Проблемы алкоголиков.

Они на улице, хотя солнце давно уже скрылось за горизонтом. Валяются по асфальту, встают неуклюже. Пьяные вдрызг, как вы поняли. Руслан что-то невнятное мелет, спотыкаясь об лавочку и тараня ближе стоящую мусорку. Даня не так сильно пьян, как Тушенцов, но ноги у него оттого меньше не заплетаются. Одна нога вперед, другая — за ней. Диктует Дане его почти отключенный мозг. У Руслана дела похуже, он перед Даней свалился на дорогу и смеётся с чего-то — краснющий весь, улыбающийся во все зубы. Даня, почти пьяный, почти трезвый, его за подмышки поднимает, к себе тянет. Даня, когда пьяный, сразу нежным таким становится, на щеках чужих сухих выводит иногда что-то. Не целует, только касается. Голова знает — ничего они на утро не вспомнят. А Руслан словно в отключке, отпихивает от себя Даню, мол, «я сам», и дальше, как маленький ребенок шагает, томно одну ногу за другой волоча. — Ты придурок что ли? — Зарывает руку в свои рыжие волосы Даня. И клыки показывает, на зубах еще остался горький шоколад. Руслан ничего в ответ не говорит, мычит только, снова к кустам склоняясь между домов. Даня его вытаскивает ото всюду. всегда. Руслан направо — Даня попятам идёт, ноги его тоже еле слушаются. Они смеются, когда Руслан за что-нибудь поглупому цепляется, их руки переплетаются раз за разом, когда они друг друга пытаются с земли поднять. На пьяном лице веснушчатом улыбка до ушей уже какое время не спадает, он на Руслана матерится так, словно сам не пил ни разу. — Сам... саааам. — Русланов смех всегда с длинного «м-м-м» начинается. Даню от его манер так и тянет смеяться громче прежнего. Ночь на дворе, а им плевать — ржут. Руслан в какой-то момент то ли оступается, то ли намеренно на Даню голову кладет, прямо в район груди утыкается, с тем же привычным мычанием. Но не смеется, замирает. Ненадолго, но Дане и его заторможенному мозгу и этого предостаточно. И Кашин вдруг понимает: утро — это потом. Это для трезвых придурков. Сейчас — ночь. Ночь, в которой могут раствориться все чувства, ведь когда они проснутся, оба сделают вид, что ничего и не было. Голубые глаза заблестят по-трезвому, чужая прямая челка снова будет опрятно ухоженной. Даня не смог бы сейчас ей подобрать цензурный синоним. У Тушенцова, будто у сборной фигурки, перепутали словно все части тела. — Бляяяя. — Тянет кареглазый куда-то в футболку, оттого его голос приглушенный, от рук на плечах несет вином. — Всё, я это... присел... — Завалился на поребрик Руслан. Положив руки на взъерошенную шевелюру, тот опустился вниз. Щекой еще касаясь тела Кашина. В конце концов картина включала в себя Руслана, развалившегося посреди дороги, и Даню, который сам еле понимал, стоит он или сидит. — Вставай, нам еще надо... — Прищурился тот, закашлялся, отряхнулся. — Надо ночь... ночь провести где-то... — Он потянул того совсем расслабленной рукой за локоть. — Бля, ну вставай, еблан. — Руслан неуклюже потянулся в ответ и, шатаясь, абсолютно косолапо поднялся на ноги. Они тотчас согнулись в коленях. — Даааань... — Запрокинул он голову. — Ты... ты всегда... — Голова упала в противоположную сторону, он словно заснул. Даня оперся на его плечо, как на столб. — Чего? — Слушай, — прошептал он. — Слушай... И поцеловал. Даня будто протрезвел мигом. Ладно, поцелуем назвать он это не смог, когда от шока отошел. Отвечал, да, но на что-то «поцелуйное» не походило даже отчасти. Мокрое, смазанное, пьяное. Скорее, будто губами касаться чужих губ и думать, словно вы ебейшие романтики. Рты даже друг друга-то и не там касались, зубы периодически стукались, языки иногда смогли обмениваться вкусом вина. Но поцелуй... Поцелуи — для ебучих парочек французской крови, где всё так изящно делается и даже пьяные в стельку графы других целуют, а не просто языками сцепляются. Но мы, опять-таки, не под французской короной. Питер и дворы его, больше на поселковые улочки похожие. Здесь даже трезвые не целуются, для Дани с Русланом вот так — уже уровень. Руслан отцепляется от Дани, между ними сантиметров пять от силы остается. Взгляды туманные, Даня даже не уверен, что это не сон. Такую картину он последний раз в порнушке видел. — Бля, ты обдристался совсем. — Глаза закрывает и смеётся, закрывая лицо большой ладонью. На ней татуировка и от пальцев сигаретами несет. Только такие руки могут на чужих щеках лежать, когда почти что поцелуи происходят. – Да и хуй с ним. — Тянется опять ближе, щеки бледные с розовыми соприкасаются. Боги, как Дане плевать, куда им сейчас там надо пойти спать. В этот момент ему бы только лобызаться, забывать, что он живой и пьяный, и Руслана ближе придвигать к себе, словно они и так не вплотную. — Ты вообще в себе? — Носом выдыхает Даня, хрипло, голос неровный. — Нет... И тебе... И тебе очень советую быть не в себе... — Усмешка, он сам не придавал смысла словам, моргал часто, вокруг смотрел, только не в глаза. — во мне... Быть... — Какой же ты еблан... — Бордовые губы беспорядочно подбородка касаются, Даня не в курсе, сами они такие по себе или вино их разукрасило, словно Даня из тех, кто губы малюет. — Вот так-то лучше... — У Руслана ямочки смешные, когда он лыбу давит. Даня это примечивает, когда туда случайно его губы падают. – Все... Все пошли, Господи... —Ты вообще вспомнишь на утро всё «это»? — «Это» точно вспомню... Потому что «это» сейчас передо мной... Невозможно тупое и пьяное... — Пнул того в и так слабую ногу, тело прилично пошатнуло назад. Сложно жить, когда ты несчастный алкоголик. Самая трудность — нельзя зажать своего кента, когда вы не трезвые по району шляетесь. Приходится местечко искать, чтобы снова нелепо языки друг-другу во рты сунуть. Какое горе.