щенок

      — Это действительно тяжелый класс, мистер Ли, — директор постучала бумагами по столу. Уголок заявления вступления на должность смялся. — Вам, как молодому специалисту, может быть сложно преподавать у них… Классное руководство — еще сложнее.       Хисын медленно покивал головой, спокойно глядя на бегущие одна за другой стрелки часов. Переживал ли он? Не то слово. И от того, что сразу после университета в преподаватели подался, и от того, что перспективы на первой действительно полноценной работе представлялись не слишком радостные. Тем не менее, он произнес, теперь уж рассматривая черные, аккуратно, волосок к волоску уложенные волосы директора:       — Я готов на этот шаг, — уголки губ дернулись вверх. — Подростки — тоже дети отчасти. Им тяжелее, чем нам сейчас. Я уверен, что смогу им помочь, с какими бы трудностями они не сталкивались.       Директор, — женщина лет сорока, но от макияжа моложе на лет пять, — блеснула круглыми, большими глазами. Подернутые алой помадой губы сложились в вежливую, понимающую улыбку. Она была абсолютно вежлива с Хисыном с самого начала, но что-то так и подсказывало в ее внешности, что перед Хисыном восседала та еще скользкая змея. Он видел отзывы о школе в интернете — о директоре там и половины доброго слова сказано не было.       — Что ж, раз вы так говорите, — она встала со своего места. Приталенный костюм подчеркивал удивительно ровно построенную талию. У таких женщин, как она, никогда не было проблем с мужчинами; а вот наоборот — вполне. Удивительно, что в итоге ей по душе пришлось преподавание корейского и должность директора государственной школы… пусть и весьма престижной. Вновь, судя по отзывам в интернете. — Буду рада поработать с вами, господин Ли. Занятия начнутся через пару дней. Вы успели подготовить учебные планы?       — Да, — кивнул Хисын, тоже вставая на ноги. Колени будто закаменели, все тело казалось тяжелым.       — Если нужна помощь, звоните, — продолжила директор. — На диске есть занятия прошлого педагога, который был классным руководителем до вас.       — Могу я спросить? — Хисын дождался сдержанного кивка и какого-то жеста рукой. — Почему он уволился?       Директор вновь улыбнулась. Долго молчала, глядя куда-то на Хисына будто удивленно, как будто бы вопрос закономерным не был вообще. Потом издала сдержанный смешок, похожий на то ли мычание, то ли хмыканье.       — Прошлому преподавателю показался этот класс слишком тяжелым. Но я уверена, что вы, господин Ли, справитесь, раз уж так говорите.       — Непременно. Тогда хорошего вам дня, — Хисын подхватил сумку с ноутбуком, такую же неподъемную, как собственное тело. — До свидания, директор Пак.       — Не стесняйтесь обращаться в случае чего.       Итак, по итогу: Хисын не подготовил ни одного учебного плана и ни разу не обратился, несмотря на явную нужду в этом. Все-таки какие-то мурашки пробежались по спине, когда он покидал директорский кабинет, да и секретарь глянула на него как-то… короче, не особо он себя чувствовал в своей тарелке. Поэтому решил, что все знания и навыки с университета пора расчехлять, и на двое суток закрылся в своей комнатке, с обнимку с обклеенным когда-то одногруппниками ноутбуком и своими мыслями.       Он уже преподавал в школе, когда проходил практику в университете, но ему повезло попасть к первым классам средней школы. Старшие классы он видел только со стороны, когда шел в учительскую через их крыло; и именно в этом крыле студента-Хисына путали со школьником, сначала на полном серьезе, потом в шутку. А старшеклассники даже подружиться с ним как-то пытались, но хватило одной не понятой Хисыном шутки, чтобы осознание ударило по бедным подросткам, спешащим отступить со смехом и без всяких извинений.       В школе Хисын не был таким. Он был тихим, эталонным отличником с первой парты, и дружил он с каким-то мальчиком, которого все буллили из-за… странностей? Хисын причины так и не понял, но должность аутсайдера держал стоически, и воспоминания о школе сохранил либо никакие, либо неприятные. Возможно, потому что он тоже был жертвой буллинга, он и пошел в учителя. По стопам матери. Теперь же унивреситетская практика окончена, как и сам университет, за спиной научные работы и слепой взгляд в будущее, в которое Хисын решил вступить с размахом лишившегося стипендии студента: классным руководителем последнего класса старшей школы.       Возможно, он боялся жестокого нрава старшеклассников. В нем ведь еще жил Хисын из прошлого, который еще не сменил очки на линзы, говорил слишком тихо, да отпора дать не мог. Он терпел, жил, вроде как, а с первым курсом ярлык «дрыщавого хомяка» канул в лету, и люди к Хисыну почему-то потянулись. Например потому, что он стал старостой, когда предложил сразу создать группу курса в КакаоТолке, а там и завертелось, и Хисын думал, что отпустил, ведь про школу не вспоминал. Пока не пошел на практику и не получил порцию смеха от старшеклассников.       Теперь ему предстояло таких опекать. Возможно, Хисын не учился на ошибках, а если учился, то только их повторением.       Рациональной частью мозга он понимал, что теперь он — взрослый, и что взрослый у школьников стоит не совсем в иерархии класса, а скорее ею руководит или за которой наблюдает. Выбьется кто-нибудь из-под рук, и Хисын действительно пойдет к директору или школьному психологу, что ли. Да и сам он способен такие ситуации прервать. Ему доводилось работать в летнем лагере на одной из практик, и там старшие дети слушались его в том числе.       Хисын в себя и верил, и нет. Тем не менее, в первый рабочий день он прибыл к школе за час до начала занятий, чтобы тщательно подготовиться к первой встрече с вернувшимся с каникул классом.       Вот только когда пробил звонок, никто не появился.       Хисын растерянно смотрел на часы, сначала наручные, потом те, что в ноутбуке, потом те, что на экране телефона: занятия действительно начались, шум в коридоре улегся, и вместе с ним наступила странная, тяжелая тишина. Никого. Хисын включил вновь телефон, зашел в чат с директором, и не сразу подобрал правильные слова.       «Здравствуйте! Ко мне на урок никто не пришел. Что мне делать?»       Стереть.       «Здравствуйте! Тут никого нет»       Стереть.       «Доброе утро. Прошу прощения, но»       Стереть. Отложить телефон с тяжелым вздохом.       Окей. Сам он не мог успеть сделать что-то не так, это уж точно: он ведь и свой класс в лицо не видел, что уж там до каких-то своевременных проколов. На интерактивной доске открыт был первый слайд презентации-знакомства, на котором векторный учитель со злобной усмешкой смотрел на Хисына, будто готовый вот-вот залиться зловещим хохотом.       Он вновь открыл чат с директором, кое-как образовав в голове сообщение, и тогда дверь в класс открылась. Высокий мальчишка, который едва ли не сутулился, лишь бы в проем вписаться, смеялся, обсуждая что-то с идущими за его спиной людьми, прежде чем заметил преподавателя, уже полностью войдя в класс.       — Опа, — сначала удивился, потом улыбнулся. — Нам новенького забросила судьба?       — Доброе утро, — спокойно отрезал Хисын, наблюдая краем глаза, как внутрь заходят еще несколько учеников. Те уже не особо на него смотрели, без всякого интереса рассаживаясь на свои места. Людей все еще было маловато, хотя и без того класс насчитывал двадцать человек. — Почему опаздываете?       — А так, — махнул рукой высокий мальчик, усаживаясь за первую парту, прямо перед Хисыном. Он неряшливо бросил под себя портфель, оперся локтями на парту, покачиваясь на стуле. — А вы учитель?       — Да.       Человек семь. Пятеро девочек, двое мальчиков. Все еще мало.       — Где ваши одноклассники? — сдержанно спросил Хисын, поднимаясь со своего места, чтобы привлечь чуть больше внимания. Неудачно: школьники продолжали болтать, у девочек в третьем ряду громко играла музыка из ТикТока. Хисын нахмурился.       — Где-то есть, — отреагировал все тот же за первой партой. Он наклонил вбок голову. — Хер знает.       — Без мата на уроке.       Мальчишка хохотнул, отталкиваясь о парты и раскачивая назад стул так, что он заскрипел. Девочки, сидящие за ним через две парты, захихикали.       — Что естественно, то цензурно, — он обернулся как раз к девочкам. — А где этот оболтус?       Хисын вздохнул. Ладно, его предупреждали о том, что класс не из легких. А кто предупрежден, тот и вооружен.       — Могу я узнать вашу фамилию?       — Нашу? — мальчишка с первой парты указал на себя, гордо улыбаясь. — Нашу можно. Нишимура Рики. Ники, йо-о-оу!       — Кринж! — бросил второй мальчик, вместе со словами отправляя в полет какую-то бумажку.       — Слышь ты! — тут же обернулся к нему, видимо, Рики, он же «Ники, йо-о-оу!» — Учитель в классе! Че за дела?       — Кринж — не хер, и мне ничего не сказали.       Еще несколько детей зашли в класс, и Хисын решил немного выждать. Пока люди будут заходить, шансов у него на адекватное, — или около того, — начало урока все меньше. И пока он присел, успеть вывести в ежедневнике имя Нишимуры Рики — пока это не слишком проблемная зона, но уж точно из тех детей, которые обожают лишнее внимание к собственной персоне. К счастью для Хисына, он сел назад, с каким-то из новоприбывших учеников, тут же завязав диалог о чем-то, происходящем на экране смартфона.       Не то чтобы через пять минут ситуация стала многим лучше. Хисын действительно пытался призвать к тишине, но без толку — теперь на него совсем не смотрели, ученики были увлечены своими делами куда больше, чем началом урока. В конце концов Хисын, взяв плотненький учебник английского, постучал им по столу, как при выравнивании бумаг, но звук получился достаточно громким, чтобы в классе образовалась какая-никакая тишина. Хисын улыбнулся, когда на него направились почти все недовольно-раздраженные взгляды. Это ничего. Мало кто хочет включаться в учебу после каникул.       — Здравствуйте, класс.       — Здра-а-а…       — Меня зовут Ли Хисын, — перебил открывшего рот Рики Хисын, становясь по центру небольшой учительской «сцены». — Я ваш новый преподаватель английского языка, по совместительству…       — А скока вам лет? — другой юноша, поднявший вместе с вопросом руку.       — Достаточно, — сдержанно ответил Хисын. — Больше восемнадцати, меньше шестидесяти.       — Писят пять, — заключил тот же школьник. Хисын выдохнул.       — Так вот. По совместительству я ваш новый классный руководитель.       По классу прокатилось разочарованное «фу», следом за ним повысилась и громкость разговоров. Хисын вновь призвал к вниманию, желая продолжить заготовленное им знакомство, — он даже конфеты купил для особо активных его участников, — и тогда не тронутая ни кем в последние минуты дверь снова отворилась, и все мигом затихли. Хисыну даже подумалось, что вошел директор, но нет — еще двое учеников, у которых от школьной формы были только рубашка и галстук.       — Уо-о-о-о! Вот и оболтусы, — радостно воскликнул Рики. — Влекоме бек!       Первый школьник пожал плечами, хмыкнув, молча проходя к последней парте и на Хисына вообще не глядя, перекидываясь фразочками с одноклассницами. А тот, кто зашел вторым, приподнял солнечные серебристые очки, скрывавшие глаза, ухмыляясь. Хисын так и замер.       «О. Джеюн.»       «О. Джеюн.» — потому что Джеюн был в лагере, аккурат в отряде Хисына. Активный, любопытный мальчишка, который за вожатым пару лет назад бродил болтливым хвостиком, пытаясь помочь то там, то сям, так и обнаружив вожатскую курилку, за что позже Хисын получил нагоняй. Смешной малый. Они обменялись контактами тем летом, но так и не списались, честно, на счастье Хисына — тогда ему только с детьми общения не хватало.       Сейчас Джеюн несколько подрос, одежда стала выглядеть более «трендово», особенно эти забавной формы очки и большая, далеко не по размеру ветровка поверх такой же слегка большеватой рубашки. Галстук повязан небрежно, джинсы расклешенные. Ну точно икона стиля. Хисын слабо улыбнулся, стараясь не подавать виду: что ж, волею судьбы в его классе есть хоть один ребенок, который будет его слуша…       — Нихрена! Хисын, — признал Джеюн, улыбнувшись во все тридцать два. М-да. — Сколько лет, сколько зим. Что ты тут забыл?       По классу прокатился и смешок, и шепоток, полный шуток. Дважды м-да.       — Джеюн, — кивнул Хисын. — Я ваш новый классный руководитель. Попрошу обращаться «Мистер Ли».       — Мистер? Это что, «Люди в черном»? — Джеюн усмехнулся. — А пистолетики показывать будешь? Упс. Будете? Ахем-ахем… Ну, тогда и меня попрошу называть «Джейк».       — Он просто выебывается! — крикнула девочка с задней парты, прищурившись. Джеюн хмыкнул, не прекращая улыбаться, а Хисыну пришлось делать новое замечание.       Конечно, проще со знакомым лицом не стало. Два года для Хисына — простые два года магистратуры; два года для Джеюна — период взросления, которое меняет порядком сильнее, чем университет. Такого тоже следовало ожидать. И все-таки стало немного грустно за того милейшего мальчишку из лагеря: грех не сказать, что он был у вожатого в списке любимчиков.       Хисын покачал головой, указав рукой на класс.       — Пройдите на свое место, Шим Джеюн.       — Так и быть, мистер Ли Хисын. Только ради вас, — посмеялся Джеюн, закидывая сумку через плечо и вальяжно следуя на заднюю парту к парнишке, с которым в класс и зашел. Вновь волной стал подниматься шум.       Хисыну осталось молиться, что он не сорвет голос за время его первого урока на новой должности.       Это было тяжело. Класс действительно оказался не из самых послушных: что-то улавливали только парочка девочек, остальная же часть коллектива, до сих пор не полная, игнорировала существование нового преподавателя и наличие классного часа в расписании. Отпустил Хисын их, буквально выдыхая и прочищая болящее горло. Приходилось повышать голос, чтобы быть услышанным, но это ничего. Как классный руководитель, он определенно может сделать… что-то. План еще был в процессе, голова гудела, впереди было еще четыре урока, прежде чем дети разбегутся по домам. Первый день всегда короткий.       Джеюн, правда, никуда не ушел. Он с приподнятым настроением подошел к учительскому столу, оперевшись на него локтями.       — Никогда бы не подумал, что ты станешь учителем, — произнес он. Его друзья, — Сонхун, который вместе с ним в класс зашел, и Рики, — остались ждать в коридоре. Класс быстро опустел перед переменой. — Почему-то мне казалось, что ты хотел стать, э-э-э… Садовником?       — Как вам такое вообще взбрело в голову? — негромко спросил Хисын, вновь хмурясь. Главное, чтобы не появились морщины. — И со мной нужно на «вы», пока вы находитесь на территории школы.       — То есть, «вне» я могу «ты-кать»? — улыбнулся Джеюн. — Нет, не так. Мы что, увидимся вне школы? Вы уже просите меня остаться на внеклассные, мистер Ли?       О, «мистер Ли» из уст Джеюна звучало издевательски. Хисын хмыкнул.       — Пока нет. Посмотрим, как у вас с оценками будет, — Хисын встал, подбирая со стола свои вещи. Следующий урок в классе одной из параллелей. «Три-Бэ», вроде бы. — Хорошего вам дня. По всем вопросом пишите в чат.       — У нас есть чат? — вскинул брови Джеюн, не прекращая за учителем наблюдать. — Когда это он появился?       — В начале уроке я давал кью-ар код. Попроси у одноклассников, он должен был сохраниться.       — Ну не-е-е-ет, — протянул Джеюн. — Сонхун и Ники сто процентов не сфоткали, как и я. А другие не дадут.       Хисын остановился у двери, все еще преследуемый Джеюном. В коридоре стоял тот еще балаган, старшеклассники определенно имели десятки тем для болтовни после каникул. Давно Хисын не бывал в такой обстановке…       — Почему не дадут?       Джеюн пожал плечами, щелчком спуская очки со лба на глаза.       — Не захотят. Ладно, я попрошу у Вонен. А вы — жадина.       Хисын покачал головой, покидая Джеюна и ныряя в переполненный коридор. Он вздохнул, глядя, как Джеюн в сопровождении двух друзей исчезает в глубине душных проходов. Верно: дети растут, с этим ничего не поделаешь, да и могло быть и хуже…       

