Священная молитва, мак в моих волосах

Хотя никто об этом не просил, Гоуст ловит себя на том, что помогает Соупу и его матери мыть посуду после завтрака. Лоррейн и Соуп отказывались, но Гоуст просто проигнорировал их, выхватив губку из рук Соупа. Тот попытался её вернуть, но Гоуст защищал чертову губку ценой своей жизни. — Если я помогу, будет быстрее, — произнёс он, когда Соуп и его мать продолжили спорить, несмотря на то, что он уже тянулся к раковине за грязной посудой. Гребаные шотландцы: упрямые до самого конца. А может, дело в особенно сильных генах Мактавишей — Гоуст не знает. — Да ладно тебе, — Соуп вздыхает. — Ты гость. Гоуст приподнимает бровь. — Я немного больше, чем просто гость, тебе так не кажется, Джонни? — То, что ты мой парень, не значит, что ты перестал быть гостем. Мой парень. Господи, это каждый раз застает его врасплох: быть связанным с Соупом так, как он никогда и ни с кем не был связан раньше. За свою относительно короткую, но несчастную жизнь Гоуст сыграл множество ролей, но никогда раньше не был чьим-то возлюбленным. Даже если это просто ложь, Гоуст не может не вздрогнуть. Он прочищает горло и пытается притвориться, что слова Соупа его не трогают. — Я помогу, — произносит он в итоге. — Это меньшее, что я могу сделать. Лоррейн моргает. — Спасибо, — наконец смягчается она. — Можешь помочь Джону помыть посуду. Я буду складывать её в шкаф. После нескольких возмущенных вздохов Соуп в конце концов отдает Гоусту еще одни перчатки для мытья посуды. — Ты такой упрямец, — ворчит он. — Мог бы поспать у меня в комнате или еще что-нибудь, красавчик. А не заниматься домашними делами. Это легкий путь отступить — шанс снова надеть маску и вспомнить, где Гоуст находится. Все в нем кричит воспользоваться им. Но… Лоррейн вытирает вымытую посуду, но он знает, что время от времени она украдкой бросает на него взгляды. Знает, что Соуп тоже чувствует ее взгляд, судя по тому, как отказывается поворачиваться в её сторону. Его плечи слегка опускаются. Гоуст никогда не отступает — ни на поле боя, ни за его пределами; не станет и сейчас. — Очень любезно с твоей стороны, — сухо отвечает Гоуст, — но я способен помыть посуду. Перчатки без пальцев, которые он постоянно носит, уже промокли. Снять их — значит отпустить губку, а, судя по почти упрямой версии гостеприимства Соупа, Гоуст знает, что он воспользуется возможностью забрать её и выгнать Гоуста из кухни. Соуп хлопает ресницами, изображая совершенную невинность. — Ладно. Надевай резиновые перчатки, красавчик, — говорит он. Гоуст закатывает глаза. — Что там говорят об упрямых идиотах, а? — в ответ Соуп ухмыляется ему. Адаптируйся и преодолевай. Гоуст прикусывает край одной перчатки и стягивает её зубами. Он повторяет то же со второй рукой, морщась от привкуса мокрой ткани во рту, пока не освобождает обе руки. Отложив старые перчатки в сторону, он так же быстро натягивает резиновые. — Передай средство для мытья посуды, — говорит он, выжидающе протягивая руку. Когда ничего не происходит, он снова смотрит на Соупа. Тот не смотрит Гоусту в лицо — его взгляд прикован к мокрым перчаткам, лежащим на столешнице. Интересно, но его щеки заливает румянец. — Джонни. — Да? — Соуп моргает, и его взгляд скользит по лицу Гоуста. — Задумался? — Это у тебя самые грязные мысли, — язвит Соуп в ответ, хотя румянец с его лица никуда не делся. — Правда? — как ни в чем не бывало спрашивает Гоуст, хотя чувствует, как быстро бьётся сердце. Он чувствует