Ваше прошлое подлежит сносу

      Стоя на небольшой, но залитой солнцем поляне, Юнги смотрит на деревянный дом и узенькую скамейку рядом с воротами. Здесь он прожил почти всё своё детство. Вплоть до поступления в университет родители отправляли его к бабушке подышать горным воздухом едва ли не каждые каникулы. На деле же — просто избавлялись от головной боли подростковых причуд мальчишки.              Местность здесь, и правда, красивая, а воздух чистый. И если бы не болота, что с каждым годом становились всё больше, Юнги наверняка к старости перебрался бы сюда. Впрочем, это не единственная причина…       Землетрясения — причина номер два.       Если бы он был хотя бы немного внимательнее к деталям, сейчас не стоял перед домом, не мялся. В то утро, когда в новостях по телевидению, по радио и даже пассажиры в метро говорили о серии землетрясений вблизи горного посёлка, Юнги был полностью погружен в работу над предстоящим проектом. Он и подумать не мог, что уже следующим вечером в дверь позвонят, а после он раскроет самый обычный белый конверт с известием о смерти.       Ворота со скрипом впускают его внутрь, и спустя мгновение перед Юнги появляется причина номер три — Ким Тэхён.       — Привет, — голос Юнги звучит уж слишком хрипло. Он прокашливается и повторяет: — Привет, Тэхён.       Парнишка, прислонившись к дверному косяку, стоит в широкой белой рубахе навыпуск и коричневых штанишах, смотрит на него пристально, глазами сверлит — осуждает.       — Приехал-таки, господин Мин, — ну вот, ещё и сердится. — Один? — Тэхён бросает взгляд ему за спину.       — Один, — от неловкости Юнги прикусывает губу, приглаживает лацканы чёрного пиджака и как-то для себя отмечает, что пацан-то вымахал. Одно дело на фото таращится, другое — вот так, вживую на него смотреть. Он уехал, когда Тэхёну только шестнадцать исполнилось, и на фото, что после прислала бабушка, всё ещё были щёчки. Теперь же от них и следа не осталось, ямки только да скулы, точно лезвия. И смотрит своими глазами-убийцами на него теперь совсем не мальчик.       Тэхён на это едко хмыкает.       — Похороны вчера были. Если хочешь, могу отвести к могиле. Но тела там всё равно нет, не нашли под завалами, — Тэхён чешет нос, шмыгает, взгляд отводит. Ну вот, а так храбрился: тот нежный мальчик всё ещё здесь.       Юнги оставляет чемодан в доме, и они идут в чащу леса. По узкой тропинке след в след он плетётся за младшим, что, прихрамывая на одну ногу, всё равно уверенно движется вперёд. В руке он крепко сжимает буковую трость, что когда-то подарил ему Юнги, и время от времени тяжело вздыхает.       Кажется, Тэхёну было лет пять, когда повозка с углём, несясь с горы на полном ходу, сбила его. Бабушка тогда долго причитала и ругала себя, что не досмотрела, хотя он ей так-то и неродной. Тэхён родился по-соседству. Мать померла ещё при родах, а отец… Отец у него был. Потому и прибился к бабушке, уж сердобольности ей было не занимать. Юнги против ничего не имел, ему на тот момент уже за двадцать перевалило. Возился с пацаном, с таким смышлёным несложно было. И в тот день на своём горбу нёс его к местному лекарю, чтобы ногу вправить. Вот как вправил тот — так и срослось. С тех пор «хромоножка» к нему приклеилось, но беззлобное, парень-то хорошенький был.       У могилы они стоят не долго, и до заката успевают вернуться обратно. Юнги проходит внутрь дома и отмечает, что изменилось не многое: тот же стол, пара стульев, цветные занавески вместо перегородок, а в углу аккуратно расставлены несколько плетёных из лозы корзин с ало-голубыми лентами. Бабушка сама мастерила. А вот ближе к окну теперь стоит письменный стол, и завален он внушительным количеством учебников, тетрадей и карандашей.       — Так ты теперь тут живешь? — Юнги по-хозяйски усаживается на стул у окна, пока Тэхён возится на кухне.       — Шахту закрыли. Отец уже год как уехал, на ферме в километрах пяти отсюда теперь работает. Вот и живу я здесь, — говорит размеренно, но не смотрит на Юнