Разлитый чай

Вечерний свет, густой, словно растопленный мед, медленно стекал по стенам пустого класса, цепляясь за пылинки, которые кружились в воздухе, будто не решаясь опуститься на землю. Он окутывал фигуру Деку, склонившегося над разложенными перед ним бумагами, его пальцы — осторожные, привыкшие к аккуратности, но теперь движущиеся с едва заметной усталостью — перебирали листы, выравнивали их края, словно пытаясь привести в порядок не только их, но и что-то внутри себя. Школа давно опустела. Где-то вдалеке слышались редкие шаги уборщицы, скрип двери, голоса последних учеников, торопящихся домой. Но здесь, в этом кабинете, царила тишина, нарушаемая лишь мягким шорохом переворачиваемых страниц и тиканьем часов, отсчитывающих минуты, которые Деку не хотел замечать. Домой идти незачем. Мысль эта приходила к нему все чаще. Пустая квартира, холодный чайник, немытая кружка в раковине — все это ждало его, но не звало. Никто не спрашивал, когда он вернется. Никто не оставлял свет в прихожей. Никто не ждал. Поэтому он оставался. Проверял работы до ночи. Сидел допоздна, боясь, что если он выйдет за порог этого класса, то окажется в мире, где его существование никому не нужно. Он вздохнул, откинулся на спинку стула, позволив взгляду потеряться в золотистой дымке заката, лениво ползущей по потолку. Где-то за этим окном был город, люди, жизнь — но все это казалось таким далеким, точно мир за окном существовал отдельно, за стеклянной границей. Дверь распахнулась без предупреждения, ворвался сквозняк, закружил бумаги на столе, заставил Деку поднять голову — и там, в проеме, застыл Бакуго, его силуэт, резкий и надломленный, дышал тяжело, как будто он нес на плечах невидимый груз, который вот-вот раздавит его.  Они смотрели друг на друга через класс, через годы, через все, что когда-то разделяло их, и Деку видел — видел потрепанные края его костюма, сбившиеся пряди волос, запачканные сажей, темные круги под глазами, глухую ярость, застывшую в уголках губ.  Бакуго сделал шаг вперед, его сапоги глухо стукнули по полу, звук, знакомый до боли, и Деку встал, медленно, осторожно, боясь, что всё рассыплется от одного лишнего движения. Расстояние между ними сокращалось с каждым шагом, и Деку протянул руку, не для того чтобы остановить, а чтобы коснуться, чтобы убедиться, что это не мираж, не сон, что Бакуго здесь, настоящий, живой, несмотря на все, что пыталось его сломать.  Его пальцы дрогнули, когда коснулись ладони Бакуго, шершавой, иссеченной шрамами, горячей, как уголек, и Бакуго не отдернул руку, не зарычал, не оттолкнул — он просто стоял, и его дыхание, прерывистое и тяжелое, было единственным звуком в комнате.  Деку перевернул его ладонь, обнажив запястье, тонкую кожу, синие вены, свежий порез, еще не затянувшийся, и он наклонился, прижал губы к ране, к боли, к тому, что Бакуго никогда не показывал, никогда не признавал, и его собственное сердце билось так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь стены.  Бакуго вздрогнул, его пальцы сжались вокруг запястья Деку, не чтобы оттолкнуть, а чтобы держаться, чтобы не упасть, и Деку поднял глаза, встретил его взгляд, тот самый, яростный и беззащитный одновременно, и он прижал ладонь к его щеке, к той самой щеке, которую когда-то бил кулаками, а теперь касался так, стараясь не оставить ни следа, ни тени от прикосновения. Бакуго закрыл глаза, его ресницы, светлые и редкие, дрожали, и он наклонился вперед, лоб к лбу, дыхание к дыханию, и Деку почувствовал, как тот дрожит, как его тело, всегда такое сильное, сейчас едва держалось, и он обнял его, крепко, так крепко, желая вобрать в себя всю его боль, всю его ярость, все, что копилось годами.  