на себе взгляд Лоррейн, но у него не хватает силы воли отвести свой от Соупа. Он признает, что давно утратил к этому силу воли. — Да, — кивает Соуп. — Я думаю о блюдах для гарнира. Они очень грязные. Он улыбается Гоусту, явно гордясь своей дерьмовой шуткой, и Гоуст не может не фыркнуть про себя. — Просто передай мне средство для мытья посуды, пожалуйста, ладно? Так Соуп и делает, но не перестает ухмыляться своим упрямым ртом. Гоусту трудно просить его остановиться. — Раз тебе так хочется, можешь помыть сковородки. Ненавижу мыть этих ублюдков. — Напомни мне, кто здесь лейтенант, а кто сержант? — беспечно спрашивает Гоуст. — Привилегии парня в этом случае превосходят звания, красавчик. Это правило. — Я на это не соглашался. — Ну, правило есть правило, — Соуп подставляет кофейную кружку под струю воды. Он щурится, и прядь волос падает ему на глаза. От желания поправить ее у Гоуста сводит пальцы. — Так что будь хорошим мальчиком и не нарушай его. Гоуст брызгает водой ему в лицо, и он смеется. —— Заканчивая мыть посуду, Гоуст чувствует, как пара взглядов сверлит ему спину. Он оборачивается и видит пятилетних племянников Соупа, которые топчутся у входа в кухню. Блейк и Мэйси что-то шепчут друг другу, подталкивая друг друга вперед и отступая, прежде чем им удастся войти. Это как игра в перетягивание каната, и Гоуст не уверен, кто сейчас выигрывает. Встречаясь с ним взглядами, близнецы пищат, как пара мышек. Блейк прячется за Мэйси. — Что вы, детки, здесь делаете? — спрашивает Лоррейн, глядя на внуков. — Хотели поговорить с дядей Джоном, — Мэйси надувает грудь. — Дядя Джон! У Блейка есть вопрос! Блейк хлопает сестру по голове. «Это ты хотела спросить!» — он шепчет, хотя его возмущение явно ощутимо. — Нет! — кричит Мэйси. — Нет, ты! Они снова ссорятся, и Соуп прочищает горло. — Неважно, кто спрашивает, — уверяет он их, и они неохотно замолкают. — Что такое? — Эм, — Мэйси открывает рот, но с беспокойством переводит взгляд с Лоррейн на Гоуста. — Ну, Блейк… — Это не я хотел спросить, — шипит Блейк, дергая ее за руку. Он бросает взгляд на Гоуста на долю секунды, а потом снова опускает глаза в пол. — Да Боже! — Мэйси вздыхает, словно чувствует тяжесть всего мира на своих плечах. Это достаточно забавно, чтобы уголки губ Гоуста приподнялись. Краем глаза он видит, как Соуп тоже сдерживает улыбку. — Ладно. Дядя Джон, — говорит Мэйзи. — Блейк хочет задать тебе вопрос в едине. — Наедине, — поправляет ее Блейк и уворачивается от шлепка по голове. Соуп поднимает брови, глядя на Гоуста, как бы говоря: «Ну, ничего не поделаешь» и снимает резиновые перчатки. — Скоро вернусь, — обещает он. — Не скучай. — Не планировал, — лжет Гоуст и смотрит, как Соуп выходит вслед за племянником и племянницей. Блейк в последний раз оглядывается на Гоуста, видит, что он смотрит, и заливается ярким румянцем, прежде чем убежать. Хотя они знакомы меньше суток, Гоуст уже понимает, что мальчик смертельно застенчивый, в отличие от более общительной сестры. Во время их единственного разговора за завтраком Блейк едва мог смотреть на Гоуста. Хотя, возможно, это больше связано со шрамами, покрывающими лицо Гоуста, как у голливудского злодея, а не с застенчивостью. Он хмурится и отворачивается к раковине. Был ребёнок, за которого Саймон Райли пролил бы кровь — и пролил, но он не был таким застенчивым. Он был уверенным в себе и ярко щербато улыбался, что неизменно заставляло Саймона ухмыляться в ответ. — Дядя Саймон! — кричал он, и