🐶

             Душно. Жарко. Воздух влажный, липнущий к телу противным, вонючим потом, смешавшимся с легким шлейфом аромата дезодоранта от «Олд Спайс», в воздухе роились крики манорин, суетливо бьющих крыльями о стоячий штиль упавшей на побережье жары. Впервые в лагере Джеюн оказался лет в семь, будучи самым маленьким и самым тихим. Он не то чтобы не умел, он не имел ни малейшего понятия, как поставить палатку или как укрыться от солнечных ожогов в огненном в эту пору Саут-Страдброуке. Море лизало горячий песок, дети кричали, носились туда-сюда; с Джеюном никто не говорил. Его не замечали. А вот вожатые — вполне, ведь когда Джеюн пошел к морю, завидев красивую ракушку, именно вожатый его будущего отряда уволок глуповатого ребенка от стихии подальше.       Итак, первыми друзьями Джеюна были вожатые.       Возможно, это было неправильно семилетнему, восьмилетнему, девятилетнему, — в десять он не поехал, потому что назло миру и себе заболел, — одиннадцати, двенадцатилетнему ребенку знать, что в лагерь его отправляли по причине простой — избавиться. Это была причина-мантра в жизни Джеюна: сто бесплатных курсов, дополнительные занятия, любые городские события — Джеюн всегда был везде, но не дома; но полюбил он из тысячи опций лишь летние лагеря. Даже со всеми насекомыми, опасной дикой природой Австралии, он привык вертеться в лагерях, болтать с вожатыми и не знать вниманию отказа. Лет в тринадцать он немного понимал, что ребенком был доставучим и проблемным, но его это не беспокоило — его принимали хоть где-то.       А потом отец решил, что вместе с сыном обязан переехать в Корею, к его новой… девушке? Кем бы ни была очередная женщина, которая пыталась заменить Джеюну умершую мать, чья могила осталась в далекой, жаркой Австралии. Они сели в самолет, и все духота лета, весь дурно пахнущий «Олд Спайс» обратились любимыми. Раздражение стало теплом, ненависть — любовью.       Переезжать не хотелось, вот только никто Джеюна не спрашивал. Он сам не говорил — бесполезно.       У него с отцом были странные отношения. Они жили в одном доме, но не общались; единая мысль об общении стала странной со временем. Джеюна не слушали, не считали слушать важным, ограничиваясь какими-то странными, простыми вопросами. Отец мог пропадать иногда по нескольку дней, возвращаться, снова пропадать, и так всегда. Джеюн прошел все «пять этапов принятия» еще лет в одиннадцать, пока в двенадцать Австралия ни скрылась за кругленьким окошком «эконом-класса», пока облака ни расплылись пушистым узором вокруг. Самолет затрясся в турбулентности, Джеюн сжал зубы и позволил себе злость. Молчаливую, но ядовитую.       Летний лагерь в Корее был… другим. Чужим. Отторгающим. Таким же, как сотня дополнительных. Менталитет местных вожатых отталкивал, они улыбались, но Джеюн не видел искренности; их лица не целовало солнце, их глаза не смеялись. Джеюн плохо знал корейский и больше всего в жизни хотел сбежать. В первый год он возненавидел местные кэмпинги, еще более жаркий, противный и тошнотворный климат, адское варево лучей четвертого часа дня и детей, которые, как и в школе, не просто игнорировали, но и потешались над «вегугином». Корею Джеюн ненавидел; может, и до сих пор тенденция не менялась.       Полтора года ада. Джеюн говорил по-корейски, устраивал проблем больше, отец ругался тоже больше.       В четырнадцать Джеюн видел, как отец и его псевдо-жена, притворявшаяся Джеюну любезной, добродушной мамой, — Джеюн слышал, как она говорила подруге, что отец Джеюна — мужчина мечты, но вот его отпрыск — отвратительный ребенок, — смотрели Австралийские новости. Джеюн всегда подслушивал, потому что ужасно скучал и надеялся услышать про бесплатные визы для студентов-иностранцев, желающих вернуться на родину. Он стоял у самой верхней ступеньки, где его не видно, и вслушивался в мелодию английской речи. Стоял июнь. «Месяц гордости» — новое понятие, к которому Джеюн подкрался ближе.       — Сегодня тысячи людей вышли на улицы Брисбена, чтобы отметить Месяц гордости. Радужные флаги, музыка и танцы наполнили центр города — гей-парад стал крупнейшим за последние годы, под лозунгом «Любовь — это право каждого». Участники марша требовали равенства и вспоминали тех, кто боролся за права ЛГБТК+ в Австралии и за ее пределами…       — Подслушиваешь?       Голос отца заставил Джеюна встрепенуться и замереть, как ящерица, оказавшаяся в ловушке под лапами хищной птицы. Черные глаза отца смотрели прямо на него, на его ничего не выражавшее лицо, и он знал, что сбежать уже не выйдет — сделал пару шагов вниз, окончательно спускаясь с лестницы и ожидая приговора.       — Видишь, что там творится? — произнес отец, указывая на экран плазмы. Там мужчины и женщины, улыбчивые, счастливые, шли бок о бок, играли какие-то незнакомые, веселые песни. Джеюн невольно засмотрелся: в Корее такого он точно не видел. Тоска кольнула сердце. — Хорошо, что твой старик тебя оттуда увез. А то бы еще и ты подался в пидорасы, faggots.       — А что в этом такого? — негромко спросил Джеюн, сжимая кулаки. Люди выглядели счастливыми. Не как Джеюн. Он им завидовал.       — Что такого? — отец встал, выпрямившись. — Потому что это ненормально. Мужик должен быть мужиком, а не в юбке с блестками, машущим флагами! Эти их «парады» — это разврат и извращение. Даже не думай о том, что ты можешь оказаться одним из них.       — Не то что?       Жилистая, до сих пор загорелая от потерянного австралийского солнца рука схватила Джеюна за ткань домашней футболки. Псевдо-мама и не шелохнулась. Стерва.       — Не то я тебе башку прострелю, понял? — рыкнул отец. Его ноздри раздулись, как у быка. И страшно, и потешно от румянца на щеках, будто его самого ебали в жопу и ни раз. Впрочем, все под солнцем возможно… — Мой сын — не педик, не тряпка и не баба с яйцами. Если узнаю хоть что-то — своими руками закопаю. Ты родился мужиком — и сдохнешь как мужик, ясно тебе?       «Как чистый день, конечно,» — огрызнулся Джеюн мысленно, но пришлось кивнуть в угоду искоренения возможных разбирательств в школе. Ушел собирать рюкзак, оставив отца ругаться наедине с собой и ушедшей на кухню пассией.       Благо, до каникул оставалось не так много. Может, лагеря и раздражали, но там хоть не было отца. Загвоздка была одна — Джеюн видел реакцию, достойную того, чтобы действовать на зло; чтобы ударить сильнее по хрупкому «мужицкому» эго.       Для справки: Джеюн не любил никого. Пубертат пришел, а желание встретить любовь своей жизни — нет. И плевать. Теперь путь был очерчен гневом, и Джеюн ступал по нему с искренним, явным наслаждением, начав свою игру тайно, негласно, спорно — так, чтобы отец узнал обо всем далеко не сразу.       Первая проблема, и, пожалуй, единственная — Корея все еще не была Австралией. Геев тут принижали, и найти открытого такого в те времена было задачкой сложной; особенно, когда Джеюну и хотя бы восемнадцати не было. Он метался от мальчишки к мальчишке, кое-как подлизывался, да даже касался не совсем так, как следовало, а в итоге… В итоге он нашел себе друга. Даже двух. Да, ему чертовски не повезло, и теперь, помимо тяги к мести, у него появились первые друзья его возраста, а не старше в несколько раз, как в лагерях когда-то. Сонхуну и Рики он ничего никогда не рассказывал, но они, тем не менее, купились на ловкий отыгрыш Джеюна по-своему, решив, что Джеюн даже «крутой», и что Джеюн станет отличным третьим в их компании.       Теперь времени на апатию становилось меньше. Джеюну было, куда сбегать, и ко всему он стал относиться в разы холоднее, а на уроки в школе приходил с некоторым желанием. То в баскетбол после школы поиграть, то бежать втроем от хулиганов, заливаясь смехом, то стены в школе разрисовывать украденными из кабинета живописи красками, то втроем перед директором краснеть — все происходило вместе, пока шли школьные будни. Появился смысл. Джеюн почти забыл Австралию.       И вспомнил ее вновь, когда в пятнадцать бросил сумку на пыльную дорожку нового кэмпинга. Новые лица, новые одинаковые фразы, новый отряд, и забытое чувство вспыхнуло вновь, когда обворожительно-милый молодой вожатый попросил Джеюна задержаться после первого же занятия.       — Все в порядке? — спросил он. Голос Джеюну понравился еще когда они в кругу сидели, даже если он вожатого почти не слушал и имени не запомнил. Клонило в сон.       — Почему вы спрашиваете? — спросил Джеюн. Он и бровью не повел — как обычно, к чужим он относился одинаково-непонятно: ему все равно было, хотели с ним говорить, или нет.       — Ты показался мне отстраненным. Причины — не мое дело, — ответил вожатый, поправив прямые, выкрашенные в карамельный волосы. — Ты тихий, но с таким вниманием смотришь — я это сразу заметил. Обычно те, кто не рвется вперед, как раз и оказываются самыми интересными. Не торопись, просто будь собой. Если захочешь поговорить — я рядом. Главное, чтобы тебе было на смене комфортно. У тебя есть тут друзья?       «Нет,» — усмехнулся Джеюн вновь про себя. Вожатый действительно остановил его, чтобы успокоить? Джеюна? Раньше его оставляли после занятий, чтобы предложить поехать домой, раз ему так не нравится.       — А вы будете со мной дружить?       — Можно на «ты», — улыбнулся мужчина. — Буду. Считай, мы все тут — ваши старшие братья-сестры. Ну, и друзья.       — Тогда… Я Джеюн?       — Хисын. Я уже говорил, между прочим.       — Не слышал. Я пойду.       Сначала Джеюн запрещал себе придавать много внимания произошедшему, и запрещал до последнего, пока в нем не проснулся «маленький Джеюн», чувствующий на себе взгляды вожатого даже в толпе, внимая привычным каждодневным «как дела?», растерянным от предложенного пластыря, когда он поцарапался в походе об ветку — все это разворошило старые и не очень раны. Две идеи сошлись в одной — взбесить отца и получить внимание.       Так, в пятнадцать Джеюн выдумано влюбился и повис у Хисына на шее.       Три недели текли медленно, как мед, тянулись жвачкой, тающей под огненным солнцем, от которого не спасала ни одна панама, и даже хисынова кепка не особо помогала. Джеюн смотрел только на вожатого, следовал за ним, как какой-то щенок, постоянно болтал с ним на все тысячу тем, о которых молчал годами, молчал даже с Рики и Сонхуном, и Хисын всегда беседу поддерживал. Даже когда Джеюн случайно забрел в вожатскую курилку, Хисын не ругался. Сейчас те дни казались раем — только он, Хисын, шум прибоя, гогот чаек, разговоры до самой темноты, посиделки у костра, случайные взгляды. Джеюн лип к нему пиявкой, не стыдясь, ведь его ни разу не стыдили, — во всяком случае, Хисын. На прочих подростков Джеюну было плевать. Они учили танец, вальс, но Джеюн даже не мог смотреть на девочку, с которой танцевал, не запомнил ни ее имени, ни лица, ни цвета платьев. Она была в него влюблена — Джеюн и это забыл.       Бесконечное лето. Бесконечное тепло. Редкое касание — всегда до плеча, более Хисын его не касался, — и ожоги от него, вечная жажда, вечная охота. Джеюн играл так, что играть прекратил, и вжился в чувство так, что проснулся однажды растерянно, когда сосед по палатке бубнил «еще час до автобуса».       Конец. В тот день наступал неожиданные конец, и Джеюн забыл, что лагерю свойственно заканчиваться.       Он выбежал наружу в поисках вожатого. Хисын словно исчез — просто растворился за ночь, в момент, когда провел задержавшегося после отбоя Джеюна к палатке. Им было запрещено ходить к вожатским жилищам без разрешения, но Джеюн пошел, и искал, и искал, и…       — Что ты здесь делаешь? — хриплый поутру голос директора лагеря остановил подростка от спешки. Джеюн, тяжело глотая прохладный утренний воздух, остановился. — Уже все вещи собрал?       — Где Хисын?       — Хисын? — директор почесал затылок. — На кухне вроде. А что, без него так грустно?       — Спасибо, — кивнул Джеюн и побежал прочь под смешок мужчины, славящегося своим забавным, совсем не директорским нравом. Он был популярен у девчонок, падких на всех вожатых мужского пола. Их мнения Джеюн разделить не смог.       Хисына не было на кухне.       Его не было нигде.       Когда пришла пора садиться в автобус, Джеюн будто впал в транс, не до конца осознавая происходящее. Они не прощались. Последний раз Хисын сказал ему «Спокойной ночи, прилипала», исчез в темноте. Может, его унесло море. Может, он затерялся в редких деревьях. Джеюн сел на заднее сиденье автобуса, рядом кто-то уселся, пихнув его локтем, и боль даже не наступила. Пустой взгляд был прикован к вожатым у автобуса. Завелся мотор. Они махали руками.       Джеюн сморгнул влагу с глаз. Он вскинул от удивления брови — сам не знал, что умел плакать.       А потом в автобус вбежал Хисын. Джеюн смотрел на него, как на призрачное виденье, как на невозможную фантастическую тварь, которую сам и выдумал. Хисын шел к нему, едва переводя дыхание и хватаясь за грудь рукой, что-то зажимающей между пальцев.       — Ты забыл зарядку, — сквозь быстрые вздохи сказал он. Челка слиплась от пота, улыбка была усталой, глаза — сонными. Сердце Джеюна рухнуло, он протянул руку, лишь в последний момент вспомнив, что должен был хвататься не за ладонь вожатого, а за свою забытую зарядку. Улыбнулся, принимая вещицу. — Хорошей дороги.       — До встречи, — кивнул Джеюн, глядя, как спина Хисына, спрятанная за тонкой белой футболкой, скрылась за дверями автобуса.       Они тронулись. Автобус поехал. В следующем году Хисына в лагере не было.       — Он практику у нас проходил, — важно заявил директор, играющий с сучком ветки. Джеюн стоял, как вкопанный, не чувствуя силы в пальцах, удерживающих дорожную сумку. — Педагогическую! Повезет — встретишь в школе.       Забавно, что в тот же год, когда слова директора оказались пророческими, в доме Джеюна появился пистолет. Проснулся азарт. Джеюн с удовольствием сумасшедшего закопал страх глубоко в себе, решив ступать медленно, смакуя каждый шаг на пути к бездне. Месть или жажда — разницы не было.       

🐶

             Хисын знал, что на новом месте будет тяжело: слова директора были весьма доходчивыми. К счастью, Хисын и не был из той категории людей, что просто могли сдаться. Ко второй неделе работы класс его слушал. Вернее, почти слушал…       — Учитель! Мистер Ли! Мистер Симпа-симпа… — пропел Джеюн, вытягиваясь, будто его и так не заметно. Рики гоготнул за его спиной.       — Да, Джеюн? — Хисын отвернулся от интерактивной доски, где выписывал новые, ключевые слова урока.       — А я дома-а-ашку сделал! Представляете? — школьник широко улыбнулся. — Опоздал, конечн, но все-таки принес. Можете тоже проверить?       Хисын взглянул на абсолютно не заинтересованный в уроке класс. На Джеюна, который стал единственным, кто говорил по теме. Кивнул и подошел ближе, развернув к себе тетрадь, пока Джеюн на него внимательно глядел. В этой привычке он не изменил себе с возрастом.       «Teacher said «good job everybodies!» and give medal but it was not reale gold I think it plastics. But still I do proud.       After sportday, I sleeping very tired and dream I win Olympics. My mom say «you need study more not so running» but I think dream are importants too…»       — Джеюн, вы серьезно? Здесь ошибка на ошибке, — Хисын нахмурился, дочитывая сочинение. Даже шестиклассник напишет лучше. — Вы…       — Не верьте ему, он пиздит! — крикнул кто-то в классе. — Снова выдумал чета!       — А ты ебало закрыл! — шикнул в ответ Сонхун, удачно не занятый телефоном и решивший встать на сторону друга.       Школьник даже с места вставать начал, и Хисын вновь повысил голос, чтобы утихомирить внезапный конфликт и обоим дать по заслугам. Теперь на подобное не реагировал слишком остро, даже если прилично уставал в конце дня, — такая уж специфика класса. Потом он взглянул на Джеюна, впервые сдавшего домашку и достаточно бездарно, который в ответ на все ухмылялся преподавателю.       Хисыну пришлось поставить низкий, но проходной балл. Слишком странной была ситуация, чтобы действовать ученику на зло. Подозрения в голове были странные, но Хисын не успевал на них концентрироваться, вынужденный следить, как надзиратель доброго характера, за порядком в классе. Как итог, урок снова длился бесконечно, но достаточно продуктивно: куда продуктивнее, чем в первые дни работы.       Звонок всегда звучал спасением. Тем более, урок последний — Хисын может пойти домой, вытянуться на кровати и выдохнуть в преддверии выходных. Сладкие фантазии о долгом сне сглаживали нервное напряжение, и собирался он недолго, глядя на быстро пустеющий класс. Сумка ноутбука закрылась, и перед учительским столом оказался снова Джеюн. Он никак не давал Хисыну покоя последние недели: то тут что-то спросит, то там уточнит, то специально рвется к доске, чтобы перед классом пропустить парочку шуток, на которые почти никто не смеялся… Тяжело. А Джеюн вновь улыбался.       — Да, Джеюн?       — У меня проблемы с английским, — осведомляюще сказал школьник, строя лицо «по-серьезнее». — Дополнительные были бы кстати. А то «I'm from British» так себе история.       — Я рад, что ты стремишься к новым знаниям, — кивнул Хисын.       — Во-о-о-от! Вы же берете дополнительные часы для таких дурачков, как я? Или платные личные занятия?       Хисын натянуто улыбнулся. Во-первых, нет. Во-вторых, со всей школьной историей ему и на свою жизнь времени не особо хватало, куда там еще дополнительную нагрузку обустраивать. Тем более, он сомневался, имел ли учитель право брать деньги за дополнительные уроки; в конце концов, он и без того со своим классом выкладывался если не на все сто, то на все сто пятьдесят.       — К сожалению, нет. Но у меня есть номера парочки хороших ребят, которые со мной учились, тоже дипломированные педагоги, но занимающиеся исключительно репетиторством. Если тебе это нужно, я могу тебе выслать.       Губы Джеюна дрогнули, но выражение лица почти не поменялось. Он отцепился от учительского стола, больше не сгибаясь над Хисыном высокой от их положения тенью, и сделал шаг назад.       — Ладно. Тогда до свидания, мистер Ли.       — Джеюн, подождите…       Но Джеюн к тому времени ушел. Хисын хмуро посмотрел на приоткрытую дверь класса и пустой коридор. Странно, но, опять же, совсем не критично.       В понедельник у Хисына методический день — счастье для его класса, которые теряют нарезавшего над их головами коршуна отсутствием Хисына, и счастье для Хисына, у которого целых три выходных заместо двух. Уроки он отписал еще в субботу, и только в понедельник нашел в себе силы, чтобы выползти на улицу и купить продукты для пустых живота и холодильника. На улице было прохладно — плечи согревал теплый кардиган, накинутый поверх просторной футболки, чуть прикрывающей ремень синих джинсов. Вне школы Хисын буквально выдирал дни, чтобы одеться совсем «вне» дресскода, не старался над прической, даже линзы не втыкал в глаза, довольствуясь квадратными очками.       Прогулка одновременно расслабила и взбодрила. Силы на следующую неделю потихоньку появлялись, мир больше не казался заводом, где на конвейере лежат будни и хисынова нервная система. Он дошел до центра города, зашел в большой супермаркет и, ухватив тележку, побрел по разношерстным рядам. Он методично двигался по списку, наслаждаясь редким теперь чувством контроля ситуации. В наушниках играла какая-то музыка, Хисын даже почти улыбался, и вправду улыбнулся бы, не находись он в людном месте. Пару раз остановился, чтобы отписать сообщения друзьям. А потом перед ним материализовался Джеюн.       — Хисын! Йоу, — помахал он рукой перед лицом преподавателя. Хисын скривился, сделав шаг назад и сдирая с ушей наушники. Плакала его спокойная жизнь…       — Здравствуйте. Проявите уважение, Джеюн, — строго сказал он. — Даже если мы находимся вне школы, я все еще ваш классный руководитель.       — А в первый день по-другому говорил… и, — Джеюн фыркнул. — Вы что, часто здесь бываете?       — Здесь хорошие цены, и по приложению скидки хорошие, — объяснил Хисын.       — О! Понимаю! Ой, а можно я вам компанию составлю? Мне кажется, вы выглядите одиноко, нет? Sorry! Но я все равно хочу поболтать с вами. Я недавно вот вычитал о пользе картофельного крахмала. Как вы думаете, а на самом деле…       Хисын честно не понял, каким образом не так уж расстроился от компании ученика, или каким образом они задержались вместе у входа в магазин, болтая, а позже и ожидая такси Хисына, который отказался от помощи Джеюна в «отнести пакеты». Джеюн был и его учеником, и значительно слабее Хисына, который, между прочим, по субботам в зал ходил. Джеюн вроде иногда посещал физкультуру, чуть чаще, чем прочие одноклассники. А еще Джеюн, как оказалось, разбирался в очень многих областях. О чем бы Хисын, считавший себя «старым и нудным», ни говорил или в чем ни поправлял, Джеюн от всего зажигался заново.       Он даже вспомнил, почему с Джеюном они поладили в лагере. Джеюн всегда был ребенком умным. Хисын думал о том, почему же английский его так сильно подводил.       — Если хотите, я могу указать дополнительную точку и провезти вас до дома, — предложил Хисын, когда до приезда машины осталось минуты две. — Шесть вечера, темнеет.       — Беспокоитесь за меня что ли, мистер Ли? — Джеюн улыбнулся. — Не стоит. Я большой мальчик. Big boy!       — У вас интересный акцент, — Хисын сощурил глаза за толстыми стеклами. Подозрительно.       — А… Peekuh boi.       Хисын неожиданно для себя рассмеялся, и попрощался с учеником, когда приехало такси. По дороге домой он раздумывал о том, что его класс действительно может оказаться куда более смекалистыми ребятками, чем казалось прежде.       К счастью или к сожалению, это работало только с Джеюном, который заимел привычку то прийти чуть раньше начала занятий, то задержаться после, то в отмененный урок предпочитая сидеть в классе, а не гулять. Хисын часто пытался узнать причины, но Джеюн только и говорил, мол, «в классе тихо, а вы душнила и сами не заговорите, вы вообще с другими учителями общаетесь?» Хисын мог лишь смириться.       А Джеюн ликовал внутренне.       Его план шел достаточно удачно, но, конечно, не идеально. Хисын не был глупым, и сколько бы Джеюн ни отбивался от вопросов, порой ему казалось, что Хисын уже давно все знал о его маленькой любовной истории и брошенном отцовскому пистолету вызову, и что все вопросы нацелены лишь на то, чтобы Джеюн пришел с явкой с поличным. Для этого было рано. Любую добычу приходилось извести, чтобы поимка далась проще, а Джеюн в подобном был профи — всю жизнь пребывая в одиночестве, сам он и привык всего добиваться, а сейчас даже Рики и Сонхун интуитивно прикрывали спину.       В один особо удачный день Джеюн проводил Хисына до супермаркета, в котором им повезло встретиться, ссылаясь на то, что самому хотелось вкусненького подешевле купить. Хисын уехал на такси, а Джеюн, широко улыбаясь, принял решение погулять еще. Он и в прошлый раз этим занимался: пытался потеряться в знакомых на девяносто девять процентах улицах, чтобы мир вокруг притворился неизвестным, а от того, может, и более дружелюбным. Сейчас Джеюн был счастлив, и ночной город улыбался ему огоньками окон, шумом проезжающих машин напевал что-то, а сердце дышало впервые за долгое время ровно. Он был спокоен и счастлив. Та часть его, что не была одержима азартом, грезила о нежной влюбленности, единственной и первой.       Домой Джеюн прошел поздно. Тихо скрипнула входная дверь, а после раздался строгий, низкий голос отца:       — Джеюн. Зайди ко мне.       Ну, пиздец.       Джеюн оставил у входа пустую школьную сумку с единственной тетрадкой и сбросил кожаную куртку, осторожными шагами ступая в отцовскую комнату. Разумом храбрился, да тело, перепуганное, отставало. Дверь была открыта. Отец стоял посреди маленькой комнаты. Псевдо-матери нигде не было видно. Поссорились, что ли…       — Джеюн, ты носитель языка, — с тихим гневом произнес отец, ступая ближе. Джеюн сглотнул, вновь замерев перед опасностью — неприкрытой причем. Вены на руках отца вздулись, лицо покраснело опасно. — Так какого хрена мне звонят со школы, чтобы сказать, что твои оценки по английскому упали? Чхать я хотел на биологию, понял я, что ты слабак, но английский? Чем ты вообще занят вне уроков?!       — Это не твое дело! — на эмоциях, громко ответил Джеюн, совсем разозлившись от страха. Он сжал кулаки, думая, что готов ко всему, но пощечина оглушила.       — Ты неблагодарный щенок! Ты действуешь назло, да? Ты знаешь, сколько денег я отдал в твое образование? И это твоя благодарность? — отец снова замахнулся, и теперь огнем загорелась вторая щека. Джеюн почувствовал, как от унижения в глазах скопились слезинки, которым он пытался не дать волю. — Сонхун и этот, японец, плохо на тебя влияют. Я найму тебе репетитора, Джеюн, а пока ты наказан. Никаких прогулок после уроков, ты меня понял? Еще раз такое произойдет — получишь куда сильнее.       На следующий день на щеке Джеюна расцвел синяк.       На следующий день Хисын вывел в электронном журнале отсутствие рядом с именем «Шим Джеюн».       Какая-то странная тревожность нашептывала Хисыну, что это его вина. Он вновь не вызвал ученику такси, оставив его вечером одного, пусть теперь было не так уж и поздно. Что, если он натворил проблем? Его уволят? Оштрафуют? Запретят работать в школах? Посадят? Хисын не знал, друзья Джеюна ничего не говорили, а классный час почему-то прошел особенно шумно. В конце дня у Хисына в ушах звенело, усталость брала над телом верх, и он был уверен, что просто-напросто до дома не дойдет.       Его немного успокоил разговор, произошедший в учительской.       Хисын вел английский лишь у половины классов, вторая половина была получена учителю Джей Паку, приехавшему из Штатов и прожившему там несколько лет. С Джеем было несложно найти общий язык, но ни Хисын, ни Джей не собирались дружить — исконно рабочие отношения. Вот только Хисын помнил, что Джей ранее заменял пару раз уроки с классом, у которого Хисын в этом году взял классное руководство, и потому Хисын обратился к Джею, заполнявшему журналы, с вопросом:       — Часто ли прогуливает Шим Джеюн?       Джей помолчал, а после оторвался от журнала, видимо, дописав предложение.       — Не то слово, мистер Ли. Я его не застал вовсе, думал, на дому учится мальчишка. Оказалось нет. А что, вы тоже не видели его?       — Нет. Видел. Просто решил уточнить, — Хисын изобразил улыбку. — Спасибо, мистер Пак.       Ох. Джеюн посещал все его уроки до этого. Может, Хисыну в самом деле просто повезло, и его вины в этом нет? Тревожность частично отступила, и к полуночи Хисын смог даже уснуть, так и не побеспокоенный ни чьим зво…       Три часа ночи над иконкой вызова. Звонок. Хисын едва ли понял, что проснулся. От недосыпа его затошнило, а зрение едва позволило разобрать имя контакта. «Джеюн, лагерь, мой отряд».       — Ало? — хрипло произнес Хисын, кое-как просыпаясь и пытаясь не злиться. Он даже забыл о пропаже ученика. Про вежливость он тоже частично забыл. — Джеюн, ты время видел? Почему ты звонишь мне в такой поздний час?       — Мистер Ли, — хрипловато ответил Джеюн. Хисын окончательно проснулся от незнакомого тона: он даже не узнал ученика сначала. Сон как рукой сняло.       — Что происходит?       — Мне очень нужно, чтобы вы стали моим репетитором, — ответил Джеюн так же тихо. — Пожалуйста? Я готов вам заплатить, я серьезно, но…       — Джеюн. Три часа ночи, — Хисын почти взревел. Серьезно? Джеюн так сильно хотел себе «крутого» репетитора, что вздумал и школу прогулять, и Хисына до ручки довести, и посреди ночи разбудить? — Ладно. Приходите завтра на занятия — обсудим, когда вам удобно, Джеюн. Доброй ночи. Пожалуйста, больше не звоните мне после двенадцати. Просто отправляйте сообщения.       — Конечно, мистер Ли, — чуть бодрее произнес голос ученика по ту сторону трубки. — Спокойной ночи!       

