Отстреливая тишину

      Когда тебе нужно бежать от тёмного прошлого, лучший вариант — затеряться в таком же заброшенном городе, как и ты сам.       Так Минджон оказывается в Аппалачах, штат Западная Вирджиния. Население шахтёрского городка не превышает две тысячи людей, а то и полторы. Да, её приезду удивятся, потому что из такого города обычно уезжают, а не приезжают, но ей плевать. Она что, зря проделала такой огромный путь из Детройта, штат Мичиган? Сменить север США на восток звучит как мечта, если она с успехом избежит встреч с бывшей уличной бандой «Raven Boys».       Не должны же её искать среди горных хребтов, угольных шахт и туманных долин, верно? Так себя успокаивает Минджон.       Руки всё ещё скованы дрожью, несмотря на то, что она, по ощущениям, целую вечность провела в дороге до места назначения. Каждый шорох неизвестной местности отдаётся тревожным шумом в ушах. Типичная мантра «Всё будет хорошо» не срабатывает, потому что это ни черта не правда и она это знает. Разве нынешнюю ситуацию можно счесть хорошей? Минджон не готова мириться с безумно низкими стандартами, но жизнь её вынуждает.       Когда в животе начинает урчать, Минджон спешит найти закусочную «Big Betty's», в которой её встречают недружелюбно, если говорить мягко. Она спиной ощущает на себе прожигающие взгляды, в которых ноль любопытства, зато сто процентов неприязни. Быть новичком в городе, где все друг друга знают, — приговор, но она же как-то пережила жизнь в уличной банде, значит, переживёт и косые взгляды.       Официантка наливает ей дешёвый кофе с кислым послевкусием и небрежно кидает чек, заставляя платить больше, чем указано в меню. Минджон сжимает кулаки внутри карманов кожаной куртки, чтобы её не сочли ещё и грубой, некультурной. Впрочем, именно такой она и является, но с её жизнью это неудивительно. Придётся отступать от старых привычек: она начинает жизнь с чистого листа, насколько это вообще возможно.       Из закусочной она тоже сбегает, куда глаза глядят, пока ноги не начинают сопротивляться и гудеть от усталости. Долгая прогулка вкупе со свежим воздухом помогает успокоить мысли, хотя мрачная обстановка Аппалачей не особо успокаивает. Слишком много деревьев, которые грозятся рухнуть, выцветших вывесок и тёмных оттенков домов, на которых даже граффити бесцветные. Железнодорожные пути ведут в никуда. Минджон в самой настоящей глуши, где её не знают, но кровь в жилах всё равно кипит от страха. Или от ярости?       Наконец в новой жизни настаёт время учиться справляться с эмоциями, и поэтому она идёт в тир «Hawk's Eye». Она натыкается на него по счастливой случайности, когда застывает на месте от усталости. Её окатывает волной необузданного желания поскорее ощутить тяжесть от пистолета, что пугает даже её саму. Неужели она никогда не сможет быть нормальной? Никогда не сможет избавиться от отголосков тёмного прошлого? Она всегда будет белой вороной среди обычных среднестатистических людей?       Перешагивая порог тира, Минджон морщится от запаха пороха и соснового дезинфектора. Кусает нижнюю губу до боли — её извращённый способ избавиться от подступающих воспоминаний. Она застаёт, по всей видимости, владелицу тира, сосредоточенной на чистке оружия. Она даже не поднимает на неё взгляда, что немного успокаивает: по крайней мере, равнодушие — это не осуждение.       — Удостоверение есть?       Неожиданно строгий голос режет тишину будто лезвием ножа, отчего Минджон вздрагивает. А потом чертыхается, пытаясь отыскать в рюкзаке удостоверение. Живя на окраинах криминального Детройта, она не думала ни об удостоверениях, ни о разрешениях на ношение оружия. Она состояла в банде, а значит, вся власть у неё. Всё так идеально складывалось: её учили стрелять и выживать, пока её не настигли трудности, в которые вляпалась её подруга Рюджин.       — Допустим есть, — хмуро отзывается Минджон.       