Когда кончается август.

СССР. лето, 1964 год.

Лето в разгаре. Солнце высоко в небе, и горячий воздух дрожит над асфальтом, война осталась в прошлом – её уже почти не вспоминают. Город живёт своей жизнью, полной труда, радости и больших надежд. На улицах чисто, дома свежевыкрашены, а вместо руин выросли новые кварталы. В витринах магазинов появились яркие упаковки конфет, ситцевые платья, книги и игрушки, а на прилавках можно найти свежий хлеб, сгущённое молоко, печенье. Очереди всё ещё есть, но люди стоят в них спокойно, разговаривая о погоде, кино и новостях. На площади возле Дома культуры пионеры играют в прятки и лапту. Девочки с бантами в косичках прыгают через скакалку, мальчишки с азартом гоняют мяч. У кого-то в руках жестяной коробок с марками, у кого-то – самодельная рогатка. В парке пахнет свежескошенной травой и мороженым. На скамейках сидят пожилые люди: кто-то читает газету «Правда», кто-то задумчиво слушает патефон. Вдалеке играет духовой оркестр – звучат советские марши и вальсы. Иван разгуливал по парку, чувствуя, как лёгкий летний ветер играет с его чёрными волосами, растрёпывая их ещё сильнее с каждым шагом. Он попытался пригладить их рукой, но бесполезно – вихры жили своей жизнью. В одной руке он держал авоську, набитую овощами, которые удалось достать в ближайшем магазине. Не так он, конечно, представлял свои студенческие годы. В его мечтах всё было иначе: шумные компании, споры о литературе до рассвета, романтические прогулки по ночной Москве. А вместо этого – длинные очереди за картошкой, пара дырявых ботинок и вечная борьба с конспектами, но ничего, это только начало. Парень отчаянно верил, что впереди его ждёт настоящее студенческое приключение – со всеми мечтами, надеждами и открытиями. Дойдя до своего дома и привычно кивая соседкам-бабушкам, которые, как всегда, сидели у подъезда, обсуждая последние новости двора. — Опять без панамы, Иван! Солнце голову напечёт — укоризненно покачала головой бабушка, а он только усмехнулся и махнул рукой. — Да какое тут солнце, вечер же уже, баб Зин! Поднявшись по лестнице и открыв дверь своей крохотной квартирки, Иван первым делом скинул сандалии и босыми ногами шагнул на прохладный деревянный пол. Едва он переступил порог, как к нему тут же подскочил Рыжик — пушистый, круглый и до невозможности довольный. — Привет, разбойник, — устало пробормотал Иван, пропуская кота вперёд. « Рыжик » потёрся о его ногу, возмущённо мяукнув и явно был недоволен тем, что хозяин задержался, и требовал от него ужин. — Ладно-ладно, сейчас накормлю, — вздохнул Иван, проходя на кухню. Он поставил авоську с овощами на стол и выглянул в окно. Во дворе дети всё ещё бегали по траве, громко перекрикиваясь, где-то вдалеке слышался заливистый смех, а в соседнем доме кто-то тихонько играл на гитаре. Конечно, жил один в небольшой квартире, доставшейся ему от бабушки. Старенькая, с потрескавшейся штукатуркой и скрипучими половицами, но по-своему уютная. Здесь всё было знакомым: потёртая обивка кресла у окна, старые часы, мерно отстукивающие секунды, и лёгкий запах дерева, пропитавший стены. Он вырос здесь, бегал босиком по полу, пока бабушка не одёргивала его, жил, когда она ещё была жива, и знал всех соседей с детства. Напротив его квартиры когда-то жила семья Луки. Его было невозможно не заметить — мальчишка с золотыми кудрями, которые в солнечном свете казались сотканными из тончайших нитей, с кожей такой белоснежной, что она казалась почти прозрачной, и удивительными светло-жёлтыми глазами, напоминающими мёд в лучах закатного солнца. Он был красив как из старинных картин — с тонкими чертами лица и узнаваемой, чуть насмешливой улыбкой, а родители его были глубоко верующими христианами, и имя ему выбрали с особым смыслом. Так и дружили они — день за днём, год за годом. Но со временем Лука с семьёй переехал в родной Киев. Их квартира осталась у родственников, которых Иван уже не знал так хорошо. Но блондин не исчез бесследно. Он всё ещё приезжал в Москву — гулять по знакомым улицам, видеть город, в котором вырос, и, конечно, навестить Ивана. Оставаясь всё таким же язвительным, слегка насмешливым, на это парень только закатывал глаза, терпел его колкости и встречал, как всегда — будто тот никуда и не уезжал.