Саймон подбрасывал его в воздух. Может, сконы понравились бы ему, как нравились Блейку. Гоуст думает, посчитал бы Блейк его в маске менее страшным или наоборот. Иисусе. Ему хочется биться головой о стену. Просто чтобы отогнать эти мысли, перестать думать вообще. Прошлое и настоящее не должны переплетаться в паутину противоречивых чувств. Шотландский воздух сводит его с ума. — Гоуст? Гоуст вздрагивает и поднимает взгляд. Лоррейн Мактавиш смотрит на него в ответ, протягивая руку. — Гм, — выдавливает Гоуст, переводя взгляд с её лица на ладонь. У него возникает странное желание взять ее за руку, хотя это явно не то, о чем она просит. — Да? — Ты закончил? Он протягивает ей чашку, и она тянется к нему. Где-то в пространстве между ними чашка падает и разбивается об пол. — Дерьмо, — шипит Гоуст, прежде чем успевает вспомнить, что не стоит ругаться. — Дерьмо, — выдыхает Лоррейн в тот же момент. — Вот блядь. Гоусту показалось бы забавным, как эта пятидесятилетняя женщина ругается на чем свет стоит, если бы только он мог заставить свое сердце не колотиться в груди. Перед ним осколки керамической чашки — ее белизна резко выделяется на фоне коричневого пола из красного дерева. Он быстро снимает резиновые перчатки и опускается на колени. — Простите, — бормочет он и принимается собирать осколки. Затем замирает. На одном из больших осколков коричневое пятно. От кофе? Этого не может быть. Гоуст только что вымыл ее; он начисто протер всю чашку губкой. Он знает, как мыть посуду, как сохранять срок годности средства для мытья посуды на долгие годы и как отскрести пятно от чашки, которая простояла немытой несколько недель. Он бы заметил пятно от кофе. Должен был заметить. С бешено бьющимся сердцем он тянется к осколку и осмеливается поднять глаза на Лоррейн. Она что-то ищет в шкафчиках. В тусклом свете кухни, когда она стоит спиной, Гоуст с трудом может вспомнить, как выглядит ее лицо. — Всё нормально, — говорит она. — Это я виновата. Его рука сжимает керамический осколок. — Кажется, на старости лет я становлюсь неуклюжей… эй, ты что делаешь, малыш? Гоуст моргает, видя, как нависает над ним Лоррейн. Мельком он замечает совок для мусора у неё в руке. Она хмурится, глядя на него сверху вниз, и морщинка у нее на лбу заставляет его крепче сжать осколок. Ее глаза расширяются. — Не трогай, черт! А если ты порежешься? Гоуст очень любезно не говорит матери Соупа, что его ударяли ножом больше раз, чем он может сосчитать. Лоррейн опускается на колени рядом с Гоустом. Когда она осторожно кладет руку ему на запястье, от удивления он роняет осколок. Он со стуком падает обратно на землю, но Гоуст не может оторвать глаз от лица Лоррейн. Он до боли свободно владеет языком ярости, но выражение ее лица трудно перевести. Морщинки вокруг ее рта, которые мягко прочертили годы, стали жестче. И все же ее глаза… почти мрачные. Она снова вглядывается в его лицо, и ее взгляд, наконец, останавливается на шрамах Гоуста. Он знает этот взгляд. Метафорический ком у него в желудке падает на землю и присоединяется к осколкам. Гоуст знает, что семья Соупа пялится на него, как и все остальные, но только сейчас по-настоящему чувствует это. Жалость, ужас и зудящее, всепоглощающее любопытство. Почему ты такой? Он пытается сглотнуть, но понимает, что горло слишком стянуто. Острая боль пробегает по ладони, и когда ему, наконец, удается посмотреть вниз, он видит, что рука у него в крови. Лоррейн прерывисто выдыхает. Когда Гоуст чувствует, что она собирается снова коснуться его руки, он вскакивает на ноги. Сердце колотится в груди в такт мелодии, которую он, как был уверен, забыл много лет назад. Шрамы над губами наливаются тупой болью. — Я промою порез, — выговаривает он непослушными губами. — Простите. Гоуст покидает кухню. —— В ванной комнате растение в горшке. Оно стоит на полочке рядом с дозатором мыла; зеленый суккулент с длинными листьями, торчащими во все стороны. Гоуст не может оторвать от него взгляд. Он знает, что если отвернется, то увидит собственное лицо. Зеркало в ванной Мактавишей большое, и даже боковым зрением Гоуст может разглядеть знакомые размытые черты своего лица. Он продолжает смотреть на чёртово растение. У него даже не хватает силы воли, чтобы достать маску из кармана и натянуть ее на лицо. Не когда знает, что её снова придётся снимать — и скоро. Всё нормально. Примерно через минуту все будет нормально. Он промоет рану на руке и выйдет из ванной с высоко поднятой головой. Он даже сможет посмотреть Лоррейн в глаза и извиниться за то, что уронил ее чашку. Но пока он не может оторвать ноги от земли. Раздается стук в дверь. — Занято, — бормочет Гоуст. Его голос даже для собственных ушей звучит глухо. — Это я, — доносится голос Соупа с другой стороны двери. — Я отливаю, — лжет Гоуст. — Неправда, — кричит в ответ Соуп. — Я не слышу струю. Гоуст невольно вскидывает брови. — Господи, Мактавиш. — Открывай, — Соуп снова стучит в дверь. — Мама сказала, ты порезался, красавчик. Давай я тебя перевяжу. Свет странно обводит растение в горшке; края листьев усеяны шипами, а остальная часть гладкая. Он борется с желанием протянуть руку и потрогать их. Когда Гоуст молчит, Соуп снова откашливается. — Если, конечно, ты не хочешь, чтобы в порез попала инфекция, а твоя рука распухла до размеров апельсина, пока ты не сможешь даже взвести курок винтовки и… — Заткнись, Соуп, мать твою. Другой голос прерывает то, что он собирается сказать дальше, и Гоуст застывает. Черт, семья Соупа. Он едва различает отдаленное: «С Гоустом все хорошо?» — прежде чем открыть дверь. Соуп смотрит на него, держа в одной руке аптечку, а другую сжав в кулак, как будто собирался снова постучать в дверь. — Гоуст? — Соуп удивленно смотрит на него, прежде чем Гоуст втаскивает его внутрь за воротник рубашки и пинком захлопывает дверь. Когда он отпускает его, Соуп моргает, чтобы избавиться от шока, и улыбается ему. — Думал, потребуется немного больше, чтобы тебя убедить, — беззаботно говорит он. — Я готов был составить список на сотню страниц с причинами, почему ты должен меня впустить. Ты что, не в себе, элти? Гоуст закатывает глаза. — Нет, — ворчит он. — Твоей семье показалось бы странным, если бы я не впустил своего парня, когда поранился, так ведь? Улыбка Соупа мгновенно исчезает. Он поворачивается и кладет аптечку на прилавок. — Извини, — говорит он. — Давайте посмотрим на вашу боевую рану, лейтенант. Гоуст протягивает руку, чтобы забрать аптечку. — Я и сам справлюсь, — он шипит, когда Соуп отталкивает его руки. — Это просто порез. — Я знаю, что ты можешь справиться сам, — отвечает Соуп, и спокойный уверенный тембр его голоса заставляет Гоуста замереть, — но я справлюсь лучше. — Почему это? Соуп открывает аптечку и достает рулон лейкопластыря. — Например, потому что у меня больше медицинского опыта, чем у тебя. Гоуст старается не ухмыляться полной чуши, которую несет Соуп. — Ты бредишь, — удаётся сказать ему. В ответ он получает дерзкий взгляд. — Может быть, — решает Соуп и машет на крышку унитаза, — можешь присесть? Ты вроде как нависаешь надо мной, а, честно говоря, для этого здесь маловато места. Не могу сосредоточиться, чтобы как следует тебя подлатать. — Ты сошел с ума, — бормочет Гоуст, но садится, потому что Соуп прав, когда говорит, что в ванной с двумя взрослыми мужчинами их размера становится тесновато. — Хорошо, — мурлычет Соуп, тихо и тепло. Гоуст чувствует, как от этого звука вспыхивают щеки. — Должен сказать, вы хорошо выполняете приказы, сэр. — Повежливее, — предупреждает он. — Или я вздерну вас в этой ванной, сержант. Соуп хмыкает, как будто не слышит угрозы. — По крайней мере, это случится на родине, а? — он подходит ближе, держа в одной руке тюбик крема с антисептиком, а в другой — рулон пластыря, пока не оказывается между раздвинутых ног Гоуста. — Можно? — голос Соупа становится мягче, как будто он спрашивает серьёзно. Гоуст старается не тянуться ему навстречу, как цветок навстречу солнцу. Но встретившись взглядом с Соупом, он понимает, что уже облажался. — Ладно. Я уже смыл кровь, так что можешь наклеить чёртов пластырь, если уж тебе так приспичило. Улыбка на лице Соупа убивает его. — Я буду нежным, — обещает он, и, о, этого Гоуст и боялся. Он отводит взгляд, устремляя его на дверь за спиной Соупа. — Дерзай. Соуп кивает и без предисловий берет Гоуста за руку. Шершавые подушечки его пальцев скользят по коже, и он переворачивает его ладонь в поисках раны. — Чего хотели Мэйси и Блейк? — спрашивает Гоуст, чтобы отвлечься от сводящего с ума ощущения осторожных прикосновений Соупа. В ответ на вопросительный гул Соупа он уточняет. — Когда утащили тебя из кухни. — О, — Соуп кажется взволнованным. — Ничего особенного. Двойняшки просто ведут себя как обычно, понимаешь? — Нет, — сухо отвечает Гоуст. — Я разговаривал с ними всего пять минут. Соуп ухмыляется, глядя на него сверху вниз. — И все же Блейк, кажется, особенно в тебе заинтересован, — Гоуст делает вид, что это не пробуждает его собственное любопытство (и нервозность). — Даже не представляю, почему. — Очень остроумно. Большой палец Соупа касается старого ожога от сигары на руке Гоуста, и он вздрагивает. — Что ты делаешь? — он справляется с собой, хотя Соуп не перестает водить большим пальцем по шраму — подарку Робы. Он больше не болит, чувствуется только знакомый зуд, и прикосновение Соупа каким-то образом успокаивает его так, как ничто никогда раньше. — Твои руки, — тихо говорит Соуп. Его голос отражается от стен слишком маленькой ванной и эхом вливается в уши Гоуста. — Твои руки такие… Гоуст пристально смотрит на стену у Соупа за спиной. — Такие… — Соуп замолкает. Он проводит средним пальцем по почти исчезнувшему шраму, который остался у Гоуста с детства, рядом с запястьем. Он упал с велосипеда и прокатился по гравию. Хотя боль от камешков, впившихся в кожу, не сравнить с огнем, льющимся с кончиков пальцев Соупа. — Какие? — повторяет Гоуст. — Такие красивые, — тихо заканчивает Соуп. Гоуст моргает. Что? Он смотрит Соупу в лицо, но тот не поднимает голову. Он изучает руки Гоуста — не с любопытством или ужасом, а с чем-то совершенно иным. Гоуст не понимает, чем именно, но взгляд его глаз достаточно мягкий, чтобы у него закружилась голова. Чертовы Мактавиши и их сложные, нечитаемые черты лица. Скоро Гоусту понадобится словарь, чтобы не путаться. — Однажды я ходил на художественные курсы, — продолжает Соуп. — В средней школе, думал, будет