Клетка из шелка

Ты не бьешь и не кричишь.  Ты просто замолкаешь. И этим ломаешь лишь сильнее. Ни-Ки едва слышно закрыл входную дверь, словно боясь потревожить хрупкое равновесие воздуха. Он почти не дышал.  Привычка.  Всё происходящее здесь давно перестало быть домом — это был спектакль, в котором Нишимура всё время играл второстепенную роль. И с каждой новой сценой забывал, где заканчивается роль, и начинается он сам. В квартире было слишком тихо. Тепло. Чисто. Безупречно. И — пусто. Рики медленно прошёл вглубь квартиры, избегая любого лишнего шума. На кухонном столе стояла накрытая тарелка. Остывшая еда и салфетка, аккуратно сложенная, а на ней — записка.  «Разогрей, если всё-таки вспомнишь».  Почерк — мягкий, округлый, точно такой же, как и голос Сону. Ни-ки нашёл его в комнате. Сону сидел у окна, свернувшись клубком в любимом сером свитере. Книга смирно лежала раскрытой на коленях, пальцы лениво переворачивали очередную страницу. Свет от уличного фонаря ложился на лицо полосами, подчёркивая пустой взгляд и бледную кожу. Ким не поднял головы, даже не пошевелился. Только сказал, спокойно, почти шёпотом: — «Поздно». У Рики пересохло в горле. Он ненавидел, как дрожит собственный голос рядом с таким спокойствием. — «Мне пришлось остаться дольше… В агентстве… Я…» — «Ты писал», — грубо прервал Сону, всё ещё не глядя. — «Да. Я… я думал, ты… волновался». Тишина. Сону закрыл книгу и аккуратно положил её рядом. Движения были бесшумны и выверены, словно каждая мелочь — часть тщательно отрепетированной сцены. Ким не спеша встал, подошёл ближе. Смотрел на Рики долго, пристально, почти что жалостливо. И эта жалость была хуже любого крика. — «Я не волнуюсь, Рики», — произнёс он мягко.  — «Я просто понимаю, где твоё “приоритетное”». — «Это не так», — выдохнул Ни-Ки, едва слышно. — «Нет, всё именно так. Просто я больше не притворяюсь, будто не вижу». Сону медленно провёл пальцами по вороту рубашки младшего, слегка пригладив ткань. Прикосновение — почти ласковое, почти заботливое. Но Ни-Ки стоял, словно закованный в лёд. — «Я приготовил твой любимый ужин», — продолжил Сону тем же ровным голосом.  — «Но ты опоздал, а он уже остыл. Как и всё остальное в этом доме». Сону резко отстранился и пошёл в сторону спальни. Перед тем, как скрыться за дверью, обернулся через плечо: — «Не забудь выключить свет. А то ты же устаёшь на работе. Тебе нужен отдых». И исчез. Ни-Ки остался стоять в центре комнаты. Один. В груди стучало что-то неровное, ломкое и невероятно хрупкое. Он не знал, почему каждый его шаг превращается в вину. Почему каждый день — экзамен, к которому он не успел подготовиться. Почему всё кажется его ошибкой. Ни-Ки просто хотел быть рядом. А случайно оказался в клетке, обтянутой лиловым шёлком.