* * *

Иван наложил Рыжику еду в стеклянную чашку — обрезки колбасы с остатками супа, а рядом поставил такую же миску со свежей водой. Кот же довольно замурчал, обнюхал угощение и тут же принялся есть, опустив усы в тарелку. Парень смотрел на него пару секунд, а потом вздохнул, поднялся и начал убирать со стола лишнюю посуду. Бросил случайный взгляд на полку — и вдруг застыл. Там, среди старых книг, сувениров и прочих мелочей, лежал календарь. Его листки уже давно не переворачивали, но сквозь пыльное стекло красовалась чёткая дата: 3 июня, 1964 г. 3 июня. . . Лука приезжает. Каждое лето, начиная с того времени, как они оба стали официально взрослыми, он приезжал в Москву 3 июня и оставался до 30 августа. Не такой уж и маленький срок, но за это время успевали увидеться, поболтать, прогуляться по городу, вспомнить детство. . Но прошлым летом. . . не приехал. В письме объяснил, что из-за завала на учёбе пришлось остаться в Киеве и сдать все долги. Тем не менее, в конце письма Лука всё равно пообещал: «В следующем году, клянусь матушкой своей, приеду». Тот потёр глаза, зевнул и уже собирался нацепить тапки, выбежать на улицу и постучаться в соседнюю дверь, но тут Рыжик резко замяукал. Кот ловко запрыгнул на кухонные тумбочки, прошёлся, помахивая недовольно хвостом, и остановился у чугунной раковины, в которой громоздилась гора немытой посуды. — Ты прав, Рыжик. . . Сейчас, — буркнул он, закатывая рукава. Кухня была небольшая, типичная для советских квартир. Низкий потолок, облупившаяся краска на стенах, плитка, пожелтевшая от времени, и старый кухонный гарнитур, который ещё его бабушка называла «новым», когда только купила. Плита старая, газовая, с побежавшей эмалью и закопчёнными конфорками, которые периодически приходилось зажигать спичками, потому что автоматический поджиг давно не работал. На ней стоял пузатый чайник с потрёпанной краской, а рядом — алюминиевая кастрюля, в которой Иван варил суп, когда у него было время и настроение готовить. На подоконнике в жестяной банке из-под кофе росла какая-то зелень — может, укроп, может, лук, он уже и сам не помнил, что посадил. Бабушка всегда держала тут герань, но парню цветы казались лишними, так что теперь здесь стояли только эти несчастные ростки, которые он периодически забывал поливать. Раковина, как и во многих других кухнях, была глубокая, чугунная, с облупившейся эмалью. В ней громоздилась посуда: тарелки с засохшими остатками еды, ложки, вилки, несколько кружек с тёмными разводами от чая. Иван поморщился — отмывать всё это не хотелось, но откладывать было уже некуда. Он включил воду, зашипела труба, рывками полилась тонкая струя. Иван провёл рукой по затылку, раздумывая, с чего начать, а Рыжик тем временем удобно устроился на краю стола и наблюдал за ним, будто контролируя процесс. — Вот же ты надзиратель, — усмехнулся Иван и потянулся за губкой. Лука, конечно, приезжает. Но не прямо сейчас. А посуда — вот она, никуда не денется, если ее не помыть. Поэтому, быстро расправившись с ней, Иван отжал губку, положил её на край раковины и вздохнул спокойно. С кухонного стола за ним внимательно наблюдал Рыжик, лениво перебирая лапами, будто оценивая старания хозяина. — Ну, доволен? — пробормотал парниша, проводя ладонью по пушистой спине кота. Рыжик замурчал, прищурился и довольно мотнул хвостом, как будто соглашаясь. Получив одобрение от своего питомца, он быстро вытер руки о старое кухонное полотенце, брошенное на спинку стула, и, не мешкая, направился к выходу. Слава богу, Иван всё ещё был в уличной одежде — рубашка чуть помялась, волосы растрепались, но ему было всё равно. Сейчас это не имело значения. Выбежал в коридор, и наспех нацепил тапки, чувствуя, как внутри поднимается какое-то странное волнение. Сердце билось чуть быстрее, чем обычно, а в груди было непонятное ощущение. . . нетерпения? Беспокойства? Он не мог понять точно, но остановившись перед соседской дверью, тот провёл рукой по волосам, будто пытаясь привести их в порядок, но это мало помогло. Взял себя в руки, глубоко вдохнул и, сжав кулак, постучал. Раз, два, три. За дверью послышался лёгкий шум. Секунда-другая — и приглушённые шаги приблизились к входу. Щёлкнул замок, повернулась ручка, и дверь медленно открылась. На пороге стояла женщина средних лет, племянница матери Луки. Парень видел её всего несколько раз — вежливая, сдержанная, всегда немного усталая. Её светлые волосы были собраны в нетугой узел, а на переносице красовались тонкие очки. Она посмотрела на него с лёгким удивлением. — Здравствуйте, — выдохнул брюнет, чувствуя, как пересохло в горле. — Лука не приезжал? Женщина чуть нахмурилась, словно пытаясь вспомнить, о ком речь, потом качнула головой. — Нет, разве он сегодня должен был явится? — Понял. . . Ладно, спасибо, — Парень сжав свои губы, слегка кивнул и отвел взгляд. Женщина на пороге чуть прищурилась, будто хотела что-то добавить, но передумала. Вместо этого просто кивнула в ответ, а потом медленно закрыла дверь. Послышался негромкий щелчок замка. Иван остался стоять в коридоре, глядя на облупившуюся краску двери. Секунду, две, три. . . Он слушал, не раздастся ли за ней ещё какой-то звук, не распахнется ли она снова, но там было тихо. Лука не приезжал. А должен был. Что-то в груди неприятно сжалось. Тяжело выдохнув и, словно во сне, повернувшись, он направился вниз по лестнице. Спускаясь, провёл рукой по холодным металлическим перилам — привычное движение, за годы до блеска отполировавшее этот кусок трубы. Почтовые ящики находились у самого выхода, в углу возле входной двери. Днём сюда пробивался солнечный свет, проходя сквозь мутное стекло подъездного окна, но сейчас солнце уже опустилось ниже домов, и в углу царил полумрак. Только жёлтые отблески лампочки под потолком лениво скользили по металлическим поверхностям. Ящики были сравнительно новые, установленные всего пару лет назад. Аккуратные, металлические, выкрашенные в тускло-голубой цвет. В первый год они выглядели идеально — ровные дверцы, чёткие цифры, гладкие поверхности. Но время не пощадило и их. Теперь краска местами облупилась, на железе появились царапины и следы грязных пальцев, а у некоторых жильцов цифры на номерах начали стираться, и люди дорисовывали их сами, кто чем мог — ручкой, маркером, а кто-то и вовсе ножом нацарапал. Один из ящиков был приоткрыт — кто-то не до конца закрыл его, и теперь из темноты выглядывал уголок сложенной газеты. Иван нашёл свой — третий слева. Он знал его на ощупь, сколько раз за эти годы открывал. . . Достав ключ, провёл пальцем по холодному металлу и вставил его в замочную скважину. Провернул, затаив дыхание, и медленно открыл дверцу. Внутри — пустота. Никакого конверта с почерком Луки. Ни писем, ни открыток, ни даже ненужных коммунальных извещений, которые иногда пихали туда работники ЖЭКа. Парень задержал дыхание и ещё раз заглянул внутрь, как будто письмо могло внезапно появиться, если просто посмотреть внимательнее, но чуда не случилось. Вздохнув, он снял руку с дверцы, захлопнул её, проверяя, чтобы та плотно закрылась, и повертел ключ в пальцах, потом не спеша убрал его в карман. В подъезде стояла тишина, нарушаемая только редкими звуками — где-то на лестничной площадке хлопнула входная дверь, вдалеке слышалось шарканье ног. В окно проникал уличный гомон — детские голоса, лай собаки, чей-то приглушённый разговор. Иван медленно поднялся по лестнице обратно. В подъезде уже сгущались сумерки — солнце окончательно скрылось за крышами домов, оставив за собой лишь тёплый отблеск на стеклах. Подойдя к своей двери, вдруг понял, что так и не закрыл её на ключ. В спешке, надеясь увидеть своего друга, он просто захлопнул её, но не повернул замок. Теперь дверь лишь слегка приоткрывалась от лёгкого сквозняка, вздрагивая, когда с улицы доносился порыв ветра. Тот толкнул её ладонью, и та беззвучно отворилась. В темноте коридора еле виднелась знакомая обстановка: старая этажерка у стены, на которой ещё с бабушкиных времён хранились какие-то бумаги, потёртая вешалка с висевшей на ней лёгкой курткой, а рядом — его ботинки, оставленные у порога. Он вошёл, машинально скинув тапочки, и закрыл дверь, теперь уж точно провернув ключ. Рыжик, будто только и ждавший его возвращения, метнулся к ногам, мягко ткнулся лбом в голень и вопросительно замурлыкал. — Да, дома уже, — пробормотал парень и направляясь в гостиную. Старые половицы тихонько поскрипывали под ногами. Комната встретила его привычной полутьмой — включать свет не хотелось. За окном уже не было золотого заката, только глубокая синева вечернего неба, размыто ложившаяся тенями на стены с выцветшими обоями. Иван же устало опустился на диван, наклонился вперёд и потер лицо ладонями, тяжело выдыхая. — Ну и чего я ожидал, Рыжик? Голос его звучал глухо, устало, а кот, устроившийся рядом, внимательно смотрел на него, будто ждал продолжения. — У него, наверное, уже своя жизнь. . . Может, и жена даже, хотя в письмах о ней ни слова, — Слабо усмехнувшись, опустил руки и покачал головой. Кот только фыркнул, затем лениво потянулся и ткнулся носом в его плечо. Будто напоминая: «Хватит думать, тебе ведь уже нечего менять». Иван молча провёл рукой по затылку и посмотрел в окно. Где-то вдалеке, за домами, в ночном воздухе мягко дрожали огоньки далёких окон. Люди ужинали, разговаривали, смеялись. Жили. А он сидел в темноте своей квартиры, слушая дыхание кота и тихое тиканье часов на стене. Так и сидел, уставившись в окно, но взгляд его ничего не ловил. Темнота постепенно сгущалась, растекаясь по двору густыми тенями. Лишь редкие окна светились в соседних домах — чужие, далёкие жизни, в которых кипели свои заботы и разговоры. У кого-то, наверное, звучал радиоприёмник, кто-то ужинал за кухонным столом, а кто-то, возможно, прямо сейчас ждал письма от друга и разочарованно закрывал пустой почтовый ящик. Рядом, свернувшись клубком, лежал кот. Тепло его боков чувствовалось даже через ткань брюк, шерсть слегка подрагивала в такт ровному дыханию. Кот не спал, только прикрыл глаза, изредка вздрагивая ухом, будто тоже что-то ожидал, но в комнате стояла тишина, лишь старые настенные часы отстукивали секунды, как отбивая какой-то невидимый ритм времени. Лука не приехал. Опять. Глубоко вздохнув, он провёл рукой по лицу и откинулся на спинку дивана. Конечно, он понимал, что так бывает. Жизнь идёт вперёд, меняется, у людей появляются новые заботы, обязательства, возможно, у Луки теперь другая жизнь — учеба, работа, семья. . . А может, просто забыл. Не со зла, а между делом. Бывает ведь такое: думаешь, что напишешь завтра, а потом день за днём откладываешь, и вот уже проходит год. Легче от этих мыслей, конечно, не становилось. Иван прикрыл глаза, устало запрокидывая голову. Тело наливалось тяжестью, будто кто-то сверху аккуратно придавливал его ладонью, не давая пошевелиться. Ещё немного — и он бы уснул прямо так, не раздеваясь, но тут. . . Стук. Глухой, едва различимый, но отчётливый в тишине квартиры. Он дёрнулся, словно кто-то вырвал его из дремоты. Рыжик, до этого свернувшийся клубком у него под боком, поднял голову, дёрнул ухом, но не пошевелился. Только желтоватые глаза его засияли в полумраке, внимательно следя за хозяином. Стук повторился. Теперь чуть громче, но всё ещё осторожно. Будто тот, кто стоит за дверью, не уверен, стоит ли тревожить этот вечер, прерывать тишину, вторгаться в чужую жизнь. Иван сидел, напрягшись, вглядываясь в темноту комнаты, пока сердце неровно колотилось в груди. Кто это? Поздно. Время, когда приличные люди давно разошлись по домам. Может, соседка что-то забыла? Или мальчишки снова бегают по подъезду, дразня взрослых Нет. . . Что-то внутри подсказывало — это не случайность. Медленно встал, словно боялся спугнуть самого себя, сглотнув вязкий ком в горле, провёл ладонями по лицу, смахивая остатки усталости. Стул зацепился за носок, скрипнул. Рыжик проводил хозяина внимательным взглядом, но вставать не стал — только зевнул широко, с ленцой. Иван уже подошёл к двери. Кончики пальцев коснулись дверной ручки, но он не торопился. Внутри всё сжалось в странном, неприятном предчувствии. Что он ожидал увидеть? Что-то хорошее или что-то плохое? Он не знал, но он знал, что должен открыть. Глубокий вдох. Один миг. Дверь медленно поползла в сторону, впуская из подъезда тёплый, наполненный запахом пыли и железа воздух. На пороге стоял Лука. Настоящий. Живой. Не призрак из прошлого, не отголосок детских воспоминаний, не образ, созданный тоской. Лука. На секунду у парнишки перехватило дыхание. Тот выглядел почти так же, каким остался в памяти, но что-то изменилось. Вытянулся, возмужал слегка. Кудри стали длиннее, выбивались из-под кепки, которую он неловко сдвинул на затылок, а его кожа всё такая же белая, но главное — глаза. Светло-жёлтые, почти янтарные, они смотрели прямо на Ивана. Тёплые, спокойные, с той самой ленивой хитринкой, за которую ему в детстве прощалось всё. Лука улыбнулся. Чуть устало, чуть виновато, будто тоже не верил, что вот он — здесь, стоит в дверях, живой, тёплый, настоящий. — Здравствуй, Вань. Он все еще молчал, моргнул. Потом ещё раз, а где-то в груди что-то скрутило, как натянутый узел. Не мог пошевелиться, будто между ними натянулась невидимая нить, дрожащая от напряжения. Блондин же стоял на пороге — знакомый и незнакомый одновременно. Его лицо было тем же, что в памяти, но словно чуть изменилось: черты стали резче, взгляд глубже, а улыбка уже не такая беззаботная, как прежде. Воздух в подъезде был спертым, пропитанным запахом пыли, железа и тёплого дерева. Снизу, от входной двери, доносились приглушённые шаги, хлопки чужих дверей, обрывки голосов. Где-то кто-то звал ребёнка домой, в соседней квартире закричал младенец. Жизнь шла своим чередом, а Иван же стоял в этом зыбком моменте, не в силах поверить, что перед ним стоит он. Этот «он» чуть наклонил голову, будто собираясь что-то сказать, но промолчал. С шумом выдохнув, ощущая, как напряжение потихоньку отпускает его плечи. Брюнет шагнул в сторону, освобождая проход. — Заходи. Тот на секунду задержался, оглянулся через плечо, будто проверяя, что за ним никто не наблюдает, а потом сделал шаг вперёд. — А то я уже подумал, что так и будем молча пялиться друг на друга, — усмехнулся он, проходя в прихожую. Иван закрыл дверь, провернул замок, а когда обернулся, увидел, как Лука стягивает кепку, встряхивая кудри. Свет из коридора выхватывал из его волос золотистые блики, делая их ещё светлее, почти сияющими. — У тебя тут всё так же, даже запах тот же — Ты просто давно не был Запах. . . Да, наверное, тут и правда пахло так же, как в детстве: старым деревом, книжной пылью и чем-то тёплым, домашним. Слова же давались с трудом. Внутри у него всё клокотало, но выражать это вслух казалось неправильным. Лука, напротив, чувствовал себя вполне уверенно. Он скинул сумку у стены, растянулся в полный рост, потянулся так, что затрещали суставы. В этот момент Рыжик, который до сих пор наблюдал за гостем со своего места, соизволил подняться. Он неспешно спрыгнул с дивана, потянулся, лениво прошёл вперёд, мягко ступая по полу. Блондин присел на корточки, протянув руку, а кот замер, тщательно обнюхал его пальцы, будто проверяя, не чужой ли перед ним человек, а потом, удовлетворённый, ткнулся носом в ладонь. — А вот ты совсем не изменился, — пробормотал Лука, медленно поглаживая Рыжика за ухом, который уже довольно заурчал. Иван наблюдал за этой сценой, ощущая, как внутри что-то тёплое медленно растекается по груди. — Ты, наверное, голодный? — Если ты готовишь так же, как раньше, то страшно представить, чем ты меня накормишь.