Бакуго уткнулся лицом в его плечо, его руки сжали ткань куртки Деку, его дыхание было неровным, прерывистым. Деку медленно отстранился, но не отпустил — его пальцы скользнули вниз по руке Бакуго, остановились на запястье, где пульс все еще бешено стучал под кожей. Бакуго прижался лбом к его плечу, словно ища убежища в этом прикосновении. Его пальцы, еще минуту назад сжимавшие ткань куртки Деку с безумной силой, теперь лишь слабо цеплялись за складки материала, не решаясь ни отпустить, ни сжать сильнее. Дыхание его, еще недавно прерывистое и резкое, теперь выравнивалось, смешиваясь с дыханием Деку. Деку отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Его пальцы скользнули по руке Бакуго, нежно, как перышко, остановившись на запястье, где под тонкой кожей бешено стучал пульс. "Я..." - начал Бакуго, и голос его звучал непривычно тихо, почти беззвучно, - "так по тебе..." - губы дрогнули, - "скучал..." - и эти слова, такие простые, вырвались наконец, как весенний ручей из-под льда. Деку не успел ответить - губы Бакуго нашли его, но теперь это был не яростный захват, а нежный, почти вопросительный прикосновение. Деку ответил так же мягко, чувствуя, как дрожат губы Бакуго, как его ресницы трепещут, касаясь его щеки. "Я знаю," - прошептал Деку между поцелуями, - "я тоже, Каччан, я тоже..." Его пальцы нежно вплелись в пряди волос Бакуго, как будто боясь причинить боль, но и не в силах отпустить. Бакуго вздохнул глубоко, и этот звук был полон такого облегчения, будто он наконец-то смог выдохнуть то, что копилось годами. Его руки обвили Деку, не сжимая, а просто держа, как что-то бесконечно дорогое и хрупкое. После долгого, трепетного поцелуя Деку медленно отстранился — не резко, а как будто нехотя, оставляя между их губами расстояние в пару сантиметров, достаточно, чтобы говорить, но недостаточно, чтобы потерять тепло его дыхания. Его ресницы трепетали, когда он открыл глаза, и в них светилась та самая мягкая улыбка, что появлялась только для Бакуго — чуть кривая, по-детски искренняя, с едва заметными ямочками у уголков губ. Он не отпускал Бакуго полностью — его пальцы все еще нежно перебирали пряди у его виска, большой палец едва касался скулы, вытирая следы влаги (были ли это слезы или просто капельки пота — кто знал). — Подожди, — прошептал он, и его голос был тише скрипа парт, тише дыхания Бакуго. Он потянулся к столу, к рюкзаку, старому, потертому, тому самому, что носил еще на первом курсе. Медленно, будто совершая ритуал, достал термос — металлический, с выцветшей наклейкой "Плюс Ультра", сколотой по краям. Бакуго замер. — Ты... — его голос сорвался на хрип. — Ты до сих пор... Деку открутил крышку. Пахнуло горьким, крепким, тем самым чаем, что Бакуго пил годами, даже когда все вокруг морщились от его терпкости. — Всегда ношу с собой, — Деку налил в крышку, руки не дрожали, но в глазах стояло что-то хрупкое. — На случай... если ты зайдешь. Бакуго выхватил крышку, выпил залпом, не моргнув. Губы его искривились — слишком сладко. — Идиот, — прохрипел он, тыча пальцем в термос. — Ты добавил меда. Деку улыбнулся — по-детски, до ушей, так, как не улыбался никому, кроме него. — Потому что ты сейчас нуждаешься в сладком, — он провел большим пальцем по его скуле, стирая несуществующую грязь. — А не в очередной порции горечи. Бакуго зарычал, но термос не выпустил. Выпил еще. На этот раз медленнее. — Все равно отвратительно, — буркнул он, но пальцы его разжались, потянулись к Деку, зацепились за прядь его волос. — Как ты вообще это пьешь... — Привык, — Деку прикрыл глаза, когда пальцы Бакуго прошлись по его виску. — За десять лет можно привыкнуть ко всему. Тишина. Бакуго вдруг резко