🐶

             Внеклассные Хисын решил проводить в своей квартире. Причины просты: он не особо хотел посвящать пугающую директрису в суть дел, так и не поняв, легальную ли работенку выполнял. В свое оправдание он мог сказать, что не брал с Джеюна денег, и это было правдой — в последнюю очередь он хотел обдирать карманы пускай и несносного ученика. В ситуациях «один на один» Джеюн, к слову, не был столь эксцентрично-выражающим, пусть болтал все еще много, затихая только тогда, когда выводил в тетради какие-то задания, предоставляемые Хисыном. В целом мальчишка не плохой был, такой же, как все мальчишки — так и не скажешь, про из «проблемного класса», с которым Джеюн к тому же еще и не ладил, в отличие от тех же Сонхуна и Рики.       «Надо бы организовать пару внеклассных мероприятий,» — думал тогда Хисын, наблюдая, как Джеюн старательно писал в тетради ответы на задания из учебника, с серьезным лицом глядя то в источник информации, то в свой почерк. Хисын подпер рукой голову, задумавшись. И почему его так старательно не принимали одноклассники? Красивый же подросток, умный, судя по оценкам вне английского, только биология подкачала, да и любые диалоги поддерживал на «ура». Все его «заметьте-меня-я-умею-творить-фигню» заскоки ограничивались только классом… Может, потому и не принимали, что не пытались общаться лично.       — Мистер Ли, у меня что-то на лице?       — А, — Хисын моргнул, выходя из своих мыслей и отводя взгляд. — Не…       — Красота? — Джеюн подмигнул, улыбнувшись. Преподаватель закатил глаза, то ли хмыкнув, то ли фыркнув на такую глупость. Оправданную, конечно — Джеюн и за собой следил, так что красота была не просто естественной, но и отточенной.       — Ты закончил упражнение? — вернулся Хисын к теме, не давая Джеюна много поводов для шуток. Ученик кивнул. — Давай тетрадь, проверю. Пока выпиши домашнее задание — двадцать вторая страница, номера с шестого по девятый.       — Ну блин…       Хисын притянул к себе тетрадь, рассматривая резкие линии почерка. В латинице Джеюн писал даже ровнее, чем в хангыле — текст выглядел как-то естественно, в отличие от начерканного на первом листе тетради имени ученика. Преподаватель пробежался мельком по упражнениям, и вновь всплыла та же тенденция.       Как только Хисын находил проблему в одной области, на которой фокусировал занятия, Джеюн улучшал свои навыки языка, но терял их в другой. Своеобразный круговорот исчезавших куда-то знаний: то артикли пропадали, то апострофы сбегали куда-то вниз, то грамматика играла злую шутку, а сейчас вот инфинитив отказал в работе, хотя Джеюн прекрасно справлялся с ним еще во время артиклей. Хисын поджал губы, с подозрением глядя на залипавшего в телефоне ученика.       — Ты уверен, что тебе нужны мои дополнительные?       — А что, я справился на высший балл? — радостно спросил Джеюн. — Да ну?       — Нет, Джеюн. Инфинитив, — Хисын вздохнул. — Расскажи, когда он используется?       — М… — Джеюн еще немного что-то печатал в телефоне, прежде чем его отложить. — I loving eat french fries? Вроде того?       — I love eating french fries.       — В самом деле? Может, пойдем тогда поедим? У нас много общего…       Да. Абсолютно бесполезно и чертовски подозрительно.       Это продолжалось какое-то время, на протяжение которого Хисын старательно пытался понять причины, но Джеюн отшучивался, змеей выворачиваясь из любого даже самого ограничивавшего в вариантах ответа вопроса. Ловкий и проворный, он выходил сухим из воды, и меж тем хорошо, в целом, справлялся. Дополнительные в любом случае давали свои плоды, и только странное произношение становилось самым очевидным фактором того, что Хисыну что-то не договаривали. Под конец таких занятий у него болела голова, хотелось уснуть прямо на стуле, пока Джеюн одевался и собирался домой. Хисын провожал его пару раз, поддерживая крохотные беседы, и старался не прекращать наблюдений.       А потом увидел табель Джеюна за прошлые годы. Английский — высший балл, который упал лишь в этом учебном году, да так сильно, будто всю память о языке Джеюну отшибло. Когда Хисын пришел к Джеюну с разговором об этом, зайдя издалека, чтобы не в лоб, Джеюн неожиданно промолчал.       «И даже не выдумает что-то?» — действительно удивленно подумал Хисын тогда, пока Джеюн продолжал собирать свои вещи. Глубже Хисын не копал, заподозрив новые опасности — все лето Джеюн наверняка провел дома. Может, там произошло что? Подросток уж точно не собирался ему говорить, ведь, будучи частично уличенным в некотором обмане, вовсе прекратил так уж много в эту тему забредать. Даже пару дополнительных пропустил!       Поэтому, выбрав не пересекать чужую странно очерченную (прямо как почерк Джеюна в хангыле) зону комфорта, Хисын после уроков в школе набрал номер из оставленного прошлым учителем списка. Матери контактов Хисын не нашел.       — Здравствуйте. Господин Шим? — осторожно поздоровался Хисын, когда гудки прекратились.       — Он самый. Вы кто?       — Меня зовут Ли Хисын, я классный руководитель и учитель английского вашего сына.       Последовала какая-то возня. Мужчина то ли встал, то ли просто сместил положение.       — Опять он? Что он вытворил на этот раз?       — Ничего плохого, на самом деле, — поспешил успокоить распереживавшегося родителя Хисын. — Джеюн ходит ко мне на дополнительные по английскому языку, потому что его оценки неожиданно упали. Я хотел спросить у вас, быть может, вы знаете, с чем это связано?       Хисын стремился говорить мягко и вежливо, чтобы не нагнетать ситуацию. В целом-то ничего ужасного не происходило — многие школьники, даже прилежные, ходят на дополнительные в свое или родительское удовольствие, и даже вполовину не устраивают проблем. Поведение Джеюна оставляло желать удачи, но оценки выставляли его совсем другим человеком.       — Снова этот паршивец что-то удумал? — громче спросил отец Джеюна. Через секунду слегка успокоился, переведя дыхание. — Простите, я заплачу вам за все занятия. Я не знал, что вы учитель, и уж тем более не знал о том, что Джеюн ходит на дополнительные по английскому… По своей воле! Подумать только, коренной австралиец! Не понимаю, что у него в голове творится.       — Ваша семья из Австралии? — пораженно уточнил Хисын, остановившись от привычной «телефонной» походки туда-сюда.       Вот как.       В классе все еще стоял некоторый шум. На классном часу обсуждали украшение школы к Соллалю, которым никто не хотел заниматься. Рики предложил специально случайно разрисовать стены фаллическими символами. Шутка до сих пор гремела смешками. Джеюн ухмыльнулся.       — Да, из Австралии, мистер Ли, — кивнул он. Хисын нахмурился сильнее.       — Тогда зачем это все? Оценки крайне важны в выпускном классе.       Джеюн посмеялся, качая головой. Настроение после классного часа как всегда было приподнятое. Класс пустел. К зиме солнце быстрее пряталось за горизонтом, а потому его розовые лучи сейчас неловко забрели в класс, длинными линиями меж жалюзи ложась на золотистую кожу ученика, окропляя черные волосы лиловым блеском.       — Я просто хотел стать ближе к вам. К тебе, — Джеюн снизу-вверх смотрел Хисыну в лицо, чуть наклонив набок голову. — Как раньше.       Хисын отвернулся куда-то к окну. Погода чистая, безоблачная, снежные тучи слишком далеко от южного региона. Примерно там, где находился кэмпинг.       — Сейчас другие обстоятельства. То, что я общался с вами по-другому в лагере — причина лагеря. Сейчас и вы, и я в школе. Здесь нельзя дружить с учителями, — Хисын посмотрел на Джеюна. — Вы уже взрослый, Джеюн. Должны это понимать.       Понял ли Джеюн? На том уровне, что дело дошло до полиции.       Сначала ни он, ни Рики не пришли в школу. Это нормально — оба дружат, оба прогуливают, а отказ горячая юная голова могла воспринять как угодно, да и со всей подготовкой к Соллалю у Хисына и времени не было, чтобы слишком глубоко нырять в эту историю. Он, как классный руководитель, едва ли мог удержать все процессы процессами, а не стоящими на месте точками, в которых каждый ученик его класса заинтересован не был. И поэтому, когда в какой-то момент ему пришел звонок от господина Шима, Хисын и не сразу понял, что звонил ему не Джеюн.       Отец Джеюна спросил, не видел ли Хисын его сына. Хисын ответил отказом. И тогда уже пришли беспокойства.       И Рики, и Джеюн выбрали сбежать из дома. Дети-подростки — тяжелый подвид человеческий, готовый на любые авантюры в неугоду обидевшему их миру. Это, конечно, не значило, что их проблемы стоило принижать, но вызывать у Хисына приступы почти панической тревоги — вполне. Отозвался страх не только за учеников, но и главным образом за Джеюна. Странный, другого рода страх, беспокойство, что Хисын испытывал лишь единожды, когда Юна, его кузина, пропала с радаров всей семьи на неделю. Позже оказалось, что она выполняла какой-то челлендж «неделя без гаджетов», но и тогда все Ли были готовы поставить на уши всю страну, лишь бы найти не пропадавшую пропажу.       Но Джеюн вряд ли пошел бы на глупый челлендж из ТикТока, к этому году потерявший актуальность. Джеюн мог попасть в такие неприятности, зная его характер, что спокойно ведущему свою жизнь Хисыну и не снились.       В первую ночь после известия он почти не спал, сколько бы директор и Пак Джей его ни успокаивали «до». В голове силились самые бредовые сценарии, в каждом из которых Хисын чувствовал свою беспомощность. Он даже пытался позвонить Джеюну наутро, но бестолку — все звонки и сообщения летели в пустоту. Даже отец Джеюна говорил Хисыну, мол, Джеюн такой всегда был, ему лишь бы внимание подавай — вот сядет в обезьянник за свою шалость на денек-другой, одумается; но Хисын действительно не искал младшему наказания. Он хотел безопасности этому слишком подвижному ребенку.       Если бы Хисын знал, что его работа в школе обернется этим, в жизни бы не поступал в педагогический.       В какой-то момент он поймал себя на том, что заново ходит по всем пяти этапам принятия каждый день. Сначала он внушал себе, что Джеюн никуда и не исчезал — просто тусил вместе с Рики у кого-то в гостях, может, водились у них в друзьях ребята постарше, которые любезно приняли малышей под свое крыло. Потом злился — ведь какого, в целом-то, черта? Джеюн казался мальчиком умным, так зачем ему было пропадать после такого разговора с преподавателем? После Хисын взвешивал мнения: а может, и не он повлиял? Что, если Хисын позвонит Джеюну еще раз, вдруг он ответит? Если ответит, то как его вернуть? А если не хочет возвращаться, то… И приходила безысходность. Бессилие перед обстоятельством. Своим бунтом Джеюн переиграл мышление взрослых, возможно, дел натворил, а Хисын не мог в них вмешаться, чтобы, как хороший классный руководитель, уберечь.       Принятие наступало в момент, когда Хисын засыпал. А наутро — по новой.       Ситуация произошла под конец очередного учебного дня. Хисын уже успел поговорить с полицией, поговорить с директором, оставшейся на стадии «гнева» и отругавшей почему-то Хисына, пока сам Хисын забрел куда-то вперед в «торг». Он проследил, как последние ученики покинули класс, и открыл ноутбук: работа должна была отвлечь от вечного беспокойства.       Окно первого этажа школы было приоткрыто. Хисын услышал шум, а потом, когда поднял голову, не поверил своим глазам.       Хисын с места встал рывком, быстро моргая, будто его сознание могло Джеюна само воссоздать, но нет: школьник поправил сумку на плече, посмотрел куда-то Хисыну за спину, а потом стал делать неспешные шаги навстречу.       Джеюн выглядел неважно. Его лицо, и без того худое, осунулось, уголки губ даже не пытались подпрыгнуть в очередном взрыве озорства, походка была ленивой, усталой. И тени вины не проблеснуло, и Хисын был этим немного опечален; лучше бы Джеюн раскаивался, чем выдавал так явно абсолютное усталое безразличие, которое не должно читаться на лице семнадцатилетки.       Он остановился перед преподавателем, наконец подняв к Хисыну взгляд. Хисын вздохнул и, отпустив лишние мысли, сделал то, чего желал: обнял Джеюна, притянув к себе чуть ближе и ободряюще похлопывая по лопаткам. Школьник ответил на объятие, мирно выдыхая.       Сердце Хисына наконец-то забилось спокойно. Он так и не решил до сих пор, как должен был относиться к произошедшему, но облегчение смело с плеч весь груз беспокойств, и теперь он мог ворваться в новую историю, в которой делал все, чтобы после такой проделки Джеюна и Рики, — он пошел, в отличие от Джеюна, домой, а не в школу, и нагоняй получил от родителей в первую очередь, — их обоих не выгнали, а отправили к школьному психологу. Хисын знал, что Джеюн не будет говорить психологу правды; да никому. Джеюн правду в целом не особо-то любил. Возможно, границу в таком случае стоило чертить не такую уж явную.       Хотел бы Хисын иметь перед глазами четкое руководство, как в таких ситуациях ему следовало поступать. Абсолютно такого же случая не описывали ни в одном учебнике. Ведь теперь Хисын, движимый то ли произошедшим, то ли его последствием, глаз не мог от Джеюна оторвать. Школьник вел себя так, будто ничего не происходило, вот только теперь из истории исключался преподаватель; про дополнительные и вопроса не поднималось, ведь маленький обман раскрылся, а то, что Джеюн называл «желанием стать ближе», оборвалось на корню. Джеюн не смотрел на Хисына ни разу с тех пор, как ворвался в класс после своей пропажи.       И Хисын почему-то не мог это так просто оставить.       — Шим Джеюн, — окликнул преподаватель Джеюна, когда урок окончился и Джеюн, как всегда, хотел одним из последних покинуть класс. Он остановился, но не обернулся. — Останьтесь после уроков.       — Зачем? — чуть обернулся, но на Хисына не смотрел.       — Это не обсуждается, — чуть строго произнес мужчина.       Кивок. Исчез в коридоре. Хисын устало потер переносицу, но проглотил бойкот вновь. «Подростки,» — напоминал он себе мысленно, как какую-то мантру или заевшую пластинку.       Хисын предложил прогуляться, поставив на интуицию чуть больше, чем на здравый смысл. В стенах школы Джеюн и без того действовал по своей схеме игнорирования, прогулка могла поменять это несколько задевавшее Хисына отношение; к тому же, часть Хисына скучала по прежнему поведению школьника. А Джеюн даже удивился немного: приподнял брови, собравшись проявить эмоцию, а потом, будто спохватившись, вновь состроил отсутствие. Хисын почти усмехнулся на это — такое поведение со стороны Джеюна только больше выдавало в нем еще неокрепшего птенца.       Какое-то время Джеюн отвечал достаточно односложно. Диалог строить с обиженным, — видимо, — подростком — та еще задачка, Хисын и сам представить себе не мог, что когда-то был таким же. Он ведь спокойно общался с людьми, примерно настолько же старше его, и с ними таких ситуаций не возникало; возможно, Хисын просто изначально был склонен к повышенно-рациональному поведению. Что ж, порой приходилось и на уступки идти.       — Как у вас сейчас с другими предметами? Учителя не спрашивают про ваше отсутствие?       — А должны? — привычно ответил Джеюн. — Почему вы интересуетесь?       — Я ваш классный руководитель, — складно пояснил Хисын. Джеюн что-то промычал, а потом вновь отвлекся на очередной фонарный столб. Выпал небольшой снег — он похрустывал под ногами, крохотные снежинки до сих пор кружились в воздухе. Школьник периодически встряхивал головой, чтобы сбросить их с волос, от чего только больше напоминал забавного щеночка.       Хисын улыбнулся, покачав головой.       — Если тебе так будет проще, мы можем перейти на «ты» вне школы. Я действительно хочу, чтобы ты снова чувствовал себя комфортно в моем окружении.       Джеюн так быстро обернулся, что Хисын почти споткнулся. У него в глазах словно тучки разошлись, взгляд слегка прояснился. Было отчетливо видно, как Джеюн сдерживал улыбку. Хисын все-таки улыбнулся такой реакции, надеясь, что это не ударит по хрупкому подростковому эго. На этот раз повезло.       — Действительно? А кто-то утверждал обратное пару неделек назад, — Джеюн фыркнул. — Окей, давай на «ты». Ужасно непривычно.       — Я думал, тебе так привычнее? Кое-кто утверждал это пару-тройку неделек назад.       — Месяцы, — Джеюн закатил глаза. — Вам еще нужно поучиться контрить меня.       — …Контрить? — Хисын нахмурился. — Это…?       — Вы… Ты серьезно не знаешь? — Джеюн прыснул. — Counter. Отражать атаку. Парировать. В сленге — это когда в разговоре. Понимаешь?       — Возможно, я все-таки староват для этого вашего…       Метод сработал. Джеюн буквально ожил на глазах: почти сразу начал трещать о чем-то своем, вертелся вокруг Хисына волчком, под каждую случайную песню на улице бросался в пляс; в какой-то момент и Хисына с собой потащил, но Хисыну повезло отступить. В конце концов, он все еще был учителем Джеюна, им не стоило… Возможно, им и гулять так не стоило. Но беспокоило ли это сейчас Хисына? На самом деле, почти нет. По большей части ему было легко и хорошо вот так наблюдать за резвящимся подростком, чуть утягивать его от дороги подальше за локоть, изображать недовольство, когда Хисына в старости обвиняли, да и смеяться не мало. Они гуляли всего каких-то пару часов, где-то до пяти, прежде чем Джеюн остановился и заявил, что замерз.       — Я провожу тебя до дома, — предложил Хисын. — А то вдруг снова сбежишь из дома.       — Да, далеко и надолго, — «законтрил», — ужасное слово! — Джеюн. — Не стоит. Я не маленький.       — Мгм. Охотно верю.       — Да ну тебя, в самом деле, — Джеюн вздохнул. Потом быстро перевел взгляд на Хисына, улыбнувшись знакомо-хитро. Удумал же что-то. — А в гости зайти не хочешь?       Хисын хотел бы ответить резкое «нет», но резкость в прошлый раз дала свои неутешительные плоды. Ограничения на Джеюна влияли не просто плохо, а отвратительно. Хисын постарался сохранить мягкое спокойствие.       — Нет, прости. Даже на правах «вожатого», я не могу этого себе позволить. Не говоря уже о классном руководстве, — он развел руками, а потом быстро спрятал их в карманы куртки. Действительно, к вечеру холодало. — Да и у твоих родителей будет слишком много вопросов, не находишь?       — Отец в командировке, — просто ответил Джеюн. — А его «девушка» угнала куда-то, не знаю, куда. А еще я уже у тебя в гостях был — твоя очередь. И! Не говори про репетиторство. Мы оба знаем, что это не было репетиторством изначально. Значит, я был в гостях. Все-е-е честно!       Джеюн так забавно хохотнул, что у Хисына даже сердце как-то странно дрогнуло. Тоже засмеялось, что ли?       Долго стоять на месте было нельзя. У младшего совсем волосы промокли, да нос покраснел, точно Рудольф какой-то. Хисын в таких случаях поправлял обычно очки, да вот привычка осталась где-то в школьных годах, а в университете он и вполовину так не нервничал, как сейчас.       Если он согласится, об этом никто не узнает, так ведь?       — Ну-у-у, никто же не узнает, — вторя чужим мыслям, заныл Джеюн. — Ты тоже замерз. Часик посидим, и ступай, куда хочешь. Не бить же я тебя собираюсь.       — А вот черт тебя знает, — пробурчал Хисын. — Ладно. Часик. Назовем это репетиторством.       — Чего? Английского? No, I'm fine, thank you, and you?              Если бы Хисын знал, что его работа в школе обернется этим, в жизни бы не поступал в педагогический. Дважды. Потому что сейчас Хисын абсолютно точно чувствовал… что-то. Не то чтобы плохое, но в этом проблема и заключалась.       — Культуры поведения, — отшутился Хисын, вызвав у Джеюна новый приступ хохота.       