* * *

Парень стоял у плиты, помешивая ложкой пельмени в старой эмалированной кастрюле. Вода побулькивала, пока запах муки с варёным тестом заполнил всю кухню, смешиваясь с лёгким ароматом чая, который остывал в стеклянном стакане с подстаканником на столе. Другой же сидел на диване, закинув ногу на ногу, а на коленях у него примостился Рыжик — мурлыкающий и явно довольный таким соседством. Лука лениво гладил кота, проводя пальцами по мягкой шерсти, и разглядывал знакомую обстановку, ища глазами что-то новое. — Ну. . . Как ты там? Как матушка? Иван, даже не оборачиваясь к собеседнику, слил воду в раковину, поднял крышку кастрюли, позволяя пару вырваться наружу. Голос у него был ровный, но в вопросе сквозило что-то ещё. Тот сразу уловил это и чуть повёл плечами, будто скидывая невидимую тяжесть. — Да. . . нормально всё, — ответил он, задумчиво глядя в окно. — Мать в порядке вроде. . . Я ж съехал от неё, особо не общаемся сейчас. Молча разложив пельмени по тарелкам, он не сразу поднял глаза, но когда посмотрел на блондина, заметил в его лице что-то странное — усталость, лёгкую отстранённость, будто тот вернулся не из поездки, а из далёкого, почти чужого места. Сел рядом, осторожно поставил тарелку перед собой и потянулся за ложкой. Пельмени ещё были горячими, пахли до ужаса лавровым листом. Напротив блондин так и сидел, откинувшись на спинку дивана. Рыжик, нагретый теплом его ладоней, спрыгнул на пол, потянулся, встряхнул хвостом и важно удалился на кухонные тумбочки, будто давая понять, что разговор теперь важнее кошачьего общества. Иван жевал медленно, изредка поглядывая на Луку. Вечерний свет скользил по его лицу, очерчивая скулы, освещая беспорядочные завитки волос. — Ты ж в Киеве живёшь. . . — наконец произнёс он, ставя ложку на край тарелки. — А как там вообще? Расскажешь что-то? Лука же на секунду отвёл взгляд в сторону, потом выдохнул и потеребил край скатерти пальцами. — А что рассказывать. . . Город как город, красивый, конечно. Погода мягче, чем в Москве. Брусчатка в центре, каштаны цветут — ты бы видел, как весной всё пахнет. . . Люди свои, хоть и говорят, что киевляне суровые. Но мне. . . — он замолчал, подбирая слова, — Мне он всё равно чужой. — А чего так? Парень покачал головой и усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Да кто его знает, Вань. . . Наверное, потому что я тут рос. — Ну. . . это да. . . Тут ты каждый угол знаешь. Соседи всё те же, лавочка во дворе всё та же. А там. . . — А там я чужой, — закончил за него Лука и усмехнулся. — Говор странный, привычки не такие. Ну, не прям чтобы совсем чужой, но всё равно не свой. Он подался вперёд, положил локти на стол и лукаво прищурился — Ты ж знаешь украинский, Вань? — Не особо. . . Понимаю чуть-чуть, когда ты с матерью на нём говорил, но сам не говорил никогда. — Так давай учи! — Лука хлопнул ладонью по столу, отчего Рыжик, дремавший неподалёку, недовольно фыркнул, а Иван же закатил глаза, но уголки губ дрогнули в улыбке. — Повторяй за мной добрий вечір. — Добрый вечер. — Не добрый, а добрий. Давай ещё раз. — Доб-рый. . . — Доб-рииий, — протянул Лука, от чего тот отчаянно вздохнул, потирая переносицу. — Добрий вечір. — Вот! А теперь як справи? — Это означает как дела? — Умный какой. Да, як справи. Он повторил, медленно, будто пробуя слова на вкус. Блондин же кивнул, довольно откинувшись на спинку после своих пару минут славы учителем. — Глядишь, ещё немного, и сможешь меня понимать без перевода. — Ну уж нет, — фыркнул Иван, поднимаясь с места и забирая свою пустую тарелку. — Если ты тут, говори по-человечески. — Тогда ты в Киев приедь и попробуй без украинского. Лука зевнул, прикрыв рот ладонью, и потянулся, вытягивая руки вверх до хруста в плечах. — Ну и накормили, напоили. . . можно и честь знать. Пойду я, Вань. Его голос звучал уже немного лениво, усталость сказывалась. Парень, который только что поставил свою тарелку в раковину, обернулся и, опершись на край стола, прищурился. — Уже? Лука провёл рукой по лицу, будто отгоняя сонливость, и одобрительно кивнул — Да поздно уже, а я с дороги, ноги не чувствуются уже. . . Завтра ещё полно времени будет, — пробормотал, неспешно поднявшись аккуратно сдвинул стул обратно под стол и окинул взглядом комнату, словно хотел запомнить её такой, какая она есть. он провел ладонью по выцветшей спинке дивана. — Эх. . . Всё тут на месте, даже запах тот же. Пальцы его скользнули по старой ткани, потрёпанной временем, но всё ещё крепкой. На губах появилась лёгкая улыбка — такая, какая бывает, когда находишь что-то давно забытое, но дорогое сердцу. Брюнет в свою очередь молча наблюдал за ним, затем хмыкнул, сложив руки на груди. — Время тут не торопится. Тот кивнул, задумчиво перебирая складки на диванной подушке, а потом, встрепенувшись, шагнул к двери. — Ну ладно, хозяин дома, я пошёл. Иван последовал за ним, прислонившись плечом к дверному косяку. Лука уже взялся за холодную ручку, но вдруг замер, будто что-то вспомнил, и повернулся. — Завтра на. . . — он осёкся, хмыкнул и поправился — Ну, прогуляемся? — Ты на что-то конкретное надеешься? — Да нет, просто. Привык я тут в первые дни пройтись, посмотреть, что изменилось. Парень задумчиво покачал головой, постукивая пальцами по косяку. — Ладно, пойдём. Утром зайдёшь за мной? — А то, только если не просплю. — У тебя же часы есть, — Иван кивнул на его запястье, где поблёскивал ремешок стареньких наручных часов. — Они-то есть, да вот с дисциплиной у меня всё ещё туго. Иван закатил глаза, но уголки губ все же предательски дрогнули в улыбке. Блондин же хлопнул его по плечу, задержав ладонь на секунду дольше, чем нужно, будто хотел что-то сказать, но передумал. — Спокойной ночи, Вань. — Давай. Дверь закрылась, мягко, без скрипа. В квартире снова стало тихо. Остался только лёгкий запах уличной пыли, да чего-то едва уловимо знакомого. Он постоял немного, прислушиваясь к удаляющимся шагам за дверью. Потом глубоко вздохнул, провёл рукой по затылку и неторопливо направился убирать со стола.

* * *

Утро наступило тихо, но оно всё равно вытянуло Ивана из сна. Где-то вдалеке на улице уже слышались первые звуки просыпающегося двора, точнее негромкий разговор соседей у подъезда, шарканье чьих-то тапок по асфальту, далёкий скрип велосипеда. В комнате же утро заявило о себе совсем иначе — шумным хозяйничаньем Рыжика. Кот носился по квартире, как ураган. Сначала с разгону влетел под стол, уронив стопку старых газет, потом заскочил на комод, зацепив лапой кисточку и сбросив её на пол. Кисточка с глухим звуком приземлилась на паркет, но Рыжика это не смутило. Он уже покорял новый рубеж — шкаф. Парень поморщился, но глаза так и не открыл. В голове ещё стоял сонный туман, а подушка под щекой казалась ужасно уютной. Он знал, что Рыжик не успокоится, пока не добьётся своего, но всё равно надеялся на чудо. Щелчок, глухой удар. . . Видимо, что-то новое полетело на пол. — Рыжик. . . — простонал Иван, зарываясь лицом в подушку, но кот был беспощаден. Мягкие лапы бесшумно приземлились на кровать, и через мгновение Рыжик уже уселся брюнету на спину, давя всей своей пушистой тушкой. Мяу. — Ну что тебе опять, зверь. . . Мяу, уже гораздо громче. Он вздохнул, наконец потянулся и нехотя приоткрыл глаза. В комнате было серовато — солнце ещё не успело заглянуть в окна, но за занавесками угадывался рассеянный утренний свет. На потолке лениво качалась тень от качнувшейся на сквозняке шторы. Сонно потирая лицо ладонями, Иван машинально кинул взгляд в сторону стола. Бумаги, книги, карандаши. . . И среди всего этого — незаконченная работа, которую он так и не доделал вчера. — Не смог я за ночь управиться, да, Рыжик? Кот, уже успокоенный, сидел на краю кровати и задумчиво облизывал лапу. Услышав голос хозяина, он приподнял голову и мяукнул — на этот раз спокойнее, словно признавая его правоту. — Конечно. . . зато ты-то управился, а мне теперь по хозяйству бегать. Рыжик прищурился, взмахнул хвостом, стряхивая с покрывала невидимые пылинки, и потянулся, выгибая спину. Тот снова вздохнул и наконец сел на кровати, потянувшись. Спина неприятно заныла после сна, ноги всё ещё ощущались ватными, но вставать было пора. Прохладный пол заставил его поёжиться, но и окончательно прогнал сонливость. Потянулся, разминая затёкшие за ночь мышцы, чувствуя, как в спине что-то неприятно щёлкнуло. Бардак, оставленный питомцем, бросался в глаза сразу. Газеты валялись комом возле стола, кисточка, испачканная в чернилах, сиротливо лежала у комода, а несколько карандашей каким-то образом оказались под кроватью. Кто-то явно веселился. — Ну и натворил ты дел, — пробормотал он, протирая лицо ладонями и глядя на кота. Рыжик, будто понимая, что речь идёт о нём, невозмутимо сел на краю кровати, скрестил лапки и зевнул, словно давая понять, что ничего такого не случилось. Иван только покачал головой и, ссутулившись, принялся за уборку. Газеты он собрал в аккуратную стопку и закинул на край стола, кисточку положил рядом с баночкой с чернилами. Заглянув под стол, отыскал пропавшие карандаши, но один из них был подозрительно влажным, будто его тщательно облизывали. Он нахмурился и посмотрел на кота. — Тебе ещё краски попробовать не хочется? — с укором бросил он, но Рыжик лишь невинно моргнул и вылизал лапу. Разобравшись с беспорядком, парень снова потянулся, разминая шею, и направился в ванную. Холодная вода, будто ледяными пальцами, пробежалась по его коже, смывая остатки сна. Он долго умывался, проводя мокрыми ладонями по лицу, задерживаясь на скулах и веках, а затем вытерся полотенцем и взглянул на своё отражение. Тёмные волосы, непослушно топорщившиеся в разные стороны, и немного опухший от сна взгляд. — Ну вот, теперь хоть человек. . . За дверью раздалось громкое, настойчивое и недовольное «мяу». — Да иду, иду! Выходя из ванной, кот, гордо вздёрнув хвост, прошёл перед ним, направляясь прямо на кухню. Иван только покачал головой. Уж кто-кто, а его кот умел добиваться своего. . . На кухне всё было по-старому. Стол, накрытый слегка выцветшей клеёнкой в клетку, старый буфет с чайным сервизом, который остался ещё от бабушки, и чугунная сковорода, висящая на стене. Здесь всегда пахло тёплым хлебом и чем-то домашним, родным. Кот уселся возле своей пустой миски и уставился на хозяина с лёгким укором, нетерпеливо дёргая кончиком хвоста. — Первым делом, конечно, ты, — вздохнул Иван, открывая банку с кормом. Едва в миске оказалась еда, кот тут же с жадностью принялся есть, урча от удовольствия. Брюнет же, оставив его наслаждаться завтраком, повернулся к плите. Достал хлеб, пару яиц из холодильника, масло. Решил пожарить гренки — быстро, просто, и к тому же от них сразу станет теплее, уютнее. Разбил яйца в глубокую миску, добавил немного молока, посолил и размешал вилкой. Как только первый кусок хлеба коснулся горячей сковороды, кухня наполнилась запахом жареного масла и румяного теста. Он стоял у плиты, лениво переворачивая гренки и раздумывая, планы на день. . . Лука обещал зайти утром. Значит, завтракать он будет не один. На кухне уже во всю стоял запах жареного хлеба с яичной корочкой, который ещё и напоминал о детстве — о тех утрах, когда бабушка готовила завтрак на старой плите, ставила еду на выцветшую клеёнку с вишнями, и звала: «Ва-анюш, иди кушать, остынет же!» Воспоминание мелькнуло и тут же растаяло, как пар от сковороды. Пока еда доготавливалась, налил себе крепкого чаю — чёрного, заваренного в старом эмалированном чайнике с треснутой ручкой. Рыжик уже доел свой завтрак и теперь, облизавшись, уселся на подоконнике, разглядывая улицу сквозь слегка запотевшее стекло. На дворе наступал мягкий, спокойный летний день: небо затянуто лёгкой дымкой, на ветках тополей колышутся серые серёжки, во дворе кто-то хлопнул ковёр, а из соседнего окна доносилась радиопередача — глуховатый голос читал новости. Иван присел за стол, откусил кусок горячей гренки и запил чаем. Чувство сонливости постепенно отступает И тут — тук-тук. Стук в дверь — уверенный, чуть нетерпеливый. Не как у почтальона, не как у соседа. Не встал сразу, он просто замер, с чашкой в руке, и медленно, очень медленно поднял глаза на дверь, а потом на часы. Без пяти девять. Точно, Лука. . . Он встал, оставив чашку, и пошёл в коридор. Половицы под босыми ногами скрипнули. Рыжик спрыгнул с подоконника и последовал за ним. На секунду Иван остановился у двери, поправил ворот рубашки — и открыл. На пороге, чуть растрёпанный, с теплом в глазах и лёгкой ухмылкой на губах, стоял Лука. В руках — смятый свёрток газеты. — Доброе утро, Вань. Я тут шёл мимо. . . Думал, как бы не пройти мимо такого запаха. . . — Заходи, пока горячее.