Девушка молча вырывает из рук удостоверение с такой молниеносной скоростью, что Минджон не сразу понимает, что произошло.       — Двадцать два. Совершеннолетняя, значит, — хмыкает она, но в её голосе или выражении лица невозможно прочитать ни одной эмоции. — Для посетителей есть Glock 17, простой и надёжный. Идёт?       От резкой волны любопытства Минджон предполагает, что девушка тоже часто стреляет (судя по тому, с какой аккуратностью и любовью чистит оружие), поэтому спрашивает:       — А для себя?       — А это уже не твоё дело, — фыркает она и поднимается со стула. Теперь видно имя на слегка перекрученном бейдже — Ю Джимин. Но потом всё-таки отвечает, нарушая напряжённую тишину между ними. — Browning Hi-Power. Я предпочитаю его.       Типичный боевой пистолет, который любят использовать и в армии, и в полиции, и в спецслужбах. Проверенный временем. Минджон по-новому смотрит на Джимин, пытаясь разгадать, что скрывается в её тёмных пустых глазах. Она явно старше Минджон (может быть, ей около двадцати шести), но, несмотря на спортивное крепкое телосложение, Минджон не может представить её ни в военной форме, ни в армейской. Так почему же она предпочитает именно такое оружие?       — Боже, не смотри на меня так, — закатывает глаза Джимин. — Ненавижу внимание и любые признаки любопытства. Просто спрашивай прямо.       — Окей. Почему Browning Hi-Power?       — Потому что это память об отце. Был морпехом. Погиб в Ираке, если ты жаждешь кровавых подробностей. Допрос окончен?       Значит, дочь военного. Категоричная и прямолинейная, строгая и сдержанная. От раздражения ее голос становится ледяным. К этому можно привыкнуть. В конце концов и Минджон с её характером и прошлым не подарок.       — Нужно обучение?       Когда Минджон отрицательно машет головой, мол, сама справится, Джимин окидывает её недоверчивым взглядом сощуренных глаз, но отпускает к мишеням. Она владеет тиром не чтобы нянчиться с людьми, которым вдруг захотелось пострелять. Хотя, стоит признать, Минджон выглядит так, будто для неё это необходимость. А потом Джимин вспоминает про дрожащие руки той и идёт наблюдать за ней, чтобы избежать возможных проблем. По пути с губ срываются тихие ругательства.       Почему она не может быть равнодушной к чужой боли?       Застоявшийся воздух пропитан чужими страхами промахнуться. Скудный свет ламп подчёркивает бледность кожи Минджон и остроту черт её лица. Пока ярость клубится в ней, готовая взорваться извержением вулкана, она даже не замечает, что за ней наблюдает Джимин. Весь мир сводится к гулу вентиляции, который кажется настолько шумным, что она слышит собственное дыхание. Интересно, её сердце всё ещё бьётся или уже нет по причине отсутствия смысла в этом?       Она берёт в руки Glock 17, ощущая приятную тяжесть и холод стали, обжигающий пальцы, и проверяет, что в патроннике есть патроны. В голове роятся жалящие мысли, с которыми, кажется, невозможно справиться. Они вызывают лишнюю сейчас дрожь в руках. Минджон кусает губы, пытаясь вспомнить, как лучше держать пистолет, потому что обращаться к Джимин не хочет. Ошибки прошлого учат её, что лучше обходиться одной, иначе страдать придётся вместе. Но с неё хватит страданий.       Она всё-таки вспоминает, как надо, и обхватывает пистолет двумя руками, сама проверяет собственную стойку, чуть подаваясь вперёд и вытягивая руки не до конца. В «Raven Boys» её толком не учили деталям, обходясь базовыми правилами. Если получилось, значит, на то воля Судьбы. Если не получилось, стреляй дальше. К счастью, Минджон не знает, что позади неё стоит Джимин, и не читает её мысли сожаления о том, что она пустила её внутрь.       