Can't say

— Ну как ты додумался их вниз положить?! — сокрушалась Котоха, разбирая плотно набитые продуктами пакеты и выуживая смятые упаковки яиц. — Умэмия! — Прости-прости! — он улыбается обезоруживающе для всех, но не для нее и тут же капитулирует, заметив, как Котоха нахмурила брови. — Сейчас куплю новые! — Ну как можно было!.. — это доносится уже из-за двери, а сам Хаджиме уже на улице. Эх, такова сила близких связей и родственных душ! Ему достаточно холодной улыбки или выразительной паузы, чтобы остановить любого в Фурин, пары жестов и вызывающей осанки, чтобы осадить любого чужого — но на Котоху действует решительно ничего из этого. Вот уж и правда младшая сестра! — …да зачем!.. — Бегом, я сказал! Хаджиме усмехается себе под нос. Хиираги послал подмогу, зная, что сам Хаджиме покупкой только лишь яиц не ограничится. Обязательно еще что-то да дадут в нагрузку. От этой мысли за ребрами тепло ворочается благодарность. И другое чувство, которому вовсе не место в сердце Хаджиме. — И обязательно было, — ворчит догнавший его Сакура, ежом нахохлившийся под мимолетным взглядом. — О, значит, теперь мой оруженосец — ты? — смеется Хаджиме, благодушно наблюдая, как Сакура дергает плечом, обозначая собственную независимость. — Отлично, думаю, мы быстро управимся. И сворачивает на перекрестке в сторону, противоположную бакалейной лавке. Шел бы он с Каджи, можно было бы и здесь закупиться. Но, во-первых, сейчас послеобеденное время, а, значит, в лавке скоропортящиеся продукты наверняка уже распродали, а во-вторых, Сакуре полезно будет познакомиться не только с всегда радушными бакалейщиками, но и владельцем оптового склада. Старым, склочным мужчиной, что дольше всех держал оборону своего неприятия Фурин и чье мнение имеет значимый вес для горожан. — Эй, ты же не туда идешь! Приходится объяснить, пользуясь первой причиной. Сакура вздыхает, но больше не спорит. Идет рядом, запихнув руки в карманы. Колючий. Все еще колючий. Но оно и правильно. Умэмия бы разочаровался, откажись он в один день от всего прожитого в пользу нового, вдруг комфортного мира. Сколько же сил они со столпами положили, чтобы создать его таким. Сколько боли, крови, бессонных ночей, страха и решимости они вложили кирпичиками в новый образ Бофурин! И как вдохновляет видеть, что этот щенок медоеда оттаивает здесь, учась не только защищаться, но и защищать. Кстати, действительно, похож на медоеда. Даже полоса белая есть. Хаджиме смеется, и Сакура тут же напрягается: — Что такого? — Не обращай внимания, — беззаботно отмахивается Хаджиме. — Вспомнил кое-что. Хочется прикоснуться. Потрепать по волосам. Нет, не в его стиле нарушать границы. Тем более, что впереди еще столько всего. Столько целей, столько планов. Хаджиме не сможет стоять во главе Фурин вечно. Еще год, и ему придется покинуть школу. Шагнуть в далекий, враждебный мир, отвернувшийся от их города, чтобы переписать образ социальной дыры и вернуть сюда все то, что давно перестало быть частью реальности: учителей, полицию, законы. Сделать так, чтобы на страже порядка стояли не шестнадцатилетние мальчишки, но взрослые люди. Те, кто давным-давно покинули город. Вокруг всё молодежь да старики. У кого хватает хоть сколько-нибудь сил, ума, связей, амбиций — все уезжают. Остаются… Остаются те, против кого и был создан Бофурин. Через год уйдет Хаджиме. Как уйдут Хиираги и Цубакино. Один в полицейскую академию, второй в захолустный педагогический колледж. Во главе Бофурин должен будет встать кто-то, кому Хаджиме сможет доверить свою мечту и кто удержит город в том хрупком равновесии, что удалось достичь. И свою ставку Хаджиме уже сделал. И теперь у него нет права проиграть собственное пари. А потому он обязан держать дистанцию. Сакура чуть отстает, и Хаджиме лопатками чувствует, что его взгляд больше не лижет асфальт, а, наоборот, жжет ему спину. Что ж, придется не сутулиться. Взгляд Сакуры другой. Это не просто обожание и восторг, каким награждают Хаджиме первогодки. Он жадный, требовательный, впитывающий в себя каждое слово и каждый жест. Сакура хочет быть на вершине. Борется с собой, с уважением, с преданностью, пока еще разрываясь между жаждой победы и тем искристым чувством, что не имеет правильного названия. Хаджиме хотел бы назвать это благоговением, но, увы, оно приземленнее, и он легко считывает его, когда их взгляды встречаются. Как сейчас, когда он вдруг оборачивается. Сакура тут же отводит глаза и по скулам ползет румянец. «Детектор романтики», так это прозвали одноклассники? Но вокруг ни одной парочки и не было ни слова, что потребовали бы от Сакуры его душевных переживаний, что он до сих пор отказывается осознавать. Хаджиме тоже делает вид, что ничего не замечает. — Почти пришли, — заполняет неловкую паузу Хаджиме, стирая молчание. — Устал? — Могу еще хоть весь день шагать, — фыркает Сакура и срывается с места, обгоняя Хаджиме. Он вырастет. Он научится. Хаджиме хотел бы принимать больше участия в его становлении, но запрещает сам себе, отдавая практически все уроки на совесть Хиираги, Цубаки и Каджи. Каджи, кажется, даже рад. Учить всегда сложно, но он справляется и вроде даже дикий зверь в его сущности не выпускает когтей. Если все получится, то Хаджиме вернется через четыре года. И тогда… тогда он сможет попытаться. А пока ставки слишком высоки. Выделить Сакуру сейчас, подчеркнуть его исключительность будет значить рискнуть слишком многим. Всеобщее обожание сменится ревностью. Хаджиме хорош до тех пор, пока он ничей. Пока он принадлежит Бофурин. И Сакуру ждет тот же путь. Так что сейчас, когда Сакура буквально мчит быстрым шагом по улице, вызывающе подняв голову и плечи, а Хаджиме идет чуть позади, любуясь его порывистостью — это то мгновение, когда можно позволить себе чувствовать. Дышать отголосками запаха кожи, любоваться, представлять мимолетное касание руки. И не более.