Любовники

Николай Павлович думал, что пережил худее в своей жизни - восстание декабристов. Пережил - то пережил, но тяжелое, постоянно чувство опасности, черным грифом преследовало императора. Это чувство тянулось с того момента, как мятежники на Сенатской подстрелили Бенкендорфа. Быстрая пуля Кюхельбекера пронзила сильное тело, вонзилась в мягкую плоть. Мужчина захрипел, свалился с коня прямо на руки стоящих рядом генералов. Когда Николаю доложили о ранении нежнейшего Александра, сердце юноши на пару мгновений остановилось, губы скривились в противной, испуганной гримасе. Уже к вечеру Никс дежурил у кровати генерал-майора, сжимал его ладонь, целовал лоб с жемчужинами пота, ловил каждый тяжёлый вздох. Доктор извлёк пулю, но потеря крови была слишком большой. Он ничего не мог обещать. - Александр Христофорович, Александр..- шептал молодой человек, перебирая тёмные пряди волос. Он сидел у изголовья кровати, наклонившись к Бенкендорфу и слушал его тихое дыхание. - Помните..- хрипло начал мужчина, - помните.. Вы говорили мне в то утро: "Быть может, нас обоих не будет на свете", - он улыбнулся сухими губами, прикрыв глаза, - Ваше Величество, не беспокойтесь. Ваш верный слуга всегда будет с Вами. Романов неуверенно проследил пальцем линию прямого носа, затем смело скользнул к тонким губам. Большим пальцем он тихонько огладил бледные уста, надавил на них, приоткрывая. Пушистые ресницы генерал -майора лишь встрепенулись, а дыхание его застыло. Николаю понравилось, что Бенкендорф решил не открывать глаз. Император медленно и несмело наклонился к лицу подданного, опалил холодным дыхание щеку. А затем бережно прильнул к бледным губам, придерживая лежащую на подушке голову за подбородок. Вкушая генерал-майора, подобно украденному из чужого сада яблоку, запретному, но до безумия сладкому, Николай прервался, быстро чмокнул кончик острого носа, а затем вновь вернулся к бледным губам. В ответ Бенкендорф взял Николая за запястье на собственном подбородке. Он полностью подчинялся монарху, позволял целовать. Приятное чувство, какое-то успокаивающее и одновременно доводящее до иступления, разлилось по больной груди. Почувствовав, что Александр собирается приподняться с кровати, Романов легонько надавил Бенкендорфу на грудь, заставляя лежать. Не попрощавшись, Николай вскоре ушел прочь, а раненый перевернулся на бок и вскоре заснул. Об этой ситуации мужчины более не вспоминали, игнорировали ее. Император, конечно, часто заглядывался на любимого подданного, когда тот выступал в Государственном совете, когда широкую грудь стягивал синий мундир, а белая ткань, словно вторая кожа, облипала узкие бедра. Монарх слушал спокойный, полный силы голос и мыслями покидал заседание, брал под руку нежнейшего жандарма и устаскивал того на прогулку вместе с Гусаром. Бенкендорф тоже невольно закусывал губу,  пожирая взором высокую и статную фигурку своего повелителя. Тёмными ночами мужчина вспоминал тот поцелуй, прикосался пальцем к губам, ощущая холодное дыхание на щеке. Но нельзя же притворяться вечно. Рано или поздно сжатая пружина выпрямится.

***

Дрожа, зарываясь пальцами в жандармские волосы с проседью, Романов судорожно хватал воздух ртом. Он блаженно прикрыл глаза, упёрся затылком в стену, расплываясь в блаженной улыбке. Между тем Александр Христофорович, сжимая царские бедра до синяков, прижимал императора к стене. Двигаясь быстро, резко, доводя юношу до звёздочек перед глазами, Бенкендорф издавал полустон, полухрип. Тело его под тяжелыми слоями ткани покрывалось липким потом, а голова давно перестала осознавать происходящее. С каждым толчком из груди Николая вырывалось: "Sascha! Sascha!". Дёргаясь в кольце графских рук от сладких волн удовольствия, Романов бы упал, коли не сильные руки Александра Христофоровича, что бережно поддерживали императора. Их накрыло вязкое, горячее удовлетворение. Вжимая Николая лицом в софу, Бенкендорф удивился, увидев довольную ухмылку на лице царственной особы. Хлюпающие звуки, пошлые шлепки и звонкое, молодецкое : "Sascha!", наполняли рабочий кабинет императора. Сидя на полу, Александр Христофорович любовался уставшим, обессиленным Романовым, который лежал спиной вверх на софе, уткнувшись носом в подушку. Жандарм словно глядел на творение великого художника, останавливаясь на каждой детали: на красных ягодицах, на потной спине, на взмокших кудрях. Бежевый диванчик отлично дополнял сей натюрморт. Наконец тот лениво вставал на колени, подползал к любовнику. Он склонялся над Николаем, покрывал одеялом поцелуев всё тело: от пят до макушки. Император лишь улыбался, переворачиваясь животиком вверх, словно толстая, сытая кошка, подставляя Александру тело для ласк. Монарху нравились поцелуи, особенно когда они принадлежали Бенкендорфу; они были горячими, быстрыми, обязательно сопровождающимися лёгким поглаживаем мозолистых рук. Жандарм имел потребность целовать, возвышая Николая чуть ли не до божественного создания, которому необходимо поклоняться. Губы его сами находили бледные лопатки, мягкий животик, обтянутые кожей ребра. - Ваше Величество, - выдохнул Александр. - Молчи, - промурлыкал Никс, выгнувшись в пояснице. Бенкендорф продолжил своё поклонение. Более подобных встреч у них не случалось, хотя порою их глаза и говорили друг другу: "Я все помню". Они лишь ждали того, когда пружина вновь сожмется до того опасного состояния , когда нельзя уже будет изображать приличия. Не знали любовники, что более их свидание никогда не повторится. Ведь скоро нетвердая студенческая рука, принадлежащая решительному вольнодумцу, спустила курок. Пуля угодила прямо в сердце выходившего из экипажа Александра Бенкендорфа. Студента повесили, а Николай Павлович , ворочаясь на неудобной софе холодными ночами, вырывался из очередного беспокойного сна, ощущая присутствие кого-то нездешнего в комнате. Спешно и уже рефлекторно мужчина стягивал с себя рубаху, тянулся к лосинам, пока тяжелая ладонь не ложилась ему на плечо. - Не стоит, - хрипели рядом, а у Романова всё плыло перед глазами, - лягте. И император ложился на спину, пока чьи-то ледяные губы не начинали покрывать грудную клетку поцелуями, покусывая клыками зёрнышки сосков. - Sascha, - шептал Никс сухими и искусанными губами, и ему вмиг становилось необыкновенно тепло. Никакого страха и переживаний, лишь нежность и ласка.