* * *

На кухне пахло гренками, сладким чаем и чем-то уютным, домашним. Лука уселся напротив, закинув ногу на ногу, расстегнув верхнюю пуговицу рубахи. Волосы у него были чуть влажные — видно, ополоснулся перед тем, как прийти. Иван поставил перед ним тарелку и пододвинул банку с малиновым вареньем, вытащенным из серванта. — Угощайся, это с бабушкиных запасов ещё осталось. — Слушай, — Лука, намазывая варенье на гренку, посмотрел на парня с лёгкой улыбкой — ты не представляешь, как я соскучился по настоящей еде. В общаге то баланда, то сами что сварим — картошку без соли или макароны, чтобы до получки дожить. . . — Ага, зато самостоятельный. — Самостоятельный и голодный, — с набитым ртом подтвердил Лука, кивая. — У тебя тут как в детстве. Уют, чай из настоящего заварника и этот чертов Рыжик, который смотрит на меня как на мебель. Кот действительно сидел в дверном проёме, словно сторож, и с недоверием наблюдал за гостем. После завтрака они быстро убрались на кухне — Иван мыл посуду, Лука вытирал полотенцем. Всё шло легко, с привычной слаженностью, будто они каждый день делали это вместе. А потом они вышли во двор, который уже просыпался. Кто-то хлопал бельё на верёвке, с балкона кричали на ребёнка, во дворе на скамейке старушки перемывали косточки соседям. У самого подъезда сидела баба Зина, старенькая, в выцветшем платке, с корзинкой на коленях. Внутри — клубника. Спелая, крупная, видно, что только собранная с грядки. — О, а вот и завтрак на второй заход, — пробормотал Лука и, не раздумывая, направился к ней. — Здравствуй, баб Зин! Давно не виделись, а клубничка-то у вас, как всегда, на загляденье. — Лука? — Старушка прищурилась, всматриваясь. — Да батюшки! Вернулся всё-таки. . . Глянь-ка, вырос! А клубника - да, только сегодня утром с куста. Бери, детки, по рублю кулёк, остальное — на совесть. Быстро расплатившись, и они ушли с двумя переполненными кульками. Улица грелась под солнцем, ещё не жарким, но уже вполне летним. Асфальт чуть подтаял, воздух звенел — от шелеста деревьев, гомона птиц и далёких криков мальчишек, гоняющих мяч. Они шли неторопливо. Лука рассказывал что-то про своих соседей по общаге, как один держал на подоконнике голубей, другой играл на баяне в три часа ночи. Другой же смеялся, слушая, кидая в рот по ягоде. Клубника была сладкой, сочной, чуть подтаявшей от солнца. Сок капал на пальцы, но, слава богу, они всё-таки взяли салфетки у соседки — хоть сообразили. Блондин одной рукой ел, другой жестикулировал, все еще рассказывая, как однажды перепутал троллейбус и уехал в другую сторону города. — А я смотрю в окно, думаю — а где проспект Победы-то? А оно, оказывается, уже Дарница! Брели они вдоль просёлочной дорожки, едва успевшей высохнуть после недавних дождей, и теперь снова покрывавшейся пылью под ногами. — Всё-таки у неё самая вкусная, — проговорил брюнет, прикрыв глаза от солнца. — Никакие базары не сравнятся. — Ага, и пахнет как тогда. . . травой, теплом. . . и клубникой. Они остановились возле старого забора, за которым начинались заросли сирени. Солнце било в спину, воздух был неподвижен, только лёгкий ветер шевелил листья. Всё вокруг казалось застывшим в моменте. И вдруг — шлёп. Одна капля, холодная, тяжёлая, прямо на руку. Иван поднял глаза — на небе, будто ниоткуда, висели тяжёлые, свинцовые тучи. Вторая капля упала на шею, третья — на лоб. — Лука. . . — начал он, но не успел. Дождь хлынул резко, как будто кто-то наверху развязал тугую верёвку. Потоки воды обрушились на землю стеной. Мелкие капли секли лицо, моментально пропитывая одежду. Газетный кулёк в руках блондина расползался прямо на глазах. — Беги! — все же дополнив, крикнул парень, и они сорвались с места, как в детстве, через двор, мимо лип и покосившихся скамеек. Мокрая земля чавкала под ногами, вода стекала за воротник, рубашки прилипли к спине, но оба — и Иван, и Лука — смеялись. Не от дождя, а от какой-то странной, тихой радости, как будто дождь этот был не просто погодой, а чем-то вроде знака « живы, мол, пацаны, живы, вот же — бегите ». Добежав до подъезда, захлопнув за собой дверь, они остановились, тяжело дыша. С них капало, вокруг стояла тишина, нарушаемая только шорохом воды за окнами и редкими каплями с волос, падающими на бетонный пол. — Ну вот. . . — выдохнул Лука, поднимая мокрый и обвисший кулёк. Иван посмотрел на него: промокший до нитки, волосы в кудрях прилипли ко лбу, глаза зато светятся как и прежде. — Пошли уже, заварю чай, просушимся.

