предупреждения или вопроса вгоняет внутрь тела ученика два пальца, настолько обильно сдобренные смазкой, что та отчасти тут же начинает стекать вниз, как слюна Сукуны совсем недавно. — Приятно было подставить Королю Проклятий задницу? Намного приятней, чем принять помощь со стороны? Намного приятней, чем принять «м о ю_п о м о щ ь?» Крепкие зубы Годжо кусают Юджи за загривок, мальчишка тонко взвизгивает от боли… и тут же срабатывает эта ужасная цепочка в его мозгу, сплавляющая боль с удовольствием… что уж говорить про раздраконенное Сукуной тело, все еще помнящее недавние вспышки оргазма. Абсолютно целое физически, но хранящее след каждого касания где-то под кожей. Естественно, физическое, реальное тело Итадори нихрена не готово ко вторжению. Естественно, проникновение даже пары пальцев отчасти болезненно… но учитель не прибавляет пальцев, просто загоняет эти два, — средний и указательный, — так глубоко, как может. Легко, как человек с немыслимым опытом, надавливает на чувствительный бугорок простаты, жмет в него, жестко трет, давит и мнёт. Годжо вжимается пахом в бедро Юджи, чтобы тот ощутил насколько сильно учитель и сам хочет оказаться внутри чужого тела… но сдерживает себя, отрываясь и отыгрываясь лишь укусами, покрывая ими все плечи и заднюю часть шеи, прокусывая плоть до крови. Не так, как это делал Сукуна по просьбе Юджи, но «почти» так же и оставляя следы куда более болезненные темные, расплывающиеся кровоподтеками от того, как Сатору сжимает челюсти. Где-то за стеной Мегуми судорожно одевается, слыша смешанные стоны боли и удовольствия. Нет, он не бежит на помощь Юджи. Он просто сбегает. У Сатору Годжо действительно бывали случаи, когда он терял близких из-за собственной невнимательности, из-за ебанутой системы магического мира и наплевательского отношения Старейшин к магам, особенно к молодым. Но дело не совсем в студентах. Дело в том, что именно так Сатору Годжо потерял единственного человека, которого любил… и сошел с ума. [свихнулся] [сбрендил] [чокнулся] Вряд ли многие знали, но некоторые догадывались. Сёко, бывшая одногруппница Годжо. Нанами, учившийся курсом младше. Мегуми, живший с Сатору Годжо в одном, гребаном доме, под одной крышей и долгое время с ужасом ловивший на себе внимательные голодные взгляды. Сатору перестал смотреть на Мегуми, как на возможную жертву своей опеки ровно тогда, когда в техникум поступил Итадори Юджи. Мальчишка с такими проблемами, что напоминал Годжо его потерянную любовь, — Сугуру Гэто, — до дрожи в этих сильных руках. Сугуру Гэто резал себя. На руках Юджи Мегуми однажды тоже заметил тонкие белесые линии шрамов. Сугуру Гэто крошился и ломался под давлением идиотских законов мира магии. Итадори Юджи улыбался, но Мегуми всем тело ощущал хруст, с которым нового одногрупника сдавливает невидимыми тисками приказа об отложенной казни. Сугуру Гэто любил Сатору Годжо, но так и не смог признаться ему, ушел, пока сам Годжо был слишком занят личными проблемами. Итадори Юджи исподволь глядел на учителя такими глазами, что Мегуми хотелось голову о стену расшибить от того, сколько там было наивной влюбленности… … и уверенности в собственной никчемности, ненужности. Мегуми мог бы приблизиться, мог бы рассказать, предупредить, даже если и не способен помочь справиться со всеми демонами, грызшими Юджи изнутри. Впрочем, с одним, — настоящим, — демоном внутри Юджи не был способен справиться вообще никто. Но еще Мегуми слишком боялся снова оказаться под прицелом, снова почувствовать эти взгляды шести глаз, гуляющие по коже, будто ползающие под одеждой насекомые. А сейчас Мегуми просто сбегал. Куда угодно, куда глаза глядят, только как можно дальше от того места, где Сатору Годжо сорвало с нарезки настолько, что тот вывернулся наизнанку, показывая всему миру безобразное собственническое больное и безумное нутро. Подальше, от того места, где Годжо метил и присваивал свою жертву. Подальше от собственной совести и от чувства вины. Юджи даже не слышал, как с силой хлопнула об косяк дверь чужой комнаты. Сатору добавил еще один палец, растягивая чувствительный вход в чужое тело, нарочито грубыми движениями, так, чтобы на утро колечко мышц было опухшим, воспаленным, ярко-красным. — Не волнуйся, Юджи. Сенсей обязательно тебе поможет, — мурлыкнул Годжо. В темноте неоново блеснули голубые глаза. До утра была еще целая бесконечность времени.