Выдох. Вздох. Каждая секунда ожидания обжигает. Минджон держит палец на спуске и готовится стрелять, словно выжидая идеальный момент, но он никак не наступает. Снова выдох. Вздох. Шорох позади и резкий, нервный выстрел. Звон гильзы оглушает. Честно говоря, Минджон даже не собиралась стрелять — она всего лишь вздрогнула от неожиданного звука, а её палец на спуске сделал всё дело за неё.       — Твою мать! — раздражённо шепчет Минджон, кусая губы чуть ли не до крови.       — Не выражайся. И не держи палец на спуске до готовности, — позади раздаётся звучный голос Джимин.       Минджон резво оборачивается, ошпаривая Джимин недовольным взглядом, в котором огнём полыхает: «Не нарушай моё одиночество». Но Джимин таким не взять — она молча скрещивает руки на груди и с лёгкостью выдерживает зрительный контакт с Минджон, пока та не отворачивается в растерянности. Первое поражение за ней. Второе, если считать неудачный выстрел.       — Я была готова. Пока ты мне не помешала.       — Я просто слежу за тобой, — хмыкает Джимин.       — Не доверяешь?       — Как я могу доверять тому, с кем я знакома минут пятнадцать от силы? Ты почти что буквально дымишься от злости, а я должна оставить тебя наедине с оружием? Не-а, терпи моё присутствие.       Минджон фыркает и показательно отворачивается, теперь всем своим существом ощущая острые взгляды Джимин. Она готовится ко второму выстрелу, принимая во внимание непрошенный совет. Её стойка всё ещё неидеальная, но она хотя бы выставляет левую ногу немного вперёд. Взгляд падает на потёртые ботинки, которые давят из-за неверного размера, но она поднимает его и сосредоточенно смотрит на мишени. Не надеется попасть в яблочко — хотя бы просто в мишень.       Задерживает дыхание. Делает второй выстрел. Следом ещё несколько, но постоянно вздрагивает: ожидая ответных выстрелов. От слишком сильного и резкого нажима на спуск пули уходят совсем не туда, а вниз и вправо. Ей даже не нужно оборачиваться, чтобы увидеть осуждающе закатывающую глаза Джимин. Та, скорее всего, думает: «Глупая она, зря отказалась от обучения». Минджон одновременно и плевать, и не плевать. Её не должно волновать, что о ней думают другие, но сейчас она думает. Ненавидит, когда другие превосходят её.       Она стреляет снова и снова, с каждым выстрелом выплёскивая часть злости и боли, что разрывают её изнутри. Грохот выстрелов и звон гильз, падающих на бетонный пол, сливаются в единый оглушительный рёв, и Минджон снова не слышит собственное сердцебиение.  Постепенно, с каждым выстрелом, напряжение спадает. Дыхание выравнивается, руки перестают дрожать. Этого мало, но патроны кончаются. Все семнадцать.       Минджон убирает в сторону пистолет и разворачивается лицом к Джимин, которая даже позу не поменяла, как и выражение лица. Зрительный контакт всё ещё ощущается как столкновение льда и пламени. Между ними могут свободно витать молнии от безумно высокого напряжения. Минджон начинает нервно топать ногой от напряжения, пока Джимин смотрит на неё ровным взглядом. Спокойствие против безумия.       — Мы так и будем играть в молчанку?       — Тебе не нравится, когда я указываю на твои ошибки, — пожимает плечами Джимин. — Но это ведь тоже часть обучения.       — Нравоучений я не просила.       Ярость по второму кругу вспыхивает в ней, отравляя сознание. По венам вновь течёт желание изрешетить мишени пулями. Она уже привыкает к резкому запаху пороха и громким выстрелам. Даже отдача уже не бьёт по ней так сильно: наловчилась.       — Тогда не порть мне мишени. Они не виноваты в том, что у тебя плохой день.       «Не день плохой, а жизнь хреновая», — проскакивает в голове горькая мысль, но Минджон подавляет в себе всякое желание съязвить. Джимин даёт ей явные сигналы, что пора уйти. По всей видимости, в Аппалачах никто никому не рад и никогда не будет рад. Минджон это не злит, она и так обозлена на несправедливость жизни. Прерывисто дыша, она покидает «Hawk's Eye» и спешит найти гостиницу, чтобы пережить эту ночь, холодную до липкой дрожи внутри.