* * *

День за днём лето медленно, но уверенно приближалось к концу. Солнце уже не палило с той же нещадной силой — оно стало мягче, будто приглушённое лёгкой пеленой, и в воздухе появилось что-то неуловимо сентябрьское, хоть и стояла ещё середина августа. По утрам стало прохладнее, а вечерами — тише. Лука с Иваном старались использовать каждый оставшийся день. Они много гуляли, ездили на пригородной электричке на речку, где вода уже не такая тёплая, но по-прежнему бодрящая. Временами просто сидели во дворе на лавке с Рыжиком на коленях, обсуждая ерунду — как в детстве, когда казалось, что всё важное ещё впереди. Одним вечером успели даже собраться с бывшими одноклассниками — Мизи, Суа, даже Тиллом и Хеной, которые когда-то всё время ссорились, а теперь пришли вдвоём, взрослые, чуть чужие, но всё же свои. Все сидели в той самой кафешке у бывшей школы, с облупленными стенами, жужжащим вентилятором под потолком и металлическими столами, к которым в жару прилипали локти. Заказали бутылку дешёвого вина, потом ещё одну. Кто-то принёс солёные сухарики, потом же пошли по мороженое — по очереди, словно по цепочке. Смеялись, вспоминали глупости — как Тилл однажды исписал доску мелом, а Мизи закрылась в кладовке во время контрольной. Когда с кафе их уже « вежливо » попросили, огорченные парни вернулись домой. Шли, пошатываясь, молча, но в одинаковом ритме. Дома ели варёную картошку с маслом и зеленью прямо с одной тарелки, пили чёрный чай из алюминиевых кружек. — Тепер ти вже майже киянин. Иван и правда уже мог понимать, когда тот вдруг переходил на украинский — нехотя, лениво, между строк. За это время он выучил «дякую», «гаразд», «йди сюди», «шо ти верзеш» и ещё с десяток простых слов и фраз. Лука, пообещавший когда-то «трохи навчити тебе мови», сдержал слово. Каждое утро начиналось с нового слова, а каждый вечер — с проверки, не забыл ли. До его отъезда оставался месяц. Месяц, в котором было ещё столько дней — и в то же время так мало. В один из последних дней они решили сфотографироваться — просто так, на память, без особого повода. Иван достал старенький «Смена-6», подарок от деда, который обычно пылился в ящике под документами. Плёнку нашли с трудом — пришлось заходить в фотолавку на углу, где продавщица в толстых очках долго рылась под прилавком, но всё же нашла одну запечатанную катушку, уже слегка пожелтевшую от времени. — Будет, как в старые добрые. Фотографировались у подъезда, на лавочке, возле карусели во дворе, даже на крыше, где когда-то мальчишками они запускали бумажных змеев. Снимали друг друга по очереди, потом попросили дворника дядю Колю щёлкнуть вдвоём. Он взял фотоаппарат с осторожностью, как будто держал гранату, но справился — вышло немного смазано, зато с настоящими улыбками. Потом оставшиеся дни проходили медленно, как будто уже под аккомпанемент лёгкой ностальгии. Они почти каждый вечер выбирались на крышу пятиэтажки — ту самую, на которой сушилось бельё и стояли старые антенны, гудящие от ветра. Брали с собой плед, термос с чаем или компотом, иногда даже бутерброды, и устраивались поудобнее, глядя на город сверху. С крыши было видно половину района — старые хрущёвки, узкие переулки, детские площадки с облезлой краской, дым от печек вдалеке и иногда — отблески электричек на горизонте. — Вот бы наверх поднять патефон, включить пластинку и просто сидеть, — Прошептал брюнет, глядя в небо, где первые звёзды появлялись, как крошки на тёмной скатерти. — Соседи нас проклянут, хотя. . . может, и послушают. Иногда брали с собой блокнот и по очереди рисовали: кто-то — крышу, кто-то — окна напротив, кто-то — просто абстрактные линии. Больше не ради красоты, а чтобы оставить что-то от этих вечеров, пусть даже просто штрихи на бумаге. — Здесь тихо. Так тихо, как нигде. В Киеве всё гудит, суетится, а тут — как будто время делает шаг в сторону. . . Парень же промолчал в ответ. Не знал как объяснить, но чувствовал это же самое — каждый вечер они вытаскивали из лета ещё одну ниточку, чтобы сплести из неё что-то своё. На память что-ли. На крыше было тепло и тихо. Солнце уже опустилось за крыши домов, и небо приобрело размытый оттенок — как выцветшая акварель. Лёгкий вечерний ветер, приносил с собой запах пыли, нагретого железа и далёкой, почти неразличимой сирени. Внизу под окнами играли дети — крики то доносились, то затихали. Всё это казалось таким обыденным, будто замершим, как картинка, которую не хочется трогать, чтобы не спугнуть. Иван сидел на краю плоской крыши, свесив ноги. Щёку грел тёплый кирпич, молча разглядывая, как у горизонта вспыхивают первые звёзды. Лука же сидел рядом, чуть сзади, опираясь на руки. Он, конечно, смотрел не на небо — на него. — Знаешь, иногда, когда живёшь среди чужих людей, всё кажется каким-то. . . плоским. Вот ты говоришь, смеёшься, ешь, спишь, работаешь, а внутри как будто пусто. А потом — раз, и возвращаешься. И всё наполняется звуком. — Ну, ты, конечно, поэтичен сегодня. . . Тот лишь чуть заметно улыбнулся уголком губ, не оборачиваясь. Но даже не видя его лица, можно было ощутить эту улыбку — по тону его голоса. Блондин не ответил сразу, сначала чуть наклонился вперёд, положил ладонь на крышу, близко к руке Ивана. Не касаясь, но будто стараясь быть ближе. — Может, это потому, что человек один. . . если не рядом с тем, кто ему по-настоящему нужен. — Ты прямо как с какой-нибудь книжки, честное слово. Слишком много литературы начитался в Киеве? — Меньше, чем хотелось бы. . . а ты никогда не думал, что кто-то может быть рядом всё детство. . . и потом всё равно скучать так, будто никогда не был рядом? — Ты про. . . кого-то конкретно? — Про того, кто важен. — Ну, дружба у нас крепкая, ты же знаешь, я тоже скучал. Ты был как брат. — Да. Конечно, брат. . . — усмехнулся, но взгляд у парня потускнел, быстро опустив глаза. На крыше воцарилась тишина. Вечер понемногу сгущался, и звёзды становились ярче. Снизу раздался свист чайника из открытого окна чьей-то кухни, чёткий и домашний. — Пойдём? — наконец прошептал Ваня, поднимаясь. — А то и вправду стемнеет. Завтра, если не будет дождя, можно будет снова выйти. Может, в парк. Или к речке. — Давай. Тот ещё раз посмотрел на крышу, на небо, на профиль Ивана, освещённый остатками дневного света. Запомнил. И пошёл рядом, ничего больше не говоря. Иногда, подумал он, даже слова — это слишком. А сердце, оно всё равно будет помнить.

* * *

Прошло ещё несколько дней, и лето словно стало тяжелее. Воздух казался густым, как мёд, но уже не таким сладким — скорее, приторным, утомительным. Солнце светило всё так же ярко, но в нём ощущалась усталость. Блики на асфальте, ржавые качели во дворе, воробьи, клюющие крошки под лавками. До отъезда Луки оставалась неделя. Иван считал дни молча, не отмечая их нигде — только внутри, в каком-то глубинном, болезненном месте. Он, конечно, не говорил о прощании — делал вид, что всё в порядке. Гуляли, как раньше, сидели по вечерам в парке, ели мороженое на лавке у кинотеатра, и даже снова сходили к старому мосту за городом. Всё было так же, и всё было не так. Паузы между разговорами становились чуть длиннее, шутки звучали как-то натянуто. А иногда Лука просто смотрел на него, молча, будто хотел что-то сказать. . . но глотал слова, словно они были острыми. В этот вечер они, как обычно, сидели на кухне за чашками чая. За окном темнело, воздух был тёплый, липкий. Открытая форточка впускала тихое потрескивание сверчков и далёкие голоса с улицы. Рыжик лежал на подоконнике и время от времени дёргал хвостом. — Странно. . . Каждый день кажется короче, как будто время вдруг поняло, что его осталось мало, и решило не тратить силы. Иван молча слушал парня, сжав в ладонях кружку. В груди ныло — так, будто что-то важное ускользало прямо у него на глазах. Он видел, как это уходит, но не мог ни дотянуться, ни удержать. — Мы. . . будем писать друг другу? — Конечно, Вань. Обязательно. Тот только кивнул в ответ, стараясь не показать, как кольнуло это «обязательно». Оно прозвучало так же, как когда взрослые говорят детям «обязательно встретимся» — вежливо, с заботой. . . но с неуверенностью. А потом просто сидели в тишине. Просто пили чай. Смотрели в окно, где жёлтые фонари бросали длинные тени на асфальт. И молчали, каждый по-своему проживал эту не наступившую разлуку. Всего семь дней, а казалось, будто меньше.