наклонился, прижал лоб к его плечу. — Черт возьми, — прошептал он в ткань куртки. — Черт возьми, Деку... Тот обнял его, прижал губы к макушке. — Я знаю, — ответил он. — Я знаю. И тогда Бакуго взорвался. Термос выскользнул из пальцев Деку, ударился о пол с глухим металлическим лязгом, крышка отлетела в сторону, и горячий чай хлынул золотисто-янтарной волной прямо на кипы бумаг — конспекты, планы уроков, домашние работы учеников, все, что он так тщательно проверял последние часы. Чернила тут же поплыли, буквы расплылись в коричневых разводах, но Деку даже не взглянул вниз. Потому что Бакуго уже впился в него. Не поцелуй — захват. Губы, зубы, язык — все сразу, без предупреждения, без прежней нежности пять минут назад. Деку ахнул, но не отстранился — напротив, его пальцы впились в блондинистые пряди Бакуго, притягивая его еще ближе, еще глубже. Он чувствовал, как тот дрожит — не от холода, нет, от чего-то более первобытного, от того, что столь долго копилось под кожей и теперь рвалось наружу. Стол скрипел под их весом, бумаги хрустели, превращаясь в мокрую кашу под локтем Деку, но ему было плевать. Плевать на беспорядок, на то, что кто-то может зайти, на все, кроме этого: Руки Бакуго, рвущие пуговицы его рубашки. — Ты... чертов... — Бакуго вырвал первую, вторая отлетела сама, третью он просто разорвал вместе с тканью, и Деку даже не попытался остановить. Вместо этого он выгнулся, когда грубые ладони скользнули по его животу, по ребрам, впились в кожу так, что завтра останутся синяки. Деку почувствовал, как его дыхание сбивается, когда Бакуго прижал его к столу всем весом, когда его бедро втиснулось между его ног, когда их тела слились в одном порыве, в одном безумии. Где-то на полу все еще капал чай. Бакуго оторвался, чтобы перевести дух — его губы блестели, глаза горели, а в груди бешено стучало сердце. — Десять лет, — прохрипел он, и это звучало как обвинение, как клятва, как что-то невыносимо огромное. — Десять чертовых лет, и ты... ты... Деку не дал ему договорить — потянул за воротник, снова прижал к себе, впился губами в его нижнюю губу, кусая, жаждая, живя. Где-то далеко падал карандаш. Бакуго оторвался на секунду — его губы блестели, дыхание срывалось, глаза горели. — Черт, — прошептал он хрипло, и это не было руганью, это было признанием, молитвой, — черт, черт, черт... Его пальцы дрожали, когда рвали пуговицы рубашки Деку, когда скользили по его груди, когда задерживались на шрамах — новых, старых, всех, что он не видел, пока был в отъезде. Деку выдохнул его имя, когда Бакуго приник губами к его шее, когда задержался на том месте под ухом, от которого у Деку темнело в глазах, когда его зубы скользнули по ключице, оставляя влажный след. Бакуго не говорил ничего больше — только шептал между поцелуями, между укусами, между прикосновениями: — Так долго... так чертовски долго... Губы Бакуго обожгли его кожу этим шёпотом, когда пальцы героя внезапно сменили яростный захват на дрожащее касание. Деку почувствовал, как что-то влажное и горячее скатилось по его щеке - не пот, слишком солёное, слишком откровенное. Он открыл глаза и увидел: По резким, знакомым до боли скулам Бакуго, по подбородку, который всегда так горделиво поднимался вверх, стекала единственная слеза. Она блестела в последних лучах заката, словно жидкое золото, и Деку вдруг осознал - он никогда не видел Каччана плачущим. Даже тогда. Даже в самые страшные моменты. "Черт..." - снова вырвалось у Бакуго, но голос его больше не грохотал, не рвал тишину. Он треснул, как тонкий лёд под ногами, сломался на середине слова, оставив в воздухе лишь тёплый, дрожащий выдох. Деку притянул его ближе, не целуя - просто позволил тому спрятать лицо в изгибе своей шеи, где пульс бился так часто, что, казалось, его можно услышать даже сквозь стены. Пальцы Бакуго вцепились в его спину, ногти впились в кожу сквозь ткань, но теперь это не было больно. Теперь это было... Искренне. Он гладил его по волосам, по задней части шеи, где пряди слипались от пота, шептал бессвязные слова утешения, обещания, признания - всё сразу и ничего конкретного. Бакуго не отвечал, но его дыхание постепенно выравнивалось, а пальцы разжимали свою хватку, будто наконец-то осознав: Держаться можно и не так отчаянно. Термос лежал на боку, последние капли чая давно впитались в бумаги, превратив месяцы кропотливой работы в бесформенную мокрую массу. Но Деку, впервые за долгие годы, не думал о порядке. Не думал о том, что кто-то может войти. Не думал ни о чём, кроме тёплого веса другого человека в своих руках и тихого, едва слышного: "Изуку..." Имя сорвалось с губ Бакуго, как последний камень с обрыва – неудержимо, необратимо, с той самой интонацией, которую Деку не слышал десять долгих лет. Не "Деку", не "Сопляк", не "Тряпка" – именно "Изуку", настоящее, детское, то самое, каким Каччан называл его только в самые важные моменты их жизни. Губы Бакуго дрожали, когда он снова прижался ко лбу Деку, и теперь уже невозможно было понять, чьи слезы солонят их кожу – может, его собственные, а может, те, что наконец вырвались из-под век Каччана, пробив плотину многолетнего молчания. Он не договорил. Не смог. Вместо слов его пальцы впились в плечи Деку, не царапая, не оставляя синяков – просто держась, как держится утопающий за последнюю доску спасения. Деку почувствовал, как под своими ладонями, скользящими по спине Бакуго, вздрагивают мышцы, как учащенно бьется сердце за грубой тканью костюма, как прерывисто поднимается и опускается его грудная клетка. Термос лежал на боку, последние капли чая давно впитались в бумаги, превратив месяцы кропотливой работы в бесформенную мокрую массу. Но Деку, впервые за долгие годы, не думал о порядке. Не думал о том, что кто-то может войти. Не думал ни о чем, кроме теплого веса другого человека в своих руках. За окном окончательно село солнце, окрасив стены класса в синеватые сумерки. Тени удлинялись, сливаясь в причудливые узоры на полу, где всё ещё лежал забытый термос, а чайные лужицы медленно высыхали на испорченных бумагах. Но в этом постепенно темнеющем пространстве, среди хаоса раскиданных листов и опрокинутых предметов, они существовали теперь как единое целое — два тела, сплетённые в объятиях, два сердца, наконец нашедшие синхронный ритм. Деку прикрыл глаза, чувствуя, как дыхание Бакуго становится ровнее, горячее, живее у него на шее. Как его пальцы, ещё минуту назад впивающиеся в спину словно когти, теперь лишь лениво перебирают пряди его волос. Как напряжение последних лет медленно уходит, уступая место чему-то новому — хрупкому, нежному, такому долгожданному. Они не говорили ни о прошлом, ни о будущем. Не было нужды. Здесь, в этом тихом уголке мира, где время словно остановилось, существовало только настоящее — тёплое, реальное, осязаемое. Бакуго первым нарушил тишину, прошептав что-то в его кожу — может быть, имя, может быть, клятву, а может, просто благодарность. Деку не расслышал, но понял. Ответил тем же — лёгким сжатием рук, губами в его волосах, безмолвным обещанием, которое не нужно было озвучивать. За окном зажглись первые фонари, бросая золотистые блики на их спутанные силуэты. Где-то в школе хлопнула дверь, зазвенел сигнал тревоги, застучали чьи-то шаги. Но ничто уже не могло разорвать этот момент — слишком крепко они держались друг за друга, слишком долго ждали этой встречи. Настоящие. Живые. Вместе.