***

      Название дешёвой гостиницы системы B&B явно лжёт о происходящем внутри. «Heaven Gate» мог бы быть небольшим простительным приукрашиванием, но не тогда, когда обстановка напоминает врата в ад. Вместо обещанных милых душевных хозяев Минджон получает хмурых и предпочитает сразу же дистанцироваться от них. К счастью, они не навязываются после того, как получают оплату за одну ночь. На большее время задерживаться в таком местечке она точно не собирается.       Унылая обстановка номера не удивляет, лишь переносит во времена одиночества, до знакомства с Рюджин. Минджон тогда прогуливала уроки и скиталась по не очень благоприятному району Детройта и наткнулась на девушку с наколкой бабочки сзади на шее и в кожаной куртке. Она и показала ей прелести свободной жизни в криминальном мире. Прелести стали проблемами, когда Рюджин вздумала воровать деньги у банды. Минджон повязали вместе с Рюджин: они ведь подруги.       Когда всё зашло так далеко? Это же было всего лишь развлечение.       Минджон поджимает искусанные губы и пытается не вспоминать о прошлом, но ситуация подобна мыслям о розовом слоне: тебе говорят не думать о нём, но из-за запрета в голову первым делом приходит именно дурацкий розовый слон. Отпустить тяжелее, чем кажется на первый взгляд. Но в конце концов, это ведь её первая ночь в Аппалачах, так что она не спешит убивать в себе ростки надежды.       Она меняет грязную, словно вывалянную в пыли одежду на более чистую, которую находит смятой на дне рюкзака. Но даже её серая футболка и спортивные штаны кажутся чище и приятнее на ощупь, чем простыни и колючее одеяло в её номере. Минджон морщится, подавляет мысли «Чем я заслужила всё это?» и ложится в постель в позе покойника. Рассеянный взгляд мажет по тенистому потолку. За пределами гостиницы, что расположена ближе к лесу, слышится вой койотов.       Утром у Минджон болит спина, чешутся руки и ей постоянно хочется закатить глаза от недовольства ситуацией. К счастью или к сожалению, она после тяжёлого бедного детства не такая уж и привередливая. Назойливых насекомых она пережить может, благо, никаких грызунов она не встречает. Про оптимизм Минджон ничего не знает, поэтому выселяется из отеля, хотя ей негде ночевать. Снова идти на вокзал и уезжать? От этой рутины уже тошно.       В конце концов Минджон снова охватывает порыв злости, сеющий внутри тревогу. Она крепко сжимает кулаки, ощущая, как ногти впиваются во влажную кожу ладоней. Полупустой рюкзак неприятно висит на спине, а испачканные в пыли ботинки жмут. Хочется прикрыть глаза и оказаться обратно в детстве, когда она ещё искренне верила, что у неё всё будет хорошо. Может, хотя бы ради маленькой Минджон стоит стараться?       От резкого порыва сентиментальности она снова оказывается в тире, сама не понимая, как ноги завели её туда. На этот раз Джимин сразу отвлекается от своего занятия и полощет по Минджон резким взглядом. Целый день успевает пройти, а в «Hawk's Eye» почти ничего и не меняется. Минджон первой отводит взгляд, цепляясь рукой за лямку рюкзака.       — Снова пришла злиться на мои мишени?       — Да, снова, — раздражённо вздыхает Минджон. — И что ты сделаешь? Выгонишь меня?       — Если не хочешь злиться, когда я указываю на твои ошибки, перестань ошибаться.       С губ слетает вздох, то ли оскорблённый, то раздражённый. Минджон недовольно вздёргивает подбородок и прожигает Джимин взглядом, прежде чем развернуться. Что ж, уже стоит привыкать — в Аппалачах никто не знает о вежливости и радушном приёме.       — Или я могу тебя научить, — доносится вдогонку. — С твоего позволения.       Сердце пропускает удар, и Минджон оборачивается, ловит в глазах Джимин не привычное равнодушие, а блеск огней любопытства. Не поддаться порыву — невозможно. И, словно в трансе, она снова оказывается перед мишенями, а тяжёлый с непривычки пистолет приятно охлаждает руки. Джимин на этот раз не наблюдает за ней, а стоит совсем близко, заставляя напрячься всем телом.       — Ну, что ж, исправляй мои ошибки, — фыркает Минджон, первая атакуя Джимин недовольством.       — Поверь. Я только рада.       Впервые за два дня Джимин позволяет себе усмешку, хоть и с нотками язвительности. Это… умиляет. И удивляет, разумеется. Но уже скоро она возвращается в русло серьёзности и опускается на колени перед Минджон, чтобы исправить её стойку: расставляет ноги на ширине плеч, левую ногу выставляет вперёд и говорит поддаться немного вперёд. Выходит неустойчиво, но лишь потому, что Минджон боится свалиться прямиком на голову Джимин.       — Я так и стояла в прошлый раз, к твоему сведению, — закатывает глаза Минджон.       — Не так, — твёрдо отзывается Джимин и шлёпает Минджон по ноге, чтобы та держала претензии при себе. — В любом случае, хват оружия у тебя ещё хуже, чем стойка.       — Неудивительно, что у тебя так мало клиентов.       — Я просто играю роль Цербера, прежде чем дать людям в руки оружие. Если переживёшь меня, то потом можно и не бояться выстрелов.       Минджон собирается съязвить, чтобы продолжить диалог, но застывает, потому что холодные пальцы Джимин обжигают её разгорячённую кожу. Она всего лишь поправляет хват, сосредоточенно шепча последовательность действия, но у Минджон всё равно предательски перехватывает дыхание. Осторожные касания лишают её способности говорить, что Джимин лишь веселит. В «Hawk's Eye» она чувствует себя главной.       — Про спуск я тебе говорила ещё в первый раз. Из твоих ошибок помню лишь то, что ты смотришь почему-то на мишени, а не на белую точку на мушке. А ещё стреляй на выдохе, не на вдохе, иначе ты сразу же начинаешь дрожать.       — Вау…       — Что ещё? — спрашивает Джимин более грубо, чем хотелось, потому что ожидает услышать очередную насмешку от Минджон.       — Да нет, я просто удивлялась твоей внимательности. Ты запомнила все мои ошибки. Даже те, которые я делала с мыслью «Тут я точно сделала всё правильно», — усмехается Минджон. — Теперь-то я могу стрелять?       Молча кивая, Джимин отходит в сторону, чтобы предоставить ей пространство.       Минджон делает выстрел на выдохе и нажимает на спуск плавно, как её и учили, но получает осечку. Конечно, внутри нет патрона — от Джимин стоило ожидать подставу и самой проверить патронник. Она бросается в Джимин оскорблёнными взглядами, мол, за что такие издевательства.       — Это был один из уроков Ю Джимин.       — Который я не просила!       Как бы говоря: «Тебя никто не спрашивал», Джимин разводит руками и мило посмеивается. Потом всё-таки даёт ей заряженный пистолет. И только из-за её смеха, от которого на сердце разливается тепло, Минджон прощает ей непрошенный урок.       Ощущая на себе тяжёлые взгляды Джимин, Минджон выкладывается на все сто процентов, несмотря на бешено бьющееся сердце, спёртое дыхание, напряжение в ногах и лёгкую дрожь в пальцах. Будто всё складывается так, чтобы она не преуспела, но выстрелы выходят на удивление меткими. Сначала она попадает в саму мишень, а потом постепенно движется к центру, пока не бывает десятку. И тогда тишина в тире нарушается не только звоном гильз, падающих на бетонный пол, а ещё и аплодисментами Джимин. На душе разливается приятное тепло, и Минджон мысленно переносит во времена жизни с «Raven Boys». Только сейчас можно не бояться, что её поймают.       — Что ж, ушло два дня на то, чтобы ты один раз попала в центр. Даже не знаю, радоваться или плакать.       — Это просто удача новичка, — хмыкает Минджон.       — Вообще-то дело в хорошем учителе, — самовлюблённо вскидывает брови Джимин, мол, ты что, сомневаешься во мне.       — Тогда в следующий раз ты меня не выгонишь из тира? Хотя бы из жалости к своему лучшему ученику.       — Не выгоню, но из жалости, — серьёзно отвечает Джимин, скрещивая руки на груди с видом знатока. — Как минимум потому, что ты стреляешь точнее, чем все мои немногочисленные посетители.       Минджон польщённо улыбается.       От предложения пострелять ещё она отказывается: её тело прошивает дрожью из-за того, что оно перестраивается на новый ритм. Джимин выводит Минджон из тира, и они оказываются на улице. Зелень повсюду радует глаз, а могущественные горы восхищают. Минджон старается дышать полной грудью, ценя каждый волшебный момент жизни, потому что они случаются слишком редко. Джимин закатывает рукава клетчатой фланелевой рубашки и садится на стул рядом с Минджон. Шелестом страниц книги нарушает тишину, добавляя в неё комфорта.       — Что читаешь? — наконец не выдерживает Минджон.       Джимин кивает головой в сторону обложки, на которой тёмными буквами выведено: «Норвежский лес» и «Харуки Мураками».       — Не понимаю, что все находят в этой книге.       — А ты пробовала её читать? Это моя любимая книга. Перечитываю её не в первый раз и каждый раз открываю для себя новые вещи.       