***

Вначале ты держал меня за руку. Затем — за горло.  Но делал это всё так ласково…  Что я спутал удушье с теплом. Они познакомились случайно — как это бывает в красивых историях, которыми хочется делиться с друзьями. Хотя у Рики их тогда почти не было. Сону появился в его жизни неожиданно: с какао в руках, лёгкой улыбкой и взглядом, от которого у Нишимуры пересыхало в горле. Ким не был ярким. Он был… тихим. Вкрадчивым, как утренний туман, обволакивающий все мысли. — «Ты всегда такой напряжённый?» — спросил Сону, когда они сидели на скамейке возле агентства. — «Я просто… стараюсь». — «А для кого?» Ни-Ки тогда не знал, что этот вопрос застрянет в голове навсегда. Сону всегда знал, что говорить. Он прекрасно видел все трещины и нажимал на них нежно. Не с силой — с пониманием. Он давал тепло, когда никто другой не давал. Он говорил: «отдохни», «я всё сделаю», «ты заслуживаешь лучшего». А Рики верил. По крайней мере, хотел верить. Потому что так тепло ему не было ещё никогда. Ни-Ки часто ночевал у Сону, пока это не стало привычкой. Ни-Ки часто слушал Сону, пока не забыл, как звучит собственный голос. А Сону не торопился. Он строил дом из мягких слов и мелочей, в которых было слишком много любви, чтобы их можно было отвергнуть. Он заполнял пространство собой — незаметно. Как вода, как шелест листвы, как лед в стакане. А затем начал закрывать все двери дома. — «Я не против, что ты общаешься с другими. Просто у тебя всегда такой живой взгляд, когда ты с ними». — «Этот стилист слишком часто к тебе прикасается. Мне неприятно». — «Мне не нравится, как ты говоришь про свою работу. Кажется, ты там счастливее, чем со мной». Мелочи. Всего лишь мелочи. Но каждый раз Ни-Ки чувствовал, что собственные ноги идут по стеклу. А Сону смотрел так… словно обижался. Тихо. Красиво. Больно.

***

Рики лежал на спине, тупо глядя в потолок. Сону мирно спал рядом, свернувшись к нему спиной. Дыхание было ровным, спокойным и контролируемым — даже во сне. Ни-Ки не чувствовал тела, словно вывалился из собственной кожи. Сердце стучало медленно, но тяжело, как будто его подменили чем-то чужим, не живым. В комнате пахло их прошлым — чаем с жасмином, стиранным свитером и чем-то почти безопасным. А ещё — обманом. Нишимура вспомнил, как Сону нежно держал его за щёку, как щеночка, когда шептал: — «Ты бы не справился без меня. И ты это знаешь». И Ни-Ки правда не знал, что будет, если уйти. Потому что за шелком — осталась лишь пустота. А пустота — это страшно.

***

Иногда мне казалось, что сделать шаг — исчезнуть. Потому что всё, чем я был, — это его отражением. Всё началось со взгляда. Он был мимолётным, ничем особенным. Просто чужие глаза — в метро, среди толпы. Резкий, живой, настоящий. Ни-Ки заметил его на секунду, от этого взгляда у него вдруг заболело внутри. Не потому что кто-то на него смотрел. А потому что кто-то смотрел. Видел. И он понял, насколько давно никто этого не делал. Рики возвращался домой с тяжёлым дыханием, словно бежал марафон весь день. Сердце стучало сбито, в груди копилось что-то неприятное, вязкое. Мысли были рваными, как клочки бумаги, которые он рвал и глотал каждый день. Сону был дома. Как всегда — идеальный. Чистая рубашка, свет от лампы, ароматы ужина. Всё будто бы в порядке, всё как надо. В этом была пытка. — «Ты поздно», — прозвучало как ритуал. — «Пробка», — соврал Ни-Ки. Он шёл пешком. Сону не ответил. Просто поставил перед ним тарелку, сел напротив. Стол был круглым, без углов, без спасения. — «Мы же договаривались», — сказал Ким чуть тише.  — «Я не требую невозможного. Просто быть рядом». — «Я… стараюсь». — «Ты не стараешься. Ты исчезаешь». И он сказал это так спокойно, что Ни-ки вдруг захотел закричать. Разбить тарелку, убежать, что угодно — лишь бы не слышать этого тона. Но он промолчал. Как всегда. В ту ночь Рики не спал. Сону давно заснул, положив руку на его талию — не с нежностью, а с чувством владения. Младший долго лежал с открытыми глазами, ощущая руку на себе как тяжелые кандалы. Ни-ки вспомнил, как мечтал однажды снять квартиру с большими окнами. Учить французский, играть на гитаре и смеяться.  Как давно он ничего из этого не делал? Рики встал ровно в три часа ночи. Босиком и осторожно. Сердце гулко било в прямо горле, рвало глотку и прорезало ребра. Он взял куртку, документы, карту, телефон. Всё — в одну сумку. Ничего личного. Он не мог взять что-то своё, на память, потому что уже давно всё в этой квартире принадлежало не ему. Ни-Ки стоял у двери. Рука предательски дрожала, но он почти нажал на ручку. И тогда — голос. Тихий. Усталый. Прямо за спиной: — «Куда ты?» Рики вздрогнул и медленно обернулся. Сону стоял босой, с растрёпанными волосами, в старой майке. Глаза — красные от недавнего сна, почти что детские. — «Я проснулся, а тебя нет», — Ким выдохнул.  — «Я испугался». И всё. Это был конец. Потому что в голосе была трещина. Потому что Сону не кричал. Потому что он выглядел слабым. И Рики, глупо, больно, предательски, поверил. — «Прости… Я просто… Мне было тяжело». Сону молча, без ответа, подошёл и обнял его. Запах — знакомый, кожа — теплая. Всё, что он знал. — «Не уходи. Без тебя мне пусто». И Рики остался. А внутри, в какой-то крошечной точке тела, что-то уже умерло.

***

Я просыпался, но не чувствовал утра. Я ел, но не чувствовал вкуса еды. Я жил, но не чувствовал себя. Утро пахло сгоревшим тостом, остывшим кофе и чем-то прогорклым. Ни-Ки не замечал, сидел за столом, механически двигая ложкой в миске с овсянкой, уже давно остывшей и превратившейся в серую жижу. Телефон лежал рядом, экран давно погас. Сообщений не было. Никогда не бывает. Сону всегда входил в кухню почти бесшумно. Впрочем, как и в любую другую комнату в квартире. Движения были выверены, плавные, почти грациозные. Ким не спеша налил себе кофе в любимую кружу, бросил беглый взгляд на Рики. — «Не забудь, сегодня ужин в семь. Мои коллеги». — «Я не уверен, что смогу. Я плохо спал». — «Это не оправдание», — Сону сказал это без раздражения. Просто констатацией факта, как «дождь за окном» или «вода жидкая». — «Я постараюсь», — прошептал Рики. И всё — этого было достаточно, чтобы Сону коротко кивнул и ушёл в гостиную, оставив после себя тишину гуще тумана за окном. Весь день прошёл как в бреду. Ни-Ки не выходил из квартиры. Он не знал, сколько времени прошло — утро тянулось в обед, а обед проваливался в вечер. Рики не хотелось ничего, даже спать, даже умереть. Просто — ничего. Он подошёл к зеркалу в ванной. Лицо в отражении казалось чужим. Нет, не казалось, оно было. Бледное, с синяками под глазами, волосы растрёпаны, подбородок дрожал. Ни-ки, почти беззвучно, шепнул под себя: — «Ты в порядке». Но… никакого ответа. Парень провёл пальцем по зеркалу, словно пытался стереть самого себя. Затем резко включил поток холодной воды, зачерпнул горстью и брызнул на лицо — не для бодрости. Просто чтобы почувствовать хоть что-то. Вечером Ни-Ки стоял в гостиной как дальний родственник-гость на дне рождении Сону. Ким ходил между гостями, широко улыбался, был обаятельно любезен.  Всё — идеально. А Рики сидел в кресле, почти что сливаясь с кожаной мебелью. — «Ты выглядишь уставшим», — сказал кто-то из коллег Сону, проходя мимо. — «Он часто устаёт», — легко ответил Сону.  — «Но он старается. Правда же?» Все засмеялись. Мило и невинно. А Рики улыбнулся, потому что так надо было. Потому что иначе — позже будет разговор. С тишиной, пустым взглядом и беззвучным: «Ты меня подставляешь». Полночь. Ни-Ки мирно лежал в кровати, Сону рядом читал. Лампа горела тусклым тёплым светом. — «Сегодня ты был молодец», — мягко сказал Ким.  — «Люди тобой восхищаются. Хотя ты сам в себя не веришь. Видишь? Я помогаю тебе». И поцеловал Нишимуру в висок. А Рики лежал, не шевелясь. Потому что тело — как чучело. Сердце — как пустая банка. А внутри снова раздался голос, которого он уже начал бояться: «Это навсегда».

***

Самое страшное — не когда ты кричишь. А когда говоришь слишком тихо. Сначала был громкий звук. Керамическая кружка, предательски скатившаяся со стола, разбилась об пол. Стекло, вода, остатки зеленого чая. Ни-Ки смотрел на всё словно в кино. Как-то слишком отстранённо, словно это не он. Словно это просто сцена — просто стекло, просто чай, просто осколки. Нишимура уже хотел поднять осколки, но Сону резко вошёл на звук. И сразу — остановился. Тишина между ними гулко запульсировала. — «Что ты наделал?» Рики вскинул голову. — «Прости, я уберу». Сону подошёл ближе. Очень медленно, даже слишком, как хищник к добыче. Лицо было пустым, не гневным, не злым. Просто безэмоциональным. Словно его выключили, как робота. — «Сколько раз я говорил быть аккуратнее?» — «Это случайно», — прошептал Рики. — «Случайно?» Голос был почти ласковым. — «Знаешь», — сказал он. — «Ты всё постоянно делаешь через “случайно”. Теряешь ключи. Молчишь, когда нужно говорить. Портишь мои встречи». Ким присел перед ним. Лица были на одном уровне. — «Ты всегда как ошибка, Рики». Сердце Ни-Ки сжалось. Он не знал, как дышать. В голове — шум. В теле — дрожь. — «Мне… жаль. Я… исправлюсь». Сону улыбнулся. Но улыбка была не доброй, нет, далеко. Она была пугающей. — «Конечно, исправишься. Мы же не хотим, чтобы я начал разочаровываться, правда?» Сону встал, медленно прошёлся по комнате, сделал глоток воды. И снова — тишина. Абсолютная и гнетущая. Тело Ни-Ки гудело, словно после удара током, но он не мог банально заплакать. Даже на это у него не осталось права. Нишимура убрал осколки, не чувствуя собственных пальцев. Маленькая царапина — и капля крови на белом кафеле. Сону заметил, но не сказал ни слова, просто прошёл мимо. И тогда Рики впервые подумал: «Он меня сломает». Не быстро. Не резко. А как ветер — камень. Шепотом. Постепенно. До тех пор, пока внутри не останется ни одного целого, сладкого куска.