легко. Там у нас как раз был этап уроков, где мы рисовали руки. Осторожно он наносит крем на порез. Другой рукой он обводит следы укуса на тыльной стороне ладони Гоуста — подарок от отца и его «питомцев». — Первая моя попытка была ужасной. Просто отстойной, элти. Рука была больше похожа на куриную лапку, — Соуп обиженно фыркает. — До этого я всегда хорошо справлялся с рисованием, так что мое самолюбие оказалось сильно уязвлено. Я чуть не бросил курсы. — Почему передумал? — хрипло спрашивает Гоуст. — Практика ведёт к совершенству, — Соуп пожимает плечами. — Я рисовал и рисовал, перерисовал руки всех знакомых. На самом деле, стал немного одержим. Какое-то время только их и рисовал. Соуп начинает обматывать ладонь Гоуста лейкопластырем. — Я бы хотел однажды нарисовать твои руки, — говорит он и касается белой полосы на костяшке пальца Гоуста, где после жестокой схватки вместе с Прайсом у него треснула кожа. Желание рассказать Соупу про все истории своих ран одолевает Гоуста, хотя и всего на секунду. Он подавляет его. — Я не позирую, — отвечает он. — Я и не говорил, что мне нужна модель, — бормочет Соуп в ответ и наконец отводит взгляд от рук Гоуста, возвращаясь к его лицу. Он серьёзен, и Гоусту хочется разорвать его на части, прежде чем посмотрит так на кого-нибудь еще. — Я сказал, что хочу тебя. Замерзшее сердце Гоуста колотится в груди. — Думал, художники терпеть не могут рисовать шрамы. — Кто сказал? — Соуп фыркает. — Слышал, их трудно переносить на бумагу. Соуп обрезает край пластыря, завершая обрабатывать руку Гоуста. — Только занудам не нравятся сложные задачи, а? — он подмигивает Гоусту, который в ответ только приподнимает бровь. — И они мне нравятся. Гоуст почти смеется. — Никому не нравятся шрамы, Джонни, — парирует он. — Никому не нравится долго на них смотреть. — Ещё раз, элти, кто, блядь, сказал? Гоуст хмурится, думая о жаре и давлении взглядов на изуродованной коже. Думает о пристальном взгляде Лоррейн. Его мысли обрываются, когда рука Соупа касается его подбородка. Он пытается не реагировать, пытается не вздрогнуть, но не может сдержать низкого предупреждающего рычания, которое срывается с его губ, словно у зверя в клетке. И он не может не поддаться. Соуп спокойно смотрит на него сверху вниз. — Значит я, наверное, никто, — шепчет он, и грубость в голосе придает его лжи сияющий оттенок, — потому что мне они нравятся. Кончики его пальцев поднимаются и касаются края шрама Глазго, пересекающего губы Гоуста. С тихим хрипом Гоуст впивается ногтями в бедра, чтобы не схватить Соупа — он хочет, чтобы Соуп навсегда оставил руку у его лица, хочет вцепиться в неё зубами и не отпускать. Поцелуй меня, — думает он, и все его желания сливаются в одно. Поцелуй меня. — Их я пытался нарисовать и раньше, — признается Соуп. Он постукивает указательным пальцем по краю улыбки Глазго. Дальше он не двигается. — После того, как ты в первый раз показал нам лицо. Но они всегда получались слишком длинными, слишком мягкими, слишком широкими. Его прикосновения — это грязь, дождь и нож, приставленный к горлу. — Никогда не получались правильно. Это сводило меня с ума, — все в нем опасно. — Я бы хотел нарисовать твои шрамы, Саймон, — просто заканчивает он. — Я хочу нарисовать их, их все, и на этот раз сделать всё правильно. В голове Гоуста гудит, но у него в сердце — ничего, кроме огня и пепла. Поцелуй меня. Поцелуй меня. Поцелуй меня. Соуп мгновение смотрит на него сверху вниз, прежде чем опустить