Роза алая, фиалка белая

      В одном цветке — как бархатная ночь,

В другом цветке — огонь, что рвется прочь.

К. Бальмонт, «Семицветник»

      До него у меня не было жизни.       После гибели матери я запер себя в гробнице собственного безразличия. Тех, кто слабее, считал недостойными — не из жестокости, а из страха, что стоит привязаться — и смерть снова отнимет у меня всё.       Пока в моём мире не появился он.       Сначала — только слухи: «Дьявольский глаз», проклятый, оставляющий пепелище на месте магии. Потом — случайные встречи в классах и коридорах Истона. Я ловил себя на том, что выслеживаю его в толпе, и ненавидел себя за это проявление слабости, пока не понял, как обратить интерес в пользу.       — Будь моим оруженосцем, — предложил я.       Он согласился.       Мы проводили вместе всё больше времени. Сначала — тренировки, расчёты, холодные схемы. Нет, он не слабый. Потом — долгие часы в библиотеке, поиск одарённых честолюбивых волшебников, создание Магии Люпус… Да, он достойный.       Но сегодня он не пришёл.       Я нахожу его в оранжерее. Он стоит над белой фиалкой с лиловыми прожилками, нежно поглаживая лепестки. Наклоняется ниже — и вдруг неожиданно касается губами хрупкого цветка.       Наверное, я слишком громко выдохнул. Когда он оборачивается, я вижу, что его зрачки расширяются точно так же, как должны быть расширены мои.       Все боятся Дьявольского глаза. Боятся алого и золотого адского пламени в его радужке.       Но я вижу витраж. Тот самый — из Собора, где обо всех — о достойных и недостойных, о несчастных и счастливых — молилась мать. Огромная алая роза, лабиринт из стекла и света.       Я делаю шаг. Ещё один. Протягиваю руку — не к цветку, а через пропасть между нами.       Мир переворачивается, когда он тянется мне навстречу.       Готическая розетка разлетается, я прохожу лабиринт, побеждаю притаившееся чудовище, и падаю — в голубую бездну, где, наконец, могу дышать.       Наши пальцы сплетаются — горячие, влажные от волнения. Я тяну его за собой сквозь переплетения коридоров.       Никем не замеченные, мы влетаем в мою комнату. Тени от книжных полок складываются в древние руны — может быть, предсказание, может быть, предупреждение. Покрывало серебрится в лунном свете, как река, готовая унести наше одиночество.       Я запираю дверь. На мгновение отпускаю его руку — он замирает, будто боится, что я разорвал связывающую нас невидимую нить и вот-вот исчезну. И мне вдруг тоже кажется, что он рассыплется лепестками, растает как мираж. Я притягиваю его к себе и сжимаю пальцы на его талии чуть сильнее.       — Закрой глаза, — мой тихий голос для него громче любого заклинания.       Он подчиняется. Так беззащитен в своей покорности, что у меня перехватывает дыхание.       Наш первый поцелуй — лёгкий, как падающий лепесток. Его губы кажутся мне холодными, но уже через мгновение вспыхивают, когда я провожу по ним языком. Он хватается за мои плечи — не чтобы оттолкнуть, а чтобы не упасть. Прижимается ближе, и после мрачного подвала, где его запирали, после рук, сжимавших его горло, после слов «лучше бы тебя не было», такое доверие кажется мне чудом. Словно золотой луч оживляет алую розу с витража.       Я крепко держу его и чувствую, как что-то рушится во мне, освобождая место новому и живому.       Лунная дорога кажется мне бесконечной, хотя до постели всего несколько шагов, и каждый гулко отдаётся в тишине комнаты, сливаясь с учащённым стуком наших сердец.       — Я боюсь… — его голос обрывается на полувздохе, но его руки уже скользят под моей рубашкой, исследуя рельеф мышц.       — Я тоже, — мой ответ теряется в следе поцелуев, что я оставляю по пути от его шеи до ключиц. — Но я позабочусь о тебе.       Он вздрагивает когда мой язык выписывает влажные узоры, спускаясь всё ниже, и из его сжатых губ вырывается сдавленный звук — нечто среднее между стоном и всхлипом, когда мои пальцы расстёгивают его ремень.       А затем страх растворяется в горячих ритмичных движениях, в прерывистом шёпоте, в мелких штрихах вроде подрагивания ресниц, когда я нахожу особенно чувствительные места.       Когда его тело напрягается, а пальцы впиваются мне в плечи, я ловлю на его губах собственное имя — искажённое наслаждением, произнесённое как молитва.       И я клянусь, что в этот раз смогу сберечь того, кого люблю больше всего на свете.