***

Если зверя загнать в угол — он бросится. Даже если потом умрет от страха. Свет в спальне был тусклым. Лампа на прикроватной тумбочке моргала, словно ей тоже было страшно. В воздухе — тягучая усталость, та, что копится неделями и не отпускает даже во сне. Ни-Ки одиноко сидел на полу у кровати, прижавшись спиной к изножью. Он не помнил, как сюда сполз. Кажется, просто зашёл переодеться, а затем — осел. Сел и просто остался. Он крутил в руках телефон — тот самый, неотвеченный. Экран был погасшим, а в темноте словно светился виной. За дверью — шаги. Один. Второй. Остановка. Ручка повернулась с пугающей неспешностью. Сону вошёл в комнату, но не выглядел злым. Ни пепельной ярости, ни бешенства в глазах, только холод. Стальной, как клинок, и острый, как тишина после крика. — «Ты игнорировал меня», — сказал Ким тихо. — «Я… не специально», — голос Рики дрожал.  — «Телефон сел, и я был на улице, я не…» — «Телефон, конечно», — Сону кивнул, словно это был неплохой спектакль.  — «Ты ведь всегда находишь причины. Ты как учебник по оправданиям, Ни-Ки». Ким медленно подошёл ближе. На полшага, на ещё один. — «Я звонил тебе четыре раза. Писал. Ждал». Он стоял совсем рядом. Нагнулся.  — «Знаешь, каково — ждать, когда ты исчезаешь как тень?» Ни-Ки крепко сжал пальцы в кулаки. Воздуха не хватало, грудь поднималась рывками. — «Я не хотел…» — прошептал он. — «Нет. Ты не хочешь думать. Не хочешь слушать. Не хочешь быть нормальным». Сону поднял руку. Не чтобы ударить — он коснулся чужой щеки, скользнул пальцами по скуле мягко, почти ласково. Прикосновение было обжигающим, почти как клеймо. — «Я забочусь о тебе, Рики», — произнёс он ровно.  — «Я стараюсь. А ты… ты всё ломаешь. Всё превращаешь в пыль». Щёлк. Где-то внутри Ни-Ки что-то оборвалось. Как струна, но не от боли — от перегруза. От того, что голос Сону звучал уже внутри него, как его собственная совесть. Как яд, который пил каждый день. Он вскочил. И прежде, чем понял — ударил. Открытой ладонью. Резко, с хрустом воздуха и жгучим хлопком по коже. Щека Сону отозвалась алым следом. На секунду весь мир замер. В комнате повисло что-то ужасное, плотное, как дым после пожара. Сону медленно выпрямился, лицо было не в гневе. Нет… Оно было шокированным, неверящим. Ким приложил ладонь к щеке, провёл пальцами по коже, словно хотел стереть след удара. — «Ты…» — он выдохнул.  — «Ты меня ударил?» Голос был тихим, и именно в этом было что-то жуткое — будто на тебя смотрит человек, которого ты сломал, и теперь не знаешь, каким он станет. — «Я…» — Ни-Ки отступил на шаг. — «Я не хотел… Я просто…» — «Нет», — Сону выпрямился, голос стал ровным, стеклянным.  — «Не оправдывайся, ты сделал выбор». Ким развернулся и направился к двери. Перед тем как уйти, холодно бросил через плечо: — «Посмотрим, к чему это приведёт». Хлоп. Дверь прикрылась. Не громко — точно, тишина, что осталась после, стала оглушающей. Ни-Ки стоял в комнате, кажется, не дыша. В груди тряслось что-то хрупкое, как фарфор. Впервые за долгое время… он испугался по-настоящему. Не боли и не крика, а того, что может быть дальше.

***

Рано или поздно, все клетки открываются. Но ты всё равно не выходишь — потому что боишься, что снаружи страшнее. Уход был не похож на бегство. Не было паники, резких движений или судорожного сбора вещей. Ни-Ки двигался тихо, почти что плавно — словно репетировал этот момент много раз про себя, в темноте, под одеялом, когда Сону спал рядом и тяжело дышал в подушку. Рики не брал лишнего. Только рюкзак, наспех набитый вещами: худи, три футболки, документы, зарядка, немного наличных. Всё было подготовлено заранее, просто на случай, если однажды получится. Никто не знал, где он. Он сам не знал, где будет через час. Когда за спиной закрылась входная дверь, в ушах осталась тишина — такая, от которой звенит в висках. Он не сразу понял, что дрожит: не от холода, а от облегчения. Он вышел. И мир за пределами квартиры вдруг стал шире, громче, осязаемее. Асфальт под ногами, прохладный воздух, шум машин, шелест осенних листьев. Всё казалось непривычно настоящим, почти болезненно живым. Ни-Ки долго стоял под уличным фонарём, смотрел на небо — серое, низкое, мутное — и дышал впервые за долгое время. По-настоящему. «Я ушёл», повторял он про себя, будто чтобы поверить. «На этот раз — насовсем». Ни-ки поселился у Юты — старого друга, к которому раньше не решался обратиться. Тот не задавал лишних вопросов. Просто пустил, поставил чайник и молча поставил на стол две чашки. Первые два дня прошли будто в дреме. Ни-Ки ел простую еду, ощущал её вкус, лежал на диване с ноутбуком, слушал старые альбомы, и всё казалось почти нормальным. Юта заливисто смеялся, рассказывал истории с работы, включал фильмы на фоне. А Нишимура ловил себя на том, что перестал подпрыгивать от резких звуков. Перестал следить за выражением лица собеседника. Не ждал, что за ним наблюдают. Вот так, наверное, и выглядит покой. На третий день Ни-Ки захотелось вернуться за вещами. Просто взять любимый плеер, пару книг, синие джинсы, которые так и не переехали с ним в рюкзаке. Он сказал себе, что это не слабость, а необходимость. Всё равно Сону на работе. Всё тихо и безопасно. Он вошёл в квартиру осторожно. Не включая свет, словно боялся спугнуть тишину. Всё было на месте: аккуратно разложенные книги, плед на диване, пара кружек на сушилке. Постель — свежая, идеально заправленная, словно кто-то только что её сменил. Запах мягкий, знакомый до боли. Мята и эвкалипт. Смешанный с чем-то едва уловимым — кожей, теплом, им. Ни-Ки не собирался задерживаться. Только на минуту. Просто присесть. И сел. Затем — лёг. Пять минут. Рики не заметил, как закрыл глаза. Всё было слишком мягким, слишком тёплым, слишком родным. Он не спал — он отключился. Не заметил, как выдохнул всё напряжение, как в первый раз за долгое время не думал, что кто-то стоит за спиной. Он проснулся не сразу. Скорее — почувствовал. Не звук, не движение. А присутствие. Тело напряглось, дыхание стало осторожным. На его талии лежала рука, теплая, тяжелая и владеющая. Ни-Ки не двигался, не дышал и лишь слушал. Где-то у шеи — знакомое дыхание, иовное, спокойное и личное. — «Я знал», — прошептал голос.  — «Знал, что ты вернёшься». Голос был не обвиняющим, не гневным. Он был нежным, почти что утешающим. Как у того, кто уверен, что всё в порядке. Что ты — здесь, и этого достаточно. Пальцы на талии чуть сжались. Не болезненно, просто напоминающе. И в этот момент Ни-Ки понял: он снова здесь. Не потому что хочет, а потому что не может иначе. Он лежал в кровати, которая пахла домом и покоем, но не свободой. Пахла Сону. Рики закрыл глаза, словно мог спрятаться от всего, что сейчас происходило. Как будто сон — безопаснее. Как будто если не смотреть, ничего не будет. Но всё уже было.