руку. Еще дольше он всматривается в глаза Гоуста, прежде чем одарить его легкой нечитаемой улыбкой. — Прости, элти, — говорит он. — Не хотел переступать черту. Мозг Гоуста превращается в лужу. — Все нормально, — хрипит он в конце концов. Потому что, как ни странно, так оно и есть. Он может убить Соупа за то, что он дотронулся до его лица, но не делает этого. Он должен был свернуть ему шею в ту же минуту, когда он попросил его притвориться своим ненастоящим парнем. Но Гоуст не сделал этого и никогда не сделает. Его взгляд возвращается к растению в горшке. Алоэ вера, понимает он. Это алоэ. Ирония не ускользает от него. Он стоит здесь, в тесной ванной, и шрамы у него ноют и чешутся, а всего в нескольких футах от него алоэ. И все же легкое, как перышко, прикосновение Соупа успокаивает его больше, чем любой бальзам. Это осознание вызывает совершенно новый приступ боли в груди — он никогда раньше такого не испытывал. Тишину нарушает приглушенный разговор снаружи. — Сколько они там? — это Сара. Ее голос разносится из гостиной по коридору. Гоуст моргает и напрягает слух. Если они с Соупом будут вести себя достаточно тихо, он сможет услышать ее отчетливее. — Уже какое-то время, — на этот раз это Ребекка. — Джон, по-видимому, латает Гоуста. Он порезался, когда мыл посуду с мамой. Не знаю, продолжает ли он «латать» его, если ты понимаешь, о чем я. — Ребекка, — в голосе Сары слышится отвращение. — Ой, заткнись, ты, гомофобка. Раздраженный возглас Сары достаточно громкий, чтобы привлечь внимание Соупа. Он переводит взгляд с двери на Гоуста, широко раскрыв глаза. — Я не гомофобка, — огрызается Сара на старшую сестру. — Почему ты говоришь такое о нашем брате, засранка? Ребекка смеется. — Похоже на то, что сказал бы гомофоб, а? Я просто намекнула, что они там дурачатся или что-то в этом роде. А ты все вывернула. — Они что, подростки? — Ой, как будто ты в свое время не затаскивала мальчиков в туалеты, чтобы быстро поцеловаться. Я знаю, что это правда. — Потаскуха, — плюется Сара, хотя в ее тоне нет настоящей злобы. — Конечно, — весело отвечает Ребекка. — Просто дай Джону пожить, ладно? Гоуст замирает. Дай Джону пожить. Он смотрит на Соупа, который с румянцем на щеках оглядывается на дверь. Гоуст представляет, как Соуп сидит и смотрит, как его сестры приводят домой мальчиков, чтобы познакомить их с родителями, и в тайне тискаются за спиной у них же. Он думает, как Соуп тоже приводил девочек домой, но ничего от семейных ужинов и юношеских поцелуев не чувствовал. Мечтал ли он проделать то же самое с мужчиной? Почему-то Гоуст знает ответ на этот вопрос. — Две балбески, — бормочет Соуп. — Пойдём, элти, давай выходить. Он собирается выйти, но Гоуст останавливает его, положив руку на запястье. Соуп удивленно моргает, но Гоуст держит крепко. Он подходит ближе, заставляя Соупа отступить, чтобы сохранить между ними приличную дистанцию. Учитывая крошечную ванную комнату, он прижимается спиной к двери. После секундного колебания Гоуст наклоняется достаточно, чтобы упереться обеими руками о дверь прямо над головой Соупа. Запирая его у себя между локтями. Соуп смотрит на него снизу вверх, и у него перехватывает дыхание. — Элти. — Ты сказал, что не против, если я поцелую тебя в шею, да? — О. Да, — щеки Соупа становятся ярко-розовыми. — А что? — Можно, — Гоуст сглатывает, чувствуя себя так, как будто возвращается в свое потное, глупое, полное гормонов подростковое тело. — Можно я поставлю тебе засос, Джонни?