🐶

             Когда Джеюн открывал входную дверь, пришлось приложить все силы к тому, чтобы беспечная улыбка не превратилась в животный оскал. Охота порой требовала потерь, и сейчас Джеюн чувствовал себя псом, радостно размахивающим хвостом, готовым в любой момент обнажить смазанные голодной слюной клыки и разодрать нежную светлую плоть. Он каждым миллиметром своего существования чувствовал горящий синяк под ребрами в той же мере, сколько и фантомное прикосновение ледяного дула к виску; грезил об отцовском пистолете, надежно спрятанном в кобуру в его комнате; верхняя полка, слева, чуть прикрыто книгами, так сразу и не признаешь незаконное оружие.       Хотелось рассмеяться, позволив адреналину сжать сосуды так крепко, чтобы они лопнули вместе с выстрелом. Джеюн был собой доволен, проводя Хисына в логово зверя, где добычей были они оба, вот только поделенной между и собой, и фигурой выше. До сладкой развязки оставались считанные шаги, в которых Джеюн беспечно смеялся над шутками, да шутил сам так, что даже душный преподаватель позволял себе этот легкий, ничего не понимавший смех.       Из них двоих наивен был взрослый. Умный, получивший научную степень, хорошо в людях разбиравшийся, но примитивный и слишком мягкосердечный, чтобы снизойти до грубой правды.       — Я поставлю чайник, — посвятил старшего в свои ближайшие намерения Джеюн. — Ванная тут по коридору: можешь помыть руки. Кухня буквально там чуть дальше.       — Спасибо.       Улыбка у Хисына действительно до рваных легких нежная. И как он до сих пор не имел романов? Да даже если имел, на данный момент таких точно не наблюдалось; Джеюн успел убедиться в этом путем недолгого наблюдения и частичной проверки социальных сетей. Джеюн ведь даже девушкой не был, но даже во всем своем голоде по мести умудрялся то и дело проваливаться в эти бездонные темные глазки и вздыхать, поглядывая на хорошо сложенное тело. В тот день, когда Джеюн заявился в школу после своего бегства, в объятиях старшего, Джеюн вообще забыл о том, что какие-то нити плел и к чему-то вел, так тепло и спокойно ему стало разом. Почти обнажилось что-то вроде нежного трепета, втоптанного «на свое место» в момент, когда отец подъехал к школе.       Розовые очки у Джеюна разбились слишком давно, вот только осколки застряли в роговице, неудачно с реальностью столкнешься — и вновь больно. Впрочем, жаловаться он не желал, слишком осознающий скорую победу.       Придется потерпеть еще немного, лишь самую малость. Нет места «здесь и сейчас», тем и лучше — без родителя в доме Джеюн сможет позволить себе не только шалость запланированную, но и временную, совсем ограниченную рамкой свободу.       В конце концов, он ведь действительно осознавал, что в Хисына влюблен, даже тогда, когда любить не умел. Учиться тоже, кстати, не собирался — осталось-то ему не так долго, черт с ним. Правило «последнего ужина» и в Корее могло существовать.       — Про чайник ты меня обманул, — отметил Хисын, зашедший на кухню. Джеюн выскочил из сладкого транса, неловко улыбнувшись.       — Совсем забыл, — пожал плечами Джеюн. — А ты согрелся?       — Холодной водой черт согреешься, — посмеялся мужчина, усаживаясь на кухонном диванчике. — Не страшно. У меня крепкий иммунитет…       А потом чихнул. Так высоко, забавно, что Джеюн сам не удержался от смеха, вызвав у преподавателя недовольный взгляд.       — А я-то думал, это я южанин, один ветерок — и в больницу. Вот, как столы перевернулись… Ладно-ладно. У меня есть идея, на самом деле. Соджу будете, мистер Ли?       Лицо Хисына было не передать словами. Удивление и сомнение, недоверие и осуждение, а еще самая капля интереса, будто спрашивающего «а что, ты действительно и на такое готов, Шим Джеюн?» А Шим Джеюн поспешил приоткрыть холодильник, где на боковой полке действительно стояли несколько бутылок алкогольного напитка. Три — простые, которые любил отец, три — с персиком для его ненаглядной пассии. Джеюн гордо улыбнулся.       — О! Тут еще есть с сакурой, — запустив руку внутрь холодильника, отметил Джеюн. — Что будешь?       — Я не… — Хисын прямо вжался в спинку диванчика, так сильно постарался осудить, но не отругать. — Это твоих родителей? Не стоит. Тем более, ты несовершеннолетний, тебе нельзя алкоголь.       — Этот алкоголь мне и продали, — уверенно сказал Джеюн, глядя Хисыну в глаза. — Ладно, кроме того, что с сакурой. Я такую мерзость и под дулом пистолета пить не стал бы.       Хисын недоверчиво молчал. Джеюн закрыл холодильник и сложил руки на груди, как бы обижаясь.       — Я купил, потому что знал, что отец уедет, и хотел позвать в гости Сонхуна и Рики. Не смотрите так на меня: все подростки сейчас одинаковые. Хваен вон, зам старосты, на прошлой неделе не пришел, потому что всю неделю праздновал и пил с друзьями его старшего брата. А я просто предлагаю по бутылочке — не больше. Или ты пить не умеешь? Боишься, что школьник будет трезвее тебя, а ты опозоришься?       — Джеюн, я твой учитель.       — Ли Хисын, я твой ученик. Небо голубое. Трава зеленая. Снег белый. Соджу — согревающий напиток. М?       Попав в очередную моральную дилемму за день, Хисын почувствовал себя стариком, пытающимся запретить местному мальчишке рвать яблоки с его сада. Такое себе ощущение в двадцать пять лет. А Джеюн… он ведь только вновь начал строить линию бережного доверия между ними, которую Хисын ни в коем случае не хотел терять. Да, может, он и пытался чертить границы, убеждать себя, что дружбы между ними быть не может, но с другой стороны было какое-то препятствие этому убеждению. Может, оно состояло во взрослом характере Джеюна, может в том, как он улыбался Хисыну, может в его жажде внимания от старшего, но Хисын не мог просто взять и сделать шаг назад. Что, если Джеюн вздумает вновь исчезнуть? И на этот раз действительно найдет проблем?       — У тебя есть, чем закусывать?       Да. Хисын сдался, закопав в гроб моральные и педагогические устои.       На столе оказались две бутылки соджу и чипсы; на смартфоне Джеюна — дейтинг-шоу, «чтобы не так скучно с тобой было». Хисын не любил пить, и уж тем более не особо-то был вдохновлен чипсами, как человек, привыкший к домашней еде, реже — доставке. Иногда он покупал энергетические батончики в школу, но уж точно не подобную дрянь. Впрочем, рядом с не утихающим Джеюном и чипсы показались не такими плохими, и персиковый соджу — не таким уж горьким. Младший по полной наслаждался жизнью, постоянно хихикал, и выглядел расслабленным настолько, что всякие заботы ушли с сердца Хисына вместе с согревающими глотками.       За окнами улицу затянула темная зимняя ночь, в которой только и блестели путающиеся в лучах фонарей и сияющих из окон ламп снежинки. Они игриво вертелись, вторя смеху, доносящемуся с приоткрытого окна кухни, подрагивали в своем танце вместе с трепетом сердца Хисына. Он слишком часто ловил себя на том, что не слышит ни шоу, ни лепета Джеюна. Зато он видит блеск в глазах младшего, видит улыбку, налившиеся красноватым теплом губы и розовеющие щеки. Чужое счастье плелось из уюта и дома, что разнилось с привычно-другим нравом Джеюна.       Он ведь и раньше позволял себе веселье рядом с Хисыном, озорство и наглости, но уж точно не такое исконно-чистое поведение. В своей квартире Джеюн совсем расцвел, как спрятанная под куполом теплицы розочка, растерявшая по пути в тепло все шипы.       Серия закончилась, и только тогда Джеюн заметил повисшую внезапно тишину, следом и столкнулся с Хисыном взглядами. Улыбка сошла с лица. Он вскинул слегка брови, наклонил вбок голову в молчаливом вопросе.        — Джеюн, — имя на языке совсем усладило вкус и без того сладкого алкоголя. Хисына только дрожащая от напряжения рамка приличия удержала от того, чтобы не заживать приторность очередной мерзкой сырной чипсиной. — Где ты был? Когда сбежал вместе с Рики. Я действительно беспокоился за тебя. Я был уверен, что обидел тебя своим отказом слишком сильно.       — И ты местами прав, — Джеюн сухо усмехнулся. Улыбка треснула, но младший все еще удобно сидел, поджав к себе ногу, вдоль колена вытянув руку с полу-пустой бутылкой. Второй за вечер. У Хисына и первая только начата была, а он уже чувствовал странную расслабленность даже при поднятой острой теме. — Блин, мы что, решили по душам поговорить?       — Только если ты хочешь.       — Я никогда не хочу по душам, — Джеюн дал телефону упасть экраном вниз и даже не шелохнулся на звук. — А вот алкоголь во мне не против. Да и чего уж там…       Джеюн набрал побольше воздуха, сделал еще один глоточек из бутылки, — Хисын проследил, как едва выпирающий кадык младшего при этом двинулся вниз-вверх, — и вправду рассказал все так, как оно было.       В целом, в своих догадках Хисын был не так далек: у Рики был друг, вроде как, Ыйджу, и у Ыйджу был друг, Николас, и вдвоем они души не чаяли в маленьком японце-сорванце. Жили эти двое вместе для более дешевой оплаты аренды, и потому никак не удивились появлению младшего на пороге; не впервой, оказалось, было. А с Джеюном они тоже пару раз виделись, и Джеюну удалось убедить их, что его родители обо всем, конечно же, в курсе. Да, конечно, в курсе — стоило полиции начать поднимать город на уши, двое друзей провели младшим долгую воспитательную беседу и, вручив по бутерброду, выгнали прочь.       Здесь загвоздка: этим не закончилось. Еще ночь подростки умудрились без сна скрываться в громадном городе, будучи незамеченными и непойманными, и только потом, к вечеру, когда ни денег в кошельках, ни бутербродов в карманах не осталось, сдались. Рики побрел домой, к родителям, которые до последнего не хотели вызывать полицию, а Джеюн, отец которого знатно переполошился, пришел к Хисыну.       — Я не хотел идти домой, — объяснил Джеюн. Его тон был пугающе спокоен и тих, взгляд был прикован куда-то к зеленому стеклу бутылки, которую он мерно покручивал в руках. Сознанием он точно был в своей истории больше, чем на собственной кухне. — Я знал, что отец будет злиться, а ты — нет.       — У вас с отцом сложные отношения?       — Не знаю, — Джеюн повел плечом кое-как. — Обычные, когда мужчина остается после смерти жены один на один с сыном. Ему то плевать на меня, то он мной недоволен. Так повелось. Я привык, если что. Не парься об этом. Мне все равно.       Хисыну будто алкоголь горло сжал где-то изнутри. Он не задыхался, но воздух проходил к легким с большим трудом.       — Но ты все равно пришел ко мне, — тихо сказал он. — Было бы все равно на его реакцию, ты бы пошел домой, Джеюн.       — Ты не понимаешь, — более резко бросил подросток, неожиданно заглянув Хисыну в глаза с такой открытой враждебностью, что Хисын опешил. На губах Джеюна играла пугающая, дрожащая улыбка. — У меня нет дома. Мой дом не здесь. И не в Австралии. Его не стало со смертью матери… или с первой приведенной отцом женщиной. Или с билетом в самолет. Я не знаю, но это так просто не работает, как ты можешь подумать.       Закончив свою быструю, словно срезанную с ножа тираду, Джеюн еще пару мгновений выждал и, разочаровавшийся выражением лица Хисына, отвернулся, выдохнув через зубы. Он резким жестом опрокинул бутылку, сделав крупный глоток.       Хисыну понадобилось парочка мгновений, чтобы его тело от грусти расслабилось окончательно, увяло. Это была не жалость, но свинцовая обида на несправедливость; на то, что в свои семнадцать Джеюн так уверенно и так неприкрыто-забито мог говорить, что у него нет дома. Что его отцу все равно на него; даже если у подростков такая мысль была традиционной, что-то было в речи Джеюна настолько уязвимое, что Хисын, ощутив себя внезапно куда старше, чем на деле был, сел к Джеюну ближе, отложил холодную бутылку прочь и положил руку младшему на плечо. А тот и не отреагировал, прожигая взглядом низ плиты.       Хисын сделал несколько медленных вздохов, после чего слабо погладил младшего по плечу. Не видя сопротивления, — на против, морщинка между бровей стала менее заметной, — Хисын считал своеобразный «зеленый цвет», и позволил себе приобнять Джеюна за плечи, прижав к себе.       И когда Джеюн посмотрел на него, вся вселенная Хисына ненароком рассыпалась падающими звездочками. Он не мог и представить, что одним лишь блестящим от стоящих в глазах слез взглядом его можно так растрогать, что ребра умеют так сильно сжиматься, и что грудная клетка может казаться такой крохотной и приплюснутой со всех сторон, что любой воздух исчезал в ночной зимней прохладе. Открыв сокровенное, человек всегда полагается на принятие, даже если интуитивно, и Хисын яростно желал показать, что он действительно рядом, ему не все равно, и он не обозлится на Джеюна за тяжелую судьбу.       Возможно, младший воспринял это как-то по-своему, ведь в то же мгновение он поддался вперед, запах спирта и приятного одеколона смешались, и Хисын почти утонул в них, когда ощутил мягкое, теплое прикосновение губ к своим. Он даже не опешил, словно ожидая этого и даже желая, и потому позволил Джеюну себя поцеловать, мягко, поддерживающе отвечая на поцелуй, чуть крепче прижимая к себе юное тело.       Чтобы произошедшее дошло до Хисына, потребовалось несколько сладостных секунд абсолютного забвения, в которых Хисын готов был пообещать Джеюну все что угодно, после которых осознание окатило его тело волной крупных мурашек. Он осторожно отстранился, не ощутив сопротивления и теперь, и тревожность вяло тронула полу-пьяное сознание, всякое опьянение смахивая.       Джеюн его ученик. Джеюн его ученик.       И Джеюн прекрасно читал людей. Он грустно улыбнулся, покраснев сильнее, хотя на кухне было действительно прохладно. Тишина зазвенела в ушах таким грохотом, что Хисын мог бы и сознание потерять, но не позволил бы себе. Он все еще был взрослым, ответственным как за свои действия, так и за Джеюна. Да, еще он был взрослым, сделавшим невозможную глупость, поддавшись моменту и желанию. Руку с плеча Джеюна он не убрал, побоявшись, что сделает еще хуже, и даже постарался отразить улыбку в знак мнимой поддержки.       — Прости, мне не следовало, наверное… — начал Джеюн, но Хисын его перебил.       — Нет. Не извиняйся. Не вини себя, — Хисын глубоко вздохнул. Только половина втянутого воздуха пробежала в кровь, остальная поглотилась фантомным духом страха. — Алкоголь и сама атмосфера… Я тоже винов… Вернее, я тоже хотел этого. Вернее… Джеюн. Прости. Ты же знаешь, что об этом никто не должен узнать?       — Я не хочу для тебя проблем, — кивнул Джеюн, чуть отстраняясь и проводя рукой по волосам. Он стал выглядеть увереннее, улыбнувшись искреннее. — Приятно слышать. Не зря я пытался за тобой приударить. Видимо, я все-таки действительно должен стать учителем флирта, что думаете, мистер Ли?       Ох уж этот ребенок…       — Ладно, оставляя шутки, — Хисын собрал себя на кучу, положившись на честность Джеюна. В конце концов, им не выгодно было подставлять друг друга вот так, — Я хотел сказать, что взросление — это действительно тяжело. Я не был в твоей ситуации, это правда, но в школе мне приходилось тяжко. Я был серой мышкой и поводом для насмешек в своем классе.       — Ты-то? Врешь и не краснеешь! Такой-то завидный красавец, и буллить?!       Краснеть нельзя. А вообще, это все алкоголь, будь он проклят, Хисыну стоило бы сходить в церковь, да грехи замолить. Да, он не из религиозной семьи, и даже не агностик.       — К сожалению, подростки жестоки. Иерархия в классах всегда строится несколько несправедливо, но с окончанием школы меняется многое. Наверное, почти все, — Хисын улыбнулся. — В школьном возрасте я боялся даже заикаться рядом с другими ребятами из моего класса. В университете я стал старостой в первый же день, люди потянулись ко мне, потому что та иерархия, что была в моем классе, никогда не могла бы повториться во взрослой жизни, только если бы я сам того не захотел. Но я не хотел. Поэтому я и стал учителем — только взрослея вот так, понимаешь, что, возможно, поменять ничего не сможешь, но хотя бы приложишь усилие к тому, чтобы дети были капельку счастливее. Работа учителя помогла мне проработать все то, что осталось за спиной, и вот я здесь — душный и скучный взрослый, который согласился выпить со своим учеником. Понимаешь, о чем я?       Джеюн слушал Хисына внимательно, не отрывая от него взгляда ни на мгновение, словно зачарованный. Вновь губы сложились в усмешку, но в мягкую, приятную, совсем не в ту, которую он привык назло миру транслировать. Так усмехаются люди, увидавшие что-то приятное, согревающее.       — Спасибо, Хисын. Правда, спасибо тебе. Прости, если поставил тебя в неловкое положение. Клянусь, что все, что сейчас происходило, дальше этой кухни никогда не уйдет. Ты хороший парень.       — Как и ты, Джеюн, — Хисын потрепал Джеюна по голове, вызвав у младшего капризное недовольство и звонкое «эй!» — Ты просто кажешься не пробивным. Приятно видеть в тебе честность. Спасибо за твое доверие.       — Кое-кто когда-то сказал мне, что те, кто не рвется вперед, как раз и оказываются самыми интересными.       — Хочешь сказать, ты не рвешься вперед? — Хисын почти хрюкнул от смеха. — Да ты прешь, как танк, напролом!       — Эй!       

🐶

             Что-то стремительно переменилось в их отношениях с того дня, пожалуй, в лучшую сторону. Крохотная, но опасная тайна того вечера, разделенная на двоих, заметно сблизила учителя и ученика. Хисын не мог устать закатывать глаза каждый раз, когда Джеюн пытался привлечь его внимание в классе глупыми способами, — «по-джеюньи», — а потом с гордостью видел, как Джеюн помогал одноклассникам с английским, впервые принятый не только Сонхуном и Рики, но и теми, с кем никогда не общался. В период экзаменов все они были под зонтом одной беды, и любую помощь принимали с охотой, да и сами протягивали руку. До обид времени просто не было.       В кой-то веки класс Хисына стал чуть более покладистым, чем «совсем не», пускай напрочь искоренить такого нрава не удавалось. И ладно — на то и специфика класса. Зато остались без фаллических символов на школьных стенах, спасибо, Рики.       Оценки Джеюна сильно поднялись. Хисын старался не выдавать своей гордости слишком явно, но вне школы все-таки грешил и таким. Верно, что их внеклассные встречи продолжились, потому что отец Джеюна больше не так беспокоился о сыне и его успеваемости.       Но Джеюн-то знал, что определенные подозрения вызывал. И его догадки оказались абсолютно верны, когда однажды дома он перебирал стирку, а отец зашел в ванную, столкнувшись с сыном один на один. Выглядел он, конечно, удивленным: обычно Джеюн брался за домашние дела с огромной неохотой, и это совсем на него было не похоже. Мигом забыл, куда шел. Джеюну захотелось злобно рассмеяться, но он только приветливо улыбнулся.       — Ты что, девушку нашел? — задумчиво спросил отец.       В яблочко. В самую цель.       — Не совсем, — Джеюн, изобразив смущение, отвернулся к перебору вещей.       — А чего так улыбаешься? Расскажи старику, кто она. Приведи к нам, в конец-концов.       Такого участия в жизни Джеюн не ощущал. Как жаль, что…       — Это не девушка, — беспечно сказал он. — Просто новый друг.       — Эй, не смущайся. Все с «дружбы» начинается…       — Это парень. Мы часто зависаем вместе, — Джеюн ощутил перемену в атмосфере. Отец явно напрягся. — Он немного старше меня, но я совсем не чувствую разницы в возрасте. Мы «на одной волне» во всех вопросах, и он понимает меня, как никто другой. А еще он часто…       — Джеюн.       Шах и мат. Резкость в голосе, острый, как лезвие бритвы, взгляд. Даже щетина на лице отца стала выглядеть, как какие-нибудь колючки. Джеюн поднялся на ноги, с «я ничего не подозреваю и ни о чем не догадываюсь» вопросов посмотрев на напряженного отца.       — Это точно просто «друг»?       — Ну, да, — Джеюн улыбнулся. — Он очень крутой, пап. Я никогда не встречал людей, как он. Может, это судь…       Джеюну не дали договорить. В этот раз пощечина вызвала вспышку почти мазохистического удовольствия, упоения собой; конфликт никак не закончился обещанным пистолетом, пускай Джеюну неплохо досталось, но он и четко знал, что до завершения своей цели не хватало крохотного, финального шага, о котором он так жадно мечтал еще с первой их встречи с Хисыном, когда летняя жара вынуждала футболки старшего клеиться к сильному телу, когда, купаясь в море, Джеюн наблюдал за рельефом мышц на теле Хисына, когда мужчина проводил по мокрым волосам рукой, убирая острые прядки с красивого без всякой косметики лица.       Чтобы достичь Хисына, Джеюн хотел заполучить его не только взаимным интересом, но и физически. Обладать запретным плодом, вкусить его, и тогда, только тогда история получит свою точку, и Джеюн сможет рассмеяться во весь голос, глотая громадные глотки победы.       Холод дула пистолета снился ему почти так же часто, как и горячие прикосновения Хисына. Не просто взрослого мужчины, но и его учителя, наивного ягненка классного руководителя, возомнившего себя кем-то, способным Джеюна из пучины жизни вытянуть, да только позабыв, что Джеюн лично желал в этих водах потонуть. Напоследок он был готов позволить себе развлечься наравне с Хисыном: по-взрослому. И ситуация прекрасно к этому располагала.       

🐶

             Периодически Хисын задумывался, куда их странные отношения с Джеюном могли зайти в будущем. Пока, из абсолютно неэтичных действий, между ними был лишь тот пьяный поцелуй. Прогулки, звонки, сообщения — это уже менее неэтичные поступки, с которыми жить было бы и не так страшно, если бы не странно бьющееся сердце в груди Хисына. Он прекрасно умел себя читать, будучи интровертом до мозга костей, а потому не мог никак крутить носом, заявляя, что Джеюн ему не интересен как любовный интерес. Да, между ними лежала разница в восемь лет, но… Но. Хисын не хотел быть педофилом, да и страсти к детям никогда не питал, напротив — все его предыдущие партнеры были даже старше его, за исключением одного парнишки, который был на курс Хисына младше, но и отношений у них как таковых не было.       Джеюн — ситуация уникальная. Во всех смыслах.       Может, Хисын видел в Джеюне отголоски себя в прошлом, пускай они и различались; может, ему нравилось наблюдать за буйством чужой юности, воскресавшим в Хисыне то, чего он никогда не имел; может, инстинктивно он желал заботиться о ком-то слабее, кому эта забота была необходима. А может, причины и не было. Сердцу не прикажешь — вот и все. Хисын был достаточно осознанным, чтобы вовремя тормозить себя от лишних действий и терпеливо ждать хотя бы выпуска Джеюна, чтобы после все происходило с большим шансом чистоты души хисыновой, ведь с выпуском вскоре Джеюн станет совершеннолетним, да и педагогически это будет чуть более правильно.       У Хисына, вон, разница между матерью и отцом в десять лет. И никто никого ни в чем не винил, верно? Так чем он и Джеюн могли быть хуже?       Если Хисын у Джеюна не был простой подростковой любовью. Впрочем, с этим у Хисына проблем и не было: сколько бы про старость он ни шутил, он все равно понимал, что любовь всей своей жизни сможет встретить и в двадцать пять, и в сорок, и в шестьдесят. Что-то в нем твердо убеждало его, что в одиночестве он уж точно свои дни не закончит. А с Джеюном ему было хорошо и приятно; они прекрасно друг друга понимали, ссоры выходили только шутливые, и даже к серьезным разговорам Джеюн мог относиться с той же серьезностью, когда настроение было и в своей излюбленной манере.       Короче, если бы не вопрос классного руководства, Хисын бы и вовсе в себе не сомневался. Дистанцию, на счастье, держать было не так сложно, а со стороны они вдвоем наверняка производили на прохожих впечатление двух хороших друзей. В школе они оставались учителем и учеником.       Все шло хорошо. Должно было идти хорошо. Но в девять вечера телефон Хисына зазвонил, и он абсолютно точно знал, кто это.       — Привет, Джеюн, — с улыбкой на губах произнес он, отрываясь тут же от доставшей работы. — Как ты?       — Хисын, а ты можешь вызвать мне такси? — тихо спросил младший по ту сторону телефона. Голос звучал спокойно, и это здорово насторожило. Чаще всего Джеюн по вечерам был на своем пике активности, но никак не был спокоен.       — Что-то случилось? Где ты?       — У себя. Просто, — тяжелый вздох, — я объясню, когда приеду.       — Вызвать на мой адрес? А твой отец…       — Ему все равно. Он спит. Вызови к адресу того магазина неподалеку. Пожалуйста.       — Не проблема. Я отпишусь тебе, как водитель подъедет. Береги себя, будь осторожен.       Гудки. Даже не попрощался и не поблагодарил. У Хисына холодок по коже пробежался. Тетрадью он хлопнул так, что карандаш упал на пол, но Хисыну не было до этого никакого дела. Что-то произошло, и ничего хорошего это с собой не несло.       Пятнадцать минут ушло на то, чтобы Хисын собрал себя на кучу и подготовился к чему угодно. Серьезно, он был готов, что Джеюн, приехав, сообщит, что сжег школу или что-то вроде, и даже придумал, как из этого выкрутиться. Мыслить Хисын пытался холодно вплоть до момента, когда открыл входную дверь, и Джеюн молча зашел внутрь.       Этот мелкий что, человека убил? Его человек убил? А вот второе звучало достаточно правдоподобно.       Джеюн привычно прошел в комнату Хисына, где сидел ни раз, и занял такое же привычное место на кровати, подобрав под себя ноги в позе лотоса и просто… восседая вот так. И все. Даже на Хисына особо не смотрел. Старший так растерялся, что не сразу рядом присел, но выбрал пока не лезть и молчать, позволяя Джеюну собраться с мыслями. В прошлые разы, когда он видел Джеюна таким отстраненным, это обязательно значило, что что-то плохое все-таки произошло, и зачастую это было связано с семьей. Хисын, пусть младшему доверял, старался относиться ко всему без предвзятости, и смотреть на все со стороны именно стороннего наблюдателя. Джеюн даже благодарил его за это, мол, Сонхун и Рики всегда пытались зачем-то принять сторону Джеюна, а Хисын круто видел все под своим углом. Поэтому, Хисын ждал.       Дождался он того, что спустя какое-то молчаливое время Джеюн его обнял. Аккуратно, совсем слабо, не прижимаясь слишком плотно. Хисын обнял в ответ, одной рукой поглаживая Джеюна по мягким волосам. Напряжение медленно уходило. Сидеть молча дискомфортно не было, тем более, обнимаясь — так Хисын чувствовал, что Джеюн защищен, и что ничего ему здесь и сейчас угрожать не будет.       — Я сказал отцу, что мне нравится парень, — признался Джеюн куда-то Хисыну в ключицы, скрытые за футболкой. Ощутив, как старший напрягся, он поспешил добавить: — Имени твоего не называл. Ему все равно это не понравилось.       — Что он сказал? — тихо подтолкнул Хисын, не прекращая равномерных поглаживаний.       — Не так много, — Джеюн мягко отпрянул, приобняв себя руками. У Хисына вновь рухнуло сердце. — Он разозлился и назвал меня педиком. И…       Хисын напряженно нахмурился. Он уверен был, что даже за плотными линзами его беспокойство так и проступало во взгляде. Он просто не мог не беспокоиться о Джеюне, который только к нему мог прийти к этому всему; тем более, Хисын тоже ощущал свою причастность, что бы ни случилось. Ведь «нравится парень» — абсолютно точно Хисын. В этом не могло быть сомнений.       Джеюн закусил губу, взглянув на Хисына, а потом неожиданно схватился за края кофты, в которую был одет, и стянул ее через голову. Хисын чуть воздухом не подавился, а потом замер, увидев ссадины на теле младшего.       Вот теперь. Теперь всякий нейтралитет пошел к черту, как и Хисыново золотое, непробиваемое в последние месяцы спокойствие. Затишье — значит, было перед настоящей бурей.       — Я принесу аптечку, — оповестил Хисын, уже поднимаясь.       Аптечка удачно находилась в ванной, и он хотел урвать заодно и лишнюю минутку, чтобы снова собраться. Теперь, правда, кусочков для сбора было куда больше, ведь покрытое синяками худое, слабое тело — это выше его терпения. Хисын не был из тех, кто готов был полезть за кого-то с кулаками, но в его силах было обратиться в школу, в полицию, да куда угодно. Он даже допустил вариант усыновления, так спешно забегали в голове мысли.       Но Джеюн остановил его, ухватив за рукав домашней толстовки.       — Нет, останься.       Хисын послушно опустился рядом. Он вновь осмотрел тело младшего, стараясь не задерживаться на оголенности как таковой — явно не тот момент был для всяких желаний. Сейчас Джеюну нужно было помочь, что было несколько сложно без доступа ко всяческим мазям. Тем не менее, Хисын посмотрел на Джеюна с пониманием, кивнув.       — Как я могу тебе помочь? — спросил Хисын, оторвавшись от «осмотра». Джеюн взглянул Хисыну в глаза. Сглотнул. Опустил взгляд в пол. — Джеюн?       — А ты можешь… — он замялся. Очень нетипично для Джеюна. — Ты можешь меня поцеловать?       Хисын пропустил воздух через нос. Перед ним — полуголый предмет обожания, пришедший с проблемой, находящийся в уязвимой позиции, так еще и просящий о поцелуе. Тяжело ли? Ох, ужасно тяжело. Еще тяжелее от того, что времени взвешивать «за» и «против» не было.       К черту. В выборе между карьерой и Джеюном… Хисын сможет и другую школу найти.       Он наклонился слегка, положил руку младшему на шею, от чего тот вздрогнул — руки у Хисына были холодные, сколько бы и где бы он ни грелся. Тем не менее, Джеюн не вывернулся, сам поддался на встречу, и Хисын поцеловал его, удерживая на месте, но не крепко — на этот раз Джеюн в праве был решать, когда ему захочется отпрянуть.       Но Джеюн не хотел разрывать поцелуя. Он сел ближе, теперь уже вплотную к Хисыну, приоткрыл губы, подзывая старшего поцелуй углубить. Хисын мог так и задохнуться от такой вседозволенности, проникая языком в рот, очерчивая легко линию зубов, изнемогая от подскочившего в теле жара. Вторая рука упала на, — точно ведь, — оголенную талию, и под пальцами Хисын ощутил пробежавшийся по джеюновому телу табун мурашек. Желание вспыхнуло между ними спичкой, брошенной в бензин, рвануло всплеском запрещенных доселе чувств.       Риски играли с Хисыном злую шутку — запретный плод всегда был сладок, как и тонкое, юное тело, задрожавшее от желания. Поцелуй пришлось разорвать на несколько тягучих секунд, чтобы крупными глотками ухватить капли внезапно горячего воздуха между ними. Зрачки Джеюна от тьмы комнаты проглотили радужку, большими черными омутами, полными слабого блеска от настольной лампы, всматривались в лицо мужчины. Приоткрытые губы налились алым наливом, точно сбрызнутые свежей кровью.       — Джеюн…       Если поцелуй был нацелен отвлечь Джеюна от тревожных мыслей, то они с этой задачей справились на все «сто пятьдесят». Джеюн выглядел так, будто ничего в мире его не касалось, кроме мужчины напротив, и он с удовольствием, с присущей себе наглостью сел ближе, чтобы Хисын, не удержавшись, оставил легкий поцелуй на кончике носа, затем на лбу, трепетно, аккуратно, перебежал поцелуями к щекам, пока Джеюн закинул ему руки на плечи, наслаждаясь лаской, с которой прежде никогда не был знаком.       — Я не пьяный, заметьте, — с усмешкой прошептал Джеюн, подставляя под поцелуи шею. Его пальцы зарылись в волосах Хисына, изо рта выбился шумный, но короткий выдох. — Я сам этого хочу. Слишком давно. Возраст… согласия, мистер Ли. Хисын. И я считаю…       — Хватит болтать, — прошипел Хисын рядом с ухом, и Джеюн вздрогнул, хихикнув. «Мистер Ли» в такой момент знатно ударило по нервной системе в весьма двойственном ключе. Хисын то ли застеснялся, то ли… Он и думать не хотел. — В могилу сведешь…       — О нет, Хисын, я всегда такой болтливый с тобой.       Хисын сжал зубы, слегка прикусив нежную, медовую кожу, и Джеюн впервые простонал вот так открыто. Протяжный звук выбился из горла, точно от удара. Хисын сжал пальцы на талии подростка сильнее, пытаясь не задеть синяков.       Тело Джеюна — это девственный во всех смыслах холст. Неопытный, но желающий, он откликался на любое касание, на любой поцелуй, доверчиво жался ближе, случайно в поцелуе облизывал губы старшего, точно щенок, требовавший ласки. Сердце Хисына готово было взорваться. Ему хотелось не просто занежить Джеюна, но и сжать его в объятиях крепче, сорваться, чтобы услышать больше высоких стонов, чтобы блеск в глазах вырезался в памяти надолго; навсегда. Хисын и сам давно не ложился ни с кем в постель, но уж точно никогда не видел такой податливости. Жажда обладать — опасный, жгучий яд. Хисын сомневался, что ничего не пил, ведь голова кружилась от каждого джеюнового вздрога. Ему не просто дозволяли, его просили. Хисын правда не нашел в себе крепкого педагогического самообладания в ту ночь.       А Джеюн растворился в желанности и желании. Прежде действительно сексуально не опытный, он и не знал, кого благодарить, что жертвой выбрал Хисына. Даже поверить было трудно, будто сбывалась детская, — не совсем, конечно, — мечта, или цель, к которой он шел так долго, что триумфальный финал казался даже сладостнее и важнее всего пути. Он упивался Хисыном и его аккуратными касаниями, его осторожностью, такой мягкой, словно Джеюн мог раствориться и рассыпаться при неправильном прикосновении.       Забота. Абсолютная, безоговорочная и совсем чужая.       Возможно, в другой жизни Джеюна бы это могло растрогать до слез, но не в этой. В этой он был счастлив настолько, что готов был закричать об этом на весь мир, пока ограничиваясь только бесконечной болтовней, удачно действовавшей на Хисына. На его первую любовь. Даже позабылось, что Джеюн ложился в постель с преподавателем, а в какой-то момент он забыл, зачем это все он пытался устроить изначально.       Потерянный в нежной любви, Джеюн растворился где-то на грани рассудка, впервые за семнадцать лет способный признать, что ему не чужды слова «привязанность», «желание» и даже «любовь».       Это была лучшая ночь в его жизни — единственная, где любовь жила и была взаимна.       После горячего душа Джеюн уснул, прижимаясь к теплому телу рядом, словно к всеобъемлющим лучам летнего лагерного солнца. Хисын даже пах, как лето — лимоном, смесью зеленых, свежих трав, горячим песком и, совсем чуть-чуть, морским бризом. Объятия убаюкивали, и Джеюн испытывал благодарность; вся история, выдуманная им, казалась чушью, не достойной сейчас его внимания. Сон поглощал его слащавым шепотом у макушки, тихой похвалой и непрямыми словами о любви.       Сны ему не снились, но периодически представлялись в полу-дреме линии волн и горячий песок под ногами; или костер, музыка гитары и знакомые умилительные глаза по ту сторону пламени, и улыбка, ласковая, подаренная одному лишь Джеюну.       Поэтому, проснувшись, он ощутил что-то еще более новое. Джеюн испугался, подскочив от внезапного холода, и не сразу понял, где находился. Медленно, сон о жарком лете его отпускал, вокруг вырисовывались линии знакомой комнаты, в сине-серых цветах, на стене плакат «The Neighborhood», из которого Джеюн вслух как-то делал вывод, что Хисын «не такой уж и старый»… Хисын. Он в комнате Хисына, в его квартире, но без самого Хисына.       Джеюн так перепугался, что натянул поверх голого тела первую попавшуюся одежду, — черт с ней, что хисынова, не до гигиены было, — и быстрым шагом вылетел из комнаты, чтобы услышать шипение сковороды на кухне. С сердца будто камень упал. Джеюн был уверен, что его бросили. Да, абсурдно было полагать, что Хисын мог бы бросить Джеюна в своей же квартире, но стоило сделать и скидку на то, что у Джеюна и фантазия больная, и сам он только-только проснулся.       Хисын стоял спиной к Джеюну, занятый приготовлением завтрака. Судя по всему, яичница, бекон, тосты — традиционный американский завтрак. Джеюн не выдержал, улыбнувшись и задыхаясь от накатившего тепла. Кто бы мог подумать, что наблюдать за любимым человеком, занятым рутиной, может быть так приятно.       — А ты прям вписываешься в стандарт учителя английского, — проворковал Джеюн, привлекая к себе внимание. — Typical american brekkie.       — Доброе утро, — поприветствовал Хисын, слегка обернувшись, а затем вернувшись к процессу готовки. — Садись, я почти закончил. Как спалось?       — Замечательно, — ответил Джеюн, улыбаясь и усаживаясь за стол. — Но кровать у тебя жесткая! Спина болит, жу-у-у-уть… Ну и ладно. Я счастлив, если что, ни о чем не жалею и насильником тебя не считаю. А вот себя — вполне, да? Ха-ха!       Хисын как-то вяло усмехнулся. Джеюн нахмурился, наблюдая, как Хисын раскладывал еду по тарелкам. Его волосы были забавно спутаны ото сна, на футболке красовался рождественский принт оленя, и выглядело это в общей сумме слишком мило, почти достаточно трогательно, чтобы Джеюн упустил настроение старшего. Но оно не ушло мимо его внимательного взгляда: Хисын сел напротив, и уставился в свою тарелку, не сразу приступая к еде, а только кофе отпивая.       — Что-то случилось? — постарался осторожнее подросток, насторожившись. — Это из-за вчерашнего? Послушай, я… Кхм. Мне жаль, я не спросил, хотел ли ты того же, просто я подумал… Черт.       — Не стоит. Я тоже хотел этого, — Хисын взглянул на него. Улыбнулся той нежной улыбкой, что сводила Джеюна с ума, но теперь в ней читалась столь слабая тоска, что нежность становилась последней волей умиравшего. — Ты мне очень нравишься, Джеюн. Надеюсь, я не звучу жутко. Просто вчера я окончательно убедился в том, что я готов на многое ради того, чтобы наши с тобой отношения удержались, и мы могли расти вместе дальше.       — Я разделяю это, — воодушевился Джеюн. — Уже давненько. Я говорил. Но я рад, что это взаимно… даже поверить сложно. Но все-таки, — вздох, — я не слепой, пускай твоя красота ослепляет. Тебя что-то беспокоит. Ты можешь рассказать мне — я не могу всегда быть «пострадавшей» стороной.       Хисын понимающе покивал, но продолжил молчать. Голод у Джеюна исчез, и он тоже притянул к себе чашку с кофе. Отпить не смог, терпеливо ожидая.       — Я увольняюсь.       — Что?       Джеюн редко позволял себе настолько искренние эмоции. Он ощутил, как его лицо вытянулось, глаза округлились, и даже Хисын усмехнулся на такую резкую перемену. Джеюн будто выбежал на улицу и в легкой футболке в снег лег.       — Теперь наши отношения действительно идут против, как минимум, устава, Джеюн, — тихо пояснил Хисын, оставляя чашку на столе и складывая руки в замок. Джеюну показалось, что он услышал треск стекла. Выдуманная реальность рушилась, как все его глупые планы и выдумки. Розовые очки разбились заново, боль обожгла глаза. — Пока уйду в репетиторство. Потом… посмотрим. Но так будет лучше для нас обоих.       Джеюн замер. Его руки чудовищно дрожали, а Хисын только понимающе вздохнул. Потому что Хисын был взрослым и, в отличие от Джеюна, наверняка догадывался о последствиях.       «Поэтому я и стал учителем — только взрослея вот так, понимаешь, что, возможно, поменять ничего не сможешь, но хотя бы приложишь усилие к тому, чтобы дети были капельку счастливее.»       Он так увлекся погоней за местью, что забыл, что пешкой выбрал живого человека, которого полюбил, и что теперь за его глупейшую шалость отдуваться будут не только Джеюн и отцовский пистолет. Теперь пистолет смотрел на чужую мечту и дымился, выстрелив в тот момент, когда Джеюн пересек порог квартиры Хисына, мастерски отыгрывая потерянность и отчаяние, теперь уже ощутимые что ни на есть по-настоящему.       Порой, бросая в воду камень, стоит не забывать и о том, что это может убить рыбу.       

🐶

             В четыре часа дня Джеюн покинул университет, попрощавшись с Сонхуном и Вонен, и медленным шагом побрел в сторону дома. Голова кипела от пяти пар за один крохотный день, семинары и глупые споры одногруппников знатно вывели из себя, а маячащая тревожным огонечкам скорая курсовая работа здорово давила на виски, которые Джеюн потирал, сидя в общественном, душном транспорте. Только заново оказавшись на улице, он смог выдохнуть и даже улыбнуться по пути в продуктовый.       Список из заметок в телефоне был не слишком большой, Джеюн довольно быстро собрал все необходимое, выбив все равно знатную скидку по приложению в телефоне. Правда, только у дверей он вспомнил про собачий закончившийся корм, и пришлось возвращаться. Медленно разум прояснялся более привычной рутиной, и, пускай Джеюн был усталый, в этой усталости ему становилось легче и спокойнее.       Метров триста, и он оказался на пороге квартиры, за которым уже стучала своими подстриженными коготками по паркету Лэйла. Стоило открыть дверь, как собака звонко гавкнула, размахивая пушистым золотым хвостом и почти запрыгивая на хозяина, как обычно позабыв, что уже пару лет как перестала быть щеночком, которого Джеюн, вооруженный пакетом и рюкзаком, мог бы так спокойно подхватить. Тем не менее, он не мог злиться на это чудо.       — Лэйла, хорошая девочка, — улыбнулся он, присаживаясь на корточки. Опрометчивое решение — собака сразу захотела облизнуть его лицо. — Ой, ну все, все, я тоже рад тебя видеть! Голодная? Сейчас поедим, а перед сном на прогулку сходим, хорошо!       Очередное «р-раф!» стало согласием. Головную боль как рукой сняло, несмотря на громкий звук.       Джеюн щелкнул переключателем на колонке, тыкнул в случайный плейлист в Спотифае, и, улыбаясь каким-то медленным песням, стал разбирать покупки. На столе остались курица, сборная солянка овощей, лапша и вытащенные из холодильника кимчи. Сил было не так уж много, и Джеюн решил ограничиться кимчи-раменом, который и по остроте, и по вкусу всегда дотягивал до звания «блюда дня». Параллельно с готовкой он переговаривался с Лэйлой, которая с интересом слушала, лежа на одной из своих большеватых размеров, — почему-то Джеюну думалось, что вырастет она куда огромнее, чем на деле, — и только песни одна за другой переключались на «шаффле».       Джеюн полюбил ненавистную когда-то рутину. Ему сейчас было двадцать два, и больше всего на свете он искал спокойствия, а никак не диких приключений и непонятных, сомнительных целей. Как ему когда-то пророчили, университетская жизнь поменяла многое, и Джеюн никак не мог сказать, что в худшую сторону, даже если иногда пары начинались в восемь, даже если иногда они длились до позднего вечера. Он поступил на психолога, наперекор отцовским убеждениям, — «IT-специальности — это прибыльнее, не то что выдуманные науки,» — которые его совсем не интересовали, и действительно временами мог сказать, что был счастлив.       Потому что сказать об этом точно он мог лишь тогда, когда около шести вечера ключ проворачивался в замочной скважине, и Джеюн улыбался, как настоящий влюбленный идиот, коим и являлся.       — Я дома!       — Проходи! Я почти закончил с ужином!       Лэйла побежала встречать второго хозяина, бросив Джеюна временно одного, чтобы потом и Лэйла, и Хисын зашли на кухню вместе. Улыбнувшись, Хисын подошел к Джеюну, приобняв его за талию и оставляя теплый поцелуй на макушке. Собака завилась в ногах, как бы показывая, что она, вообще-то, тоже очень счастливый и нужный член семьи.       — Привет, — мягко произнес Джеюн, прижимаясь ближе. От Хисына приятно запахло теплом. Джеюн был уверен, что совсем скоро, простой они так еще чуть-чуть, и это тепло станет теплом от запаха поджаренной курицы, и хихикнул этой мысли. — Как на работе?       — Хорошо, — ответил Хисын, зарываясь окончательно носом в волосы возлюбленного, из-за чего его голос слегка бубнил. — Сегодня сплошные тесты были.       — О-о-о-о, кто-то отдыхал, мучая бедных школьников, — Джеюн, смеясь, слегка развернулся, чтобы оказаться к Хисыну лицом.       На Хисыне красовались новые очки с серебряной оправой, подаренные Джеюном месяц тому назад на очередную годовщину. Они кошмарно шли мужчине, хотя и без очков Хисын выглядел не хуже какой-нибудь модели. Не удержавшись, Джеюн быстро клюнул возлюбленного в нос, а потом, притворившись, что ничего и не было, с энтузиазмом вернулся к готовке.       — Снова рамен? — осведомился Хисын по-доброму, отлипая от парня и умывая в раковине руки. Джеюн кивнул.       — Кимчи-рамен! Острый, как ты любишь.       — Я люблю все, что ты готовишь, — слащаво промурлыкал Хисын. Джеюн скривился.       — Ой, ну не надо тут! Я помню, как ты плевался, когда я впервые приготовил тебе поесть. Какой-то ты сильно льстящий под вечер.       — Извини, — усмехнулся Хисын. Помыв руки, он почти сразу принялся тискать ожидавшую долгожданной ласки Лэйлу. — А у тебя как дела, пушистик? Уже успела погулять?       — Я пообещал Лэйле, что мы сходим перед сном. Вместе! И даже не думай крутить носом, — Джеюн опасно махнул лопаточкой, угрожая. — Мы оба были готовы на этот шаг, нам обоим ее и воспитывать, мистер Ли.       Хисын, смеясь, покивал, а потом выпрямился, потягиваясь. Джеюн улыбнулся, выключая газ на плите и поглядывая куда-то на покрытую снегом улицу.       Даже думать о прошлом порой было забавно. То, что в семнадцать могло казаться трагедией вселенского масштаба, в двадцать два превращалось в пустой звук, в детский лепет бунтующего подростка, не осознающего ни своих действий, ни последствий. Джеюн миллионы раз поражался тому, как Хисын стоически выдержал Джеюна в те годы, как полюбил, как, несмотря на весь обман и глупые выдумки, позволил остаться рядом и вместе расти. Хисын тоже рос, и теперь больше напоминал взрослого мужчину, чем молодого специалиста, которого путали с его же классом. Кошмарные времена провоцировали на лице лишь улыбку.       Люди — это люди, а людям свойственно ошибаться. Джеюн был навеки благодарен Хисыну за то, что он дозволил ему эту ошибку и простил. Конечно, не бывало в мире и «долго и счастливо» — даже самые старые раны имели неприятное свойство ныть, но это не значило, что именно эти раны могли определять жизнь. Человек сам свою жизнь строил, что значило, что Джеюну не стоило играть в провокатора, лишь бы кому-то что-то доказать.       Хисыну ничего доказывать не приходилось — они понимали друг друга без всяких доказательств или оправданий, даже если ссорились порой, оставались рядом.       Одной только Лэйле периодически приходилось доказывать, что невозможно гулять сутками напролет, но эта малышка застряла в фазе бунтующего щеночка и чувствовала себя в ней слишком уж комфортно. И ладно — другим не вредит, значит, пусть вредничает, верно?