***

Вода стекала по шее, по плечам, собиралась на ключицах каплями. Ни-Ки сидел на маленькой пластиковой табуретке, склонив голову вперёд, словно в наказание. Тёплый пар поднимался от кафельного пола, заволакивая ванную лёгкой дымкой. Было тихо — только звук воды, льющейся из ковшика. Сону не говорил ни слова. Лишь ладони двигались медленно, почти бережно. Он намыливал волосы Рики, втирая шампунь в кожу головы круговыми движениями, словно хотел выгнать из него усталость, мысли, чужие прикосновения, запах чужого воздуха. — «Слишком горячо?» — спросил Ким после долгой паузы. — «Нет», — тихо ответил Ни-Ки, не поднимая головы. Пальцы Сону продолжили скользить. Иногда цеплялись за тонкие пряди, распутывали узелки. Движения были механическими, отработанными. Он делал это много раз. Слишком много, чтобы было странно. Достаточно, чтобы Рики уже не удивлялся. Иногда это казалось заботой. Иногда — контролем. Сегодня — было что-то третье. Что-то между. Как будто Сону боялся, что Нишимура снова исчезнет, если его не удержать, не омыть, не вернуть к себе на уровне кожи. — «Ты совсем запутался», — пробормотал Ким почти с усмешкой. — «Ты же знаешь, как я не люблю, когда ты ходишь с такими волосами». Ни-Ки промолчал, шампунь начал стекать по вискам. Сону взял ковш и медленно слил воду, смывая пену с затылка, с ушей, с шеи. Горячие потоки текли по спине, по грудине, скользили вниз, будто оставляя следы. — «Сразу лучше», — сказал Сону.  — «Глаза закрой». Нишимура послушно закрыл. Сону умыл лицо — аккуратно, подушечками пальцев, избегая губ, но задержавшись на скулах. Затем вытер полотенцем. Осторожно. Почти трепетно. И в моменте Ни-Ки захотел оттолкнуть его. Не громко, не со злобой, просто — вырваться. Но тело не подчинилось, оно помнило: за это что-то будет. Не всегда сразу, иногда спустя час, или день, или — в самый неожиданный момент. Он открыл глаза и посмотрел вверх. Сону прямо стоял над ним, в футболке, с мокрыми руками до локтей. Улыбался. Той самой улыбкой, в которой сложно было понять — радость ли в ней или усталость от власти. — «Ты у меня такой красивый», — произнёс он громче, чем хотелось бы слышать. И Рики вдруг почувствовал, как глубоко сидит в нём этот голос, эти пальцы, этот шампунь с запахом мяты, эта рутина, которая стала уже ритуалом. Нишимура кивнул. Не потому что согласен, а потому что иначе не умеет. К вечеру он уже не чувствовал собственного тела. Одеяло лежало на нём, как груз. Рука висела за краем кровати, пальцы — почти касались пола кончиками. В комнате не было ни звука. Даже часы давно остановились. Или просто он перестал их слышать. Ни-Ки не спал. Но и не бодрствовал. Он находился где-то посередине, в яме между временем и тишиной. Там, где ничего не болит — но всё внутри будто выжжено. Он не знал, который день. Какое число. Как зовут того мальчика, который когда-то мечтал уехать в Париж, снимать короткометражки, пить кофе на мосту и влюбляться каждый понедельник. Мальчика больше не было. Остался он — тихий и вымытый, как стекло. Без желаний, направления и имени внутри себя. Когда дверь отворилась и в коридоре послышались шаги, он не пошевелился. Когда голос Сону прозвучал — спокойный, почти ласковый — он не ответил. Ким не спеша вошёл, сел на край кровати, как всегда. Провёл пальцами по волосам, чуть сжал плечо. Всё — как всегда. Будто ничего не происходило. И правда — ведь ничего уже не происходило. Жизнь закончилась не в драке, не в крике, не в побеге. А здесь. В утре, которое не сменилось вечером. В стенах, которые поглощают всё, кроме тишины. Сону лёг рядом. Тихо и почти нежно. Протянул руку, крепко обнял. А Ни-Ки лежал. Дыхание стало слишком ровным. Сердце билось, но внутри него не осталось ни одного стука. Рики закрыл глаза. И больше никогда не открыл их для себя.

***

Я потерял себя в тебе, Тот, кто был — давно исчез. Вижу лишь тень на белой стене, Слышу лишь голос в пустом слоге. Ты говорил, что я всё смогу, Но остался я без долгой речи. Я не уйду, но и не вернусь, Я не живой, я — твой личный страх. В глазах твоих я не один, Но исчезаю я без тонкого следа. Ты тронешь меня — и я таю, Лишь рука твоя меня убьёт. Ты забрал всё, что было. Я растворился, но не ушёл. И в этом доме — только эхо, Лишь боль того, что ты стал моим. Я не вернусь. Я не уйду. Я — здесь, но давно уже не тот. Я исчез, даже не ведая, как. И ты не заметишь, но я — твой долг.