sympathy is a knife

      Сеул давно уснул, обманчиво мирно, но, тем не менее, крепко. Сержант Ким возвращается со своего дежурства за полночь, по пустым промозглым улицам, уставший не больше обычного физически, но совершенно опустошенный морально. До двери квартиры добирается во втором часу ночи. Старается открыть её, не производя шума, словно он сам преступник.       Дома буквально с первым вдохом становится легче, будто ему позволили снять бронежилет или он наконец выпутался из утяжелённого одеяла.       Дверь спальни не закрыта, и Хонджун видит, что в комнате горит нижний свет, поэтому он негромко спрашивает:       — Милый, ты спишь? — среди кромешной тишины его голос оглушителен.        — Задремал, но ты разбудил, что такое? — скрипуче отвечает Сонхва, и становится слышно, как он поднимается с кровати. — Тебе нужно что-то?       — Подойди ко мне, пожалуйста.        Совсем скоро он появляется в дверном проёме. Уже прелестно сонный: его волосы спутались, а веки успели немного опухнуть. Кутается в наспех наброшенный шерстяной кардиган: полы остывают к ночи. Толком не раскрыв глаза, становится напротив силуэта Хонджуна, едва заметного в темноте. Тот так и не включил свет, чтобы его не тревожить.       Будто обладающий ночным зрением, Хонджун ловко ловит его ладонь. Задерживает у своей щеки, зажимает между ней и своим плечом, крепко держа за запястье. Размеренно щекочет своим дыханием и царапает щетиной. Молчит и продолжает дышать, прикрыв глаза. Минуту, другую. Складывает пальцы Сонхва в кулак и устало подносит к губам, чтобы поцеловать фаланги. Отводит руку вниз и притягивает за талию к себе. Сонхва оторопело позволяет ему делать это, но то, каким обессиленным отчаянием он переполнен, заставляет насторожиться. Хонджун сжимает его крепче, утыкая лицо в немного колючую, но приятную ткань. Она пахнет домом.       — Ты чего? — бормочет Сонхва ему в затылок.       Тот молча ныряет лбом под кардиган, прижимаясь к груди.       — На работе что-то случилось?       — Я думаю, сегодня у меня было худшее дежурство в карьере, — куда-то под мышку сообщает он.       Сонхва резко отдёргивает его за плечи. Щёлкает выключателем и оглядывает с ног до головы: форма вроде та же, в которой он ушёл сегодня утром, следов борьбы, крови нет. Ему бы сообщили… верно?       — С тобой всё в порядке?        Хонджун оставляет фуражку на положенном ей месте и наконец-то снимает обувь. Его впалая грудь и понурые плечи заставляют Сонхва поджать губы.       — Меня не ранили. Нужно было как-то иначе это сформулировать, прости. Было сопротивление задержанию, но даже синяков не останется.        — В чём тогда дело?       — Сейчас расскажу, — ополаскивает руки и поэтому немного повышает голос.       — Голодный?        — Нет. Весь день кусок в горло не лезет.       — Да что случилось…       Вместо ответа Хонджун целует его. Устал зверски, даже губы уже не слишком его слушаются, как бы податлив ни был Сонхва в ответ. В этом совсем нет страсти, только уверение: то ли себя, то ли своего партнера. Напоминает самому себе, что его в жизни есть кто-то особенный, к кому он возвращается каждый день. Тот, для кого он старается сделать этот мир безопаснее. Пусть мир иногда и даёт отпор.        Сонхва начинает смутно догадываться, в чём дело, когда дрёма перестаёт владеть его разумом. Таким странно ласковым Хонджун возвращается после инцидентов с домашним насилием. Между альфами и омегами. Гадкие мурашки крючками цепляют его живот. По долгу службы Сонхва эмпатийный, но также дистанцированный и толстокожий. Для всех, кроме Хонджуна.       — Альфа рукоприкладствовал? Ты его завалил? — его голос становится звонче в попытке ободрить. Она оказывается удачной. Он хорошо знает, как вернуть ему дух: было много проб и ошибок.       — Если бы этим всё ограничилось, я бы привёз что-нибудь, чтобы это отметить.       Хонджун, не сдержав шумного выдоха, садится на диван, стараясь занять как можно меньше места. Сонхва располагается рядом, сложив ноги на бок, в его сторону. Рука Хонджуна тут же оказывается под его коленом и с силой подтягивает к себе.       — Ну… ты всё правильно понял, был ещё утром один вызов. Альфа разбушевался, угрожал так, что омега в полицию обратился. Боялся, что он его прикончит. Предупредил, что дома есть оружие. Когда приехал, омега заперся в комнате, а альфа уже всё начал вокруг потихоньку крушить — наверняка вонял гоном так, что все соседи-омеги на колени попадали. Даже забавно, что мне всё равно, — смотрит себе на руки, всё лежащие на коленях Сонхва, и хило улыбается, — он не казался ополоумевшим, в глазах вроде осталось что-то адекватное. Кол между ног не стоял, с такими ещё можно договориться. Ну я ему по стандарту: «руки за голову». Он стоит столбом и пырится на меня, ответил что-то вроде «заставь меня, коротышка».       