Читать книги, будучи в бегах от уличной банды? Отличный способ времяпрепровождения.       — Я не люблю слишком популярные вещи: это же буквально тревожный звоночек о сомнительности вещи. А «Норвежский лес» я вижу у каждого второго, даже у нечитающих людей, — фыркает Минджон. — Тебе-то она почему нравится?       — Потому что я нахожу в ней себя. Книга о жизни и смерти, о поиске себя и неизбежных потерях и трудностях, — Джимин говорит едва слышно, почти что шепчет, раскрывая душу нараспашку. — Мне нравится мысль о том, что любовь может быть спасением даже в самые тёмные времена. Конечно, в пустынном городке таком, как Аппалачи, тяжело её найти, но… я стараюсь не терять надежду. Когда-нибудь любовь исцелит и меня.       Минджон замолкает, ощущая, как тишина накрывает её с головой, а мысли засасывают в водоворот хаотичности. Она никогда не думала о любви как об исцелении. В Детройте она сначала хотела просто выжить, а потом, когда она наловчилась в выживании, стала больше проводить время с людьми. Но её всегда тянуло к ним только на физическом уровне — она заранее очерчивала границу между ними и не допускала чрезмерной духовной интимномсти в отношениях. Она могла часто целоваться с Рюджин, согреваясь о тепло её тела в тёмные ночи.       Теперь Минджон сомневается, умеет ли она вообще любить.       Вдруг она бросает взгляд на Джимин, но меняет тему разговора.       — Каков шанс, что ты разрешишь мне переночевать у тебя, после того, как я оскорбила «Норвежский лес»?       — Мне надо подумать, — смеётся Джимин, но в душе уже знает, что согласится. Она всё ещё не может пройти мимо чужой боли. Эдакий извращенный способ спасти саму себя.

***

      Джимин каждый вечер разбирает диван для Минджон, а по утрам — собирает его, пока однажды не перестаёт делать. И обе понимают, что вместе ночевать в уютной, хоть и маленькой хижине Джимин становится для них привычкой. Минджон не знает, сколько времени прошло с её прибытия в Аппалачи, потому что специально перестаёт считать время. Ей так комфортнее — оставаться в неведении. Она слишком устаёт следить за всем, чтобы успешно избегать встречи с «Raven Boys». Её не ищут здесь, это точно.       С Джимин спокойно. Она не спрашивает ни о чём, и Минджон поступает так же в ответ. У них получается странный вид сожительства, из-за которого Минджон частенько становится неловко: она ведь ничего не делает, чтобы отплатить Джимин за проживание и дружелюбие (некоторое время Минджон даже порвалась устроиться на работу в местный паб, но её не приняли из-за недоверия). Сама Джимин тоже не поднимает разговоры об оплате проживания: ей достаточно знать, что она больше не одинока.       В конце концов Минджон привыкает и начинает бояться, что однажды тепло на сердце сменится щемящей болью. Ничего не бывает вечным. Но Джимин продолжает оставаться рядом. Потому что сама боится, что комфорт денется, снова ускользнёт от неё.       Джимин засыпает позднее Минджон, потому что при обратной ситуации она банально не может заснуть. Она часто наматывает круги по комнате, чтобы вымотать себя и завалиться спать с гудением в ногах, а не в голове. Минджон часто видит её с блокнотом в руках перед сном и после пробуждения, но не рискует узнать, что она там пишет. Скорее всего, это личное: или личный дневник, или записи снов, или планы на день, или дневник для терапии, или сборник стихов.       Не то чтобы Минджон может представить Джимин, пишущей стихи, романтичные и слезливые. Минджон в целом каждый раз удивляется, что Джимин может быть трогательной и чувственной. То же самое распространяется и на саму Минджон. Их странное сожительство учит их банальным, но таким сложным чувствам и ощущению комфорта, от которого сердце постоянно сжимается. Обе понимают, что они прикипели друг к другу, несмотря на то что неопределённость всё ещё сквозит между ними.       Они не говорят о прошлом.       Однажды Минджон сама заводит об этом диалог. Она застывает перед прикрытой дверью спальни Джимин, которая находится рядом с гостиной, в которой разложен диван для Минджон. В тишине хижины разносится глухой стук, и сердце застывает, пока Джимин наконец не открывает ей дверь. Она уже выглядит сонной, со взъерошенными волосами и в слегка помятой пижаме неприметного цвета. Между ними проносится холод от открытого окна.       — Что-то случилось? Или ты здесь, чтобы пожелать спокойной ночи? — на губах Джимин танцует слабая усмешка. — Прости, я не такая сентиментальная.       — Да нет, мне просто было интересно…       Минджон нервно перебирает пальцы, упрямо глядя на холодный пол, пока Джимин не заставляет её поднять голову звучным голосом.       — Интересно что?       — Почему ты никогда не спрашивала о моём прошлом? Очевидно же, что со мной что-то не так.       Джимин провожает Минджон хмурым, но заинтересованным взглядом и пропускает её внутрь. Специально закрывает окно, зная, что та не любит холод, хоть и может привыкнуть к нему. Минджон, даже не спрашивая разрешения, присаживается на край чужой постели и подтягивает к себе одеяло, чтобы накрыть им ноги. Джимин садится ближе к стене, облокачиваясь на неё и подкладывая к спине подушку. Они снова молчат, и на этот раз Минджон выворачивает от тишины. И от желания поделиться частичкой своей души с Джимин.       — Это был твой выбор. Не говорить.       — Но если я захочу? — Минджон поднимает ясный взгляд на Джимин.       — Это снова будет твоим выбором, — в голосе Джимин звучат тёплые, успокаивающие нотки, и этого оказывается достаточно, чтобы успокоить сердцебиение Минджон.       Минджон подтягивает колени к себе, ставя на них подбородок, и делает глубокий вдох. На языке крутятся фразы, отдающие горечью, а в голове витают мысли, перемешанные с воспоминаниями. Она начинает с самого начала просто потому, что так и ей, и Джимин будет легче понять суть разговора. Рассказывает о бедном детстве, об отсутствии друзей в школе и о Рюджин. Она катализатор всей суматохи в жизни Минджон.       — Я тогда прогуливала уроки и увидела её. Она была как та самая плохая девчонка из фильмов, — усмехается Минджон, пока её мысленно переносит в прошлое и её тело снова наполняется возбуждением и радостью от встречи. — У неё даже была татуировка, которая на самом деле была партаком, но Рюджин вела себя так, будто всё так и должно быть. Удивительный оптимизм.       Дальше всё складывалось плохо и одновременно неплохо. Минджон с матерью переехала ещё дальше от центра — в те места, где полиция не могла гарантировать жителям безопасности, потому что сама боялась. Ближе к старшей школе Минджон с лёгкой руки Рюджин прошла инициацию в «Raven Boys» и стала членом банды. Нельзя сказать, что сейчас она жалеет о своём решении. В конце концов оно сформировало нынешнюю Минджон. И позволило ей встретиться с Джимин.       — В банде меня и научили стрелять.       — Любители, — закатывает глаза Джимин, и это первый раз, когда она приходит к осуждению за весь рассказ Минджон. — Прости, продолжай.       — Я чувствовала себя чертовски свободной в те моменты, — шмыгает носом Минджон, руками обхватывая колени сильнее — чтобы вернуть себя к реальности раньше, чем на глазах проступят слёзы. — Уже после совершеннолетия моя мать умерла, и я была полностью предоставлена банде. Они помогали мне притуплять чувства, особенно Рюджин. С ней я впервые попробовала алкоголь и сигареты. С ней я впервые поцеловалась. Интересный опыт.       — Ты её любила? — Джимин вопросом нарушает монолог. — Не могу понять это по твоим словам.       И сейчас, и тогда Минджон всего лишь благодарна Рюджин за то, что она показала ей новый мир и напомнила, что было не так со старым. В какой-то момент она подарила Минджон смысл жизни, но спустя пройденные года он перестал её устраивать.       — Не думаю. Но многие считали, что да. Наверное, поэтому, когда Рюджин повязали за воровство денег банды, меня схватили вместе с ней.       В тот момент Минджон хотелось умереть на месте: она совсем не ожидала предательства от тех людей, которых считала родными. Она ведь даже не была настолько близка с Рюджин, чтобы через неё можно было воздействовать на воровку. Минджон пыталась спрашивать, что вообще было на уме у Рюджин, но та лишь беспечно, по-животному улыбалась. И Минджон поняла, что она никогда не вписывалась в этот мир.       — Она смеялась, когда ей ломали пальцы, а я… я хотела плакать. Впервые со смерти матери, и пусть она меня не особо любила. Она правда была мне родной, в отличие от людей, — глаза щиплет от подступающих слёз. — В конце концов воспоминания придали мне сил, и я сбежала. Подожгла склад с контрабандой, украла немного денег и пустилась в бега. Оставила Детройт позади, чтобы найти новую жизнь.       