* * *

День начался с удушающей, серой тишины — будто город сам затаил дыхание. Август выдыхал последнее тепло, и даже солнце не спешило показываться из-за плотных облаков. Проснулся рано, хотя не ставил будильник. Ощущение тревоги было едва уловимым, но липким, как испарина на затылке. Иван долго лежал, не двигаясь, глядя в потолок. Рыжик спал, свернувшись калачиком, у самых ног — мягкий, родной, не ведающий ни о чём. Встав с постели, прошёлся по квартире, не включая свет. Привычные вещи казались какими-то не своими. Книги на полке стояли слишком ровно, утренний свет ложился на стол слишком тускло. Он сварил чай, потом, не думая, поджарил хлеб на сковородке. Лука больше не приходил с утра. Не появлялся в дверях с кривой улыбкой и коробкой свежих булочек, не шутил на ходу, не будил Рыжика своим голосом. Вчера они почти не разговаривали. Тот был странным — закрытым, сухим, будто кто-то подменил его. Сказал, что собирает вещи, что завтра уезжает и что лучше не мешать. Вроде бы спокойно, буднично — но в каждом слове чувствовалось: не подходи. Не спрашивай. Иван сжал кружку крепче, чувствуя, как горячий край обжигает ладонь. Не выдержал и быстро надел рубашку, обулся. Дверь напротив — знакомая до мелочей, с облупленной краской в углу и ржавым звонком, который с детства казался слишком громким. Позвонил. Один раз. Второй. Дверь открылась, и перед ним оказалась тётя Луки — та самая, у которой всегда пахло ромашковым чаем и мятными конфетами. — Здравствуй, Ванечка, Лука. . . он. . . лучше не сейчас. — Я быстро. Только увижу. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, а тётя сомневалась, оглянулась вглубь квартиры. Потом раздался голос, глухой, не совсем похожий на Луку. — Кто там? — Иван. — Не впускай. Мне сейчас не до него. Я занят. Слова ударили, как хлыст — парень невольно отпрянул, а тётя, взглянув на него с тихим сочувствием, прикрыла за собой дверь. — Он. . . трудно переживает. Не сердись, ладно? Ничего не ответил, только кивнул и вернулся в квартиру. Внутри же всё осталось как было — тишина, кошка у окна, открытая книга на столе, которую они вчера вдвоём листали. Всё кричало о нём, о Луке. Сам он был теперь где-то в закрытом чемодане. В отъезде, в прощании, которое даже не дали совершить. К вечеру Иван всё же осмелился. Весь день в тревоге, то садился, то вставал, бродил по комнате, будто на шаг ближе к решимости. За дверью — та же лестничная площадка, всё тот же коврик у двери напротив. За ней — тишина. Ни скрипов, ни шагов, ни случайного гудения радио, как бывало раньше. Он вслушивался, вглядывался, будто пытался поймать хоть намёк, знак, что можно. Что ещё не поздно. Сердце билось медленно, туго, будто изнутри стучало по чему-то глухому. Он снова посмотрел на дверь Луки. И в последний раз спрашивая самого себя: «Неужели просто так? Всё — и вот так?» Снова обулся и вышел в коридор. Коснулся пальцами косяка чужой двери — знакомой, родной, как собственная — и постучал. Тихо, неуверенно, а изнутри — долгое молчание. Потом шаги. Скрип. В этот раз открыл Лука. На нём была простая серая рубашка с закатанными рукавами. Под глазами — тень недосыпа. В руках — кружка, тёплая, от которой всё ещё шёл пар. Он посмотрел на парня быстро, скользнул взглядом, мимолётно, как на случайного прохожего, которого не ждёшь. — Чего тебе? — голос его ровный, но какой-то уставший, сухой, будто выжатый. — Я. . . Я не буду мешать. Просто. . . Дай мне хоть вещи тебе донести! До вокзала. Я такси оплачу. Ну. . . Проводить по-человечески. Молча если хочешь. Тот посмотрел на него долго как на дурака. Взгляд его метался — от глаз Ивана к полу, обратно, к стене. Что-то внутри будто боролось, он хотел отказать. Это читалось во всём: в напряжённой челюсти, в сжатых пальцах на косяке, в коротком выдохе. — Ладно. Только. . . не начинай, Вань. Брюнет не знал, что сказать. Все слова, что собирались в голове днём, рассыпались, будто их и не было. Он только кивнул — коротко, еле заметно. Парень же посмотрел в сторону, выдохнул. Потом закрыл дверь, оставив его стоять в одиночестве. Через несколько минут она открылась снова. Лука вышел с чемоданом. Без слов поставил его рядом, а Иван, не спрашивая, взял вторую сумку. Они не договаривались — просто понимали. Как будто это было единственное, что оставалось — провести. Они вышли, прошли через общий подъезд, всё те же ступени, знакомые с детства. На стенах — трещины, отпечатки мячей, клочки старых объявлений. Двор — пустой, только листья шуршат под ногами. Такси подъехало без опоздания, машина, чихнув глушителем, замерла. Чемоданы быстро погрузили в багажник, молча, и сели тоже молча. Дорога до вокзала пролетела в тишине, только радио что-то бубнило о погоде и дорожных работах. Платформа ещё была полупустой, воздух пах влажным бетоном и табаком. Он стоял с руками в карманах, глядя в сторону, где исчез последний вагон. Рядом осталась лишь тишина — густая, вязкая, словно выжатая из самого утра. Вернулся домой один. Рыжик встретил его у двери, зевнул, потёрся о ногу, не зная, что изменилось. А Иван молча прошёл в комнату, снял рубашку, кинул её на спинку стула, и только тогда заметил на его столе — единственное, что по-настоящему выделялось среди бумаг, карандашей и недопитой чашки чая, — лежала фотография. Та самая, которую они сделали совсем недавно, во дворе. Солнце тогда било в глаза, Лука щурился, а Иван, не выдержав, улыбнулся так, как давно не умел — широко, по-настоящему. Они стояли плечом к плечу, Лука приобнял его, как всегда делал — легко, непринуждённо, будто бы мимоходом. Теперь фото было неподвижным. Бумага чуть загнулась по краям, один угол испачкан каплей кофе. Лица — всё такие же живые. Он провёл пальцем по краю снимка и перевернул его. На обороте, торопливо выведенное, чуть кривое, но все равно аккуратный почерк и знакомые завитушки букв. Только одна строка. «Если будешь в Киеве — заходи. Я, кажется, всегда буду ждать.»

Лето кончилось.