Если бы Хонджун не слышал это по несколько раз за неделю, он бы, наверное, был огорчён. А так, у него тазер и пару шприцов наготове — оскорбления не пошатнут его уверенности в контроле над ситуацией.       — Я повторяю ему: «Вы задержаны, и неповиновение, как и попытки оказать сопротивление, будут расценены как нарушение закона». А тот даже не спрашивает причин задержания, представляешь? Всё про себя прекрасно знает. Выродок, — его голос поразительно монотонен, — не знаю, чем он думал, да и осталось ли, чем, но он полез в драку. Видимо, башню снесло от того, что им кто-то командовать пытается. Он был хорош, прямо-таки гора мясная, но видно, что какому-то позерству учился для пояса, а не на улицах дрался. От первого же удара в грудь отлетел. Цепляю на этого бычка браслеты и знаю, ерунда всё это, но у меня правда на затылке волосы встали.       Он делает паузу, прогоняя склизкое ощущение из грудины, которое давит на рёбра изнутри:       — Его омега на меня направил ствол.        Глаза Сонхва расширяются:       — На тебя? Омега?       — Да, — сглатывает и на мгновение поднимает взгляд, — и я подумал, что он сможет это сделать. Ради него.        Сонхва не желает слушать подробности того, как Хонджун мог пострадать. В квартире в него попали бы с любого расстояния.        — Отговорил?       — Да. Но слова… было страшно их подбирать. Очень. Я ведь тот ещё переговорщик, знаешь, — наклоняется ближе, чтобы поцеловать в макушку; волосы Сонхва пахучие и мягкие от шампуня, — мне повезло, что мы много о твоей практике разговариваем. Кто знает, может, это ты меня спас.       — Как бы то ни было, я рад, что у тебя получилось с ним договориться, — мягко не признаёт свой вклад Сонхва.       Хонджун отстраняется, чтобы перейти к, пожалуй, самой неприятной части. Он бы с радостью продолжил бубнить её в волосы Сонхва. Но на некоторую долю перед ним терапевт. Он не просил помощи напрямую, но они оба знают, что она ему нужна.       — Самое жуткое — это то, что было после, — очередной тяжёлый выдох, — он твердил, что был неправ. Только он. Заплакал, зарыдал даже, умолял не наказывать альфу. Уверял, что сам виноват, отреагировал чрезмерно, неправильно его понял. То, что он — плохой омега, раз подумал, что его альфа сможет ему навредить. В ноги бросаться начал. Это… как будто передо мной были не люди. Уже не люди.       Он замолкает, поджав губы. Взгляд бездумно бродит по мебели за спиной Сонхва. Тому приходится взять на себя ответственность, чтобы прогнать тишину:       — Потом без приключений? Дождался подкрепление?       — Угу. Насколько я успел разглядеть, он его не тронул. Просто сцену ревности закатил. Очень суровую. С угрозами и всё такое. Я слушал по дороге запись звонка, он орал через дверь, что запретил ему разговаривать с незнакомцами, и обещался наказать за непослушание. Я даже не понял, он его приревновал к оператору службы спасения или к кому-то ещё… Но, в любом случае, это безумие. А мальчик-омега… он был таким хорошим... совсем молоденький, не крупный, у него даже на запястьях кожа была нежная, как у младенца.       — Потечёт скоро, наверное, — с горьким цинизмом замечает Сонхва.       — Вряд ли мечтал провести течку в следственном изоляторе. Но теперь у него такая перспектива. У нас просторный участок, может, хотя бы огородят его от других.       — А с альфой… их разделят?        — Он помеченный. Если не даст показаний…       — Ох.        Теперь Сонхва понятно. Но Хонджун, пусто глядящий перед собой, произносит то, о чём у его парня хватило деликатности промолчать:       — Законом обязаны им устраивать свиданки, и за него уже некому будет вступиться. Там надзиратели слишком заняты тем, чтобы на них самих альфы не напрыгнули. Будут только рады выменять свою безопасность на молчание.        — Можешь выдвинуть обвинения?       — Уже. Но в нападении на сотрудника полиции и сопротивлении аресту. А другого я не видел. Да и он будет всё отрицать.       — Так нельзя…       — Знаю. Поэтому я… такой. Не должно было так всё закончиться. Он же смог дозвониться… что случилось потом…       — Понял, что ты заберёшь его. И испугался, что останется один. Сам сказал, меченый. И, может, уже одной ногой в течке. Там думать ясно становится нелегко. Если альфа был очень злым, то его вполне могло просто подавить феромонами.       Хонджун тяжело выдыхает и качает головой, слепо смотря перед собой.        — Ты ничего не мог сделать иначе.        — Я согласен. Но от этого не легче, — он поднимает голову, сильно сжав губы, и в следующий момент на его глазах проступает влага, — я правда успел подумать, что смогу его спасти...        Закрывает лицо руками.       — Он ведь ни в чём не виноват. Кого не спроси, все это поймут. Почему я ничем не смог помочь? Почему, когда я попытался помочь, я сделал только хуже?       — Иногда так бывает, Хонджун. Мы не всесильны. Есть вещи вне нашего контроля. Иди ко мне.        Он закутывает его собой. Его прекрасный, милый, добрый, всё ещё не огрубевший сердцем рыцарь в бронежилете. Гладит его по спине, которая иногда подёргивается. Спустя некоторое время, Хонджун продолжает. Его голос стал хриплым:       — Даже не знаю, что сказать прокурору. Настаивать на аффекте? Он останется один и вскроется. В тюрьме альфа от него живого места не оставит, если он на себе чужой запах принесёт. А если он его обрюхатит, чтобы их держали вместе…       — Принудительную терапию выбить не получится?        — Нет причин. Он пройдёт все оценки. Оба пройдут.       Сонхва снова молча выдыхает. Дело далеко за пределами его компетенций. В его кабинет приходят, когда осознают необходимость помощи. В идеале, обе стороны.       — Понимаешь?       — Да… чаю хочешь? Ты осип.       — Только если ты себе будешь чайник ставить. Иначе не надо. Пойдём спать, завтра не выходной.       — Хорошо. Я поставлю. Иди пока.       Сонхва греет похолодевшие ладони под мышками. Очень легко перестать видеть дальше своего носа, когда у тебя всё относительно хорошо. Им есть, что есть, они накопят на квартиру. С вопросами о детях и метках никто не пристаёт. Проблемы альфы и омег их не касаются, пусть они и проходят каждый день мимо десятков людей, которым высшим порядком назначено чуть ли не намертво вцепиться в кого-то противоположного пола. А потом они оба пытаются сделать их общий мир менее паршивым, каждый в своём офисе.        Они много раз обсуждали это, серьёзно и не очень, представляли, какими бы были их чувства, если бы они встретили друг друга, не будучи бетами. Как вместо того скромного костерка, который они бережно охраняли день ото дня, между ними пылал бы неукротимый лесной пожар, распалявшийся до вулканической активности, когда они сплетались бы в единое целое в гнезде.       Сонхва представить себе не мог, как они обошлись бы без уймы трудностей, сплотивших их, позволивших узнать друг друга до самых тёмных закутков души. Как практикующий психолог, он не мог себе представить, что было бы с ними, если бы за них говорили феромоны. А Хонджун, в свою очередь, не понимал, как можно было любить ещё сильнее, впустить в своё сердце ещё глубже. Он помнил каждый свой неловкий момент рядом с Сонхва, коих было немало. Они бы ничего не значили, если бы их истории суждено было закончиться меткой на шее. Что вообще имело бы значение, знай он, что никуда не денется?       Родись любой из них омегой, вероятность стать жертвой насилия любого рода подскакивала в стратосферу на пустом месте. Практически неизбежная травля сначала в образовательном учреждении, а затем на рабочем месте, если такое вообще найдётся. Не дай бог оказаться вне дома в течку, особенно если достался доминантный ген. Даже те альфы, кто с чистыми намерениями оказываются в гнезде, далеко не всегда сохраняют их, с появлением детей, к примеру. Рекламируемая гармония часто оказывается феромонным хаосом, подавляющим назревающие конфликты, не решая их. Но говорить об этом никому не было выгодно, и оттого тема стала табуированной. И именно поэтому в кабинете доктора Пака всегда будут клиенты, а в участке сержанта Кима — преступники.         Сонхва осторожно ступает по полу в толстых носках, стараясь не пролить налитый до краёв кипяток. Застаёт Хонджуна растянувшимся поверх одеяла прямо в форме. Он усмехается про себя, остановившись перед мирно сопящим парнем. Синий ему к лицу.        Отставляет кружки и треплет плечо Хонджуна:       — Переоденься, пожалуйста. Я помогу, — эта форма не должна коснуться простыни.       Его пальцы ловко петляют вокруг пуговиц, пока пальцы Хонджуна заняты пряжкой ремня. Ждавшая своего часа под подушкой пижама быстро занимает положенное ей место. Такая же, как у Сонхва, только другого цвета. Он выбрал их, на прошлый Белый день. Мягкие и тёплые, как их объятия. Уютные, как день, проведённый дома.       Сидя в кровати, Сонхва тихо сёрбает, пока травяной запах заполняет собой пространство спальни. На губах тает медовая сладость: добавил, чтобы они не проснулись отёкшими. Немного полежав на спине с закрытыми глазами, Хонджун поворачивается к нему:       — Не дашь мне никакого совета?        — Боюсь, это можно только пережить. Я буду рядом. Не закрывайся только.        — Это мы уже прошли, — поднимается на локтях, — спасибо за чай. Осталось найти в себе силы его выпить.        Они оба смущенно улыбаются, смотря каждый в свою кружку, будто они снова в университетской столовой. Взяв горячую чашку в одну руку, Хонджун протягивает свободную в сторону, требовательно раскрыв ладонь в по-детски непосредственном жесте. Сонхва опускает голову, улыбнувшись шире. Его длинные пальцы ещё нагреты чашкой и дарят Хонджуну немного инородного тепла.         Их счастье — иметь выбор. Каждый день. Даже если это тяжело. Даже если у этого нет никаких гарантий.