Джимин бросает осторожный взгляд на Минджон, будто она успела стать хрупкой фарфоровой куклой.       — Получилось?       — Пару месяцев назад меня всё ещё передёргивало при мысли о граффити ворона с ножом в клюве. Спала с ножом под подушкой. В тире я вздрагивала от каждого выстрела, потому что думала, что обязательно последуют ответные выстрелы. Ты не представляешь, как я устала чувствовать себя загнанным в угол зверьком.       — А потом?       — Потом… я встретила тебя, — искренние слова обжигают сердце. — Я никогда не встречала таких, как ты.       — Таких, как я, это каких? Я ничем не отличаюсь от твоих знакомых, Минджон. Я тоже боюсь спать по ночам, тоже борюсь за жизнь, только не с другими, а с самой собой. Чувство вины за то, что мой отец погиб на войне, а мать умерла от неизлечимой болезни, преследует меня каждый день. Я даже боюсь пойти на чёртову терапию, потому что боюсь, что меня сразу отправят к психиатру. Я встаю в пять утра, чтобы почистить оружие и пострелять в тире. Разве это нормальный способ справиться с навязчивыми мыслями? Я не лучший кандидат, чтобы стать для тебя домом. Я далеко не сейф-плейс.       — Но ты не прошла мимо моей боли.       Между ними наступает тишина. В ушах Минджон стоит беспрерывный звон выстрелов, который становится родным вместе с запахом пороха и сосновым дезинфектором, любимым Джимин. Она уже не может представить свою жизнь ни без «Hawk's Eye», ни без его владелицы. Неужели Джимин правда не видит, что Минджон разрывается от чувств, опознать которые она не может просто потому, что не уверена, что способна хоть что-то чувствовать? На выжженной пустоте вместо сердца расцветает умиротворение.       Спокойствие — вот, что значит для Минджон любовь.       Но убеждать любить себя Минджон не будет. Ей проще сбежать — сесть завтрашним утром на поезд и приехать в другое место назначения, начав ещё одну жизнь сначала. Она принимает во внимание слова Джимин и собирается вставать с постели, уже ставит ступни на холодный, не застеленный ковром пол, а потом вдруг чувствует обжигающую хватку на своём запястье. Пальцы Джимин всё ещё холодные, зато огоньки в её глазах — адски горячие.       — Джимин… — прикусывает нижнюю губу Минджон. На сердце и без того путаница, скатывающая её к краю пропасти.       — Прости. Я хочу, но… боюсь. Я умею быть рядом, но я слишком привыкла быть одной.       Джимин понижает голос до шёпота, всё ещё держа пальцы на запястье Минджон, и чувствует пульс. Джимин не нужно даже напрягаться, чтобы услышать прерывистое тяжёлое дыхание Минджон. А Минджон, в свою очередь, не нужно даже заглядывать в душу Джимин, чтобы увидеть её внутреннюю борьбу. В её светлых глазах легко прочесть: «Разве я заслуживаю её?», на которое Минджон с лёгкостью может ответить: «Да, ты заслуживаешь меня».       За всё плохое и хорошее в их жизнях они получают друг друга.       — Жизнь продожается, несмотря на все потери, Джимин.       Джимин шумно вздыхает, чуть кивая, и Минджон принимает это за зелёный свет. Она подаётся вперёд и нависает над Джимин, укрывая её своей тенью как тёплым покрывалом. Наконец касается пересохших губ в нежном аккуратном поцелуе, исследуя границы дозволенного. Она не спешит сразу заходить далеко, как с Рюджин. С Джимин она учится терпеливости и размеренности. Спокойствию. Минджон кладёт ладони на плечи Джимин, позволяя им расслабиться, как бы забирая её груз вместе с собой.       Минджон давно мечтает о том, чтобы поцеловать острую линию подбородка и россыпь веснушек около острых ключиц, но только с позволения Джимин. И Джимин ей наконец позволяет, растворяясь в чужой любви, которая с каждым новым действием становится родной. Атомные вздохи смешиваются со звуками природы за окном, а тепло их тел, сплетающихся вместе, разбавляет холод спальни.       Родным для Джимин становится тот человек, который не бросает её. Именно поэтому утром она обнаруживает Минджон на второй половине своей постели с «Норвежским лесом» Мураками в руках. И они обе понимают, что эту вечность проведут вместе в Аппалачах. Они больше не будут бояться, потому что уже нашли отражения своих душ друг в друге и обрели свой дом, для кого-то старый, для кого-то новый. Минджон больше не вздрагивает от выстрелов. Теперь она слышит в них особый ритм — стук сердца Джимин.       И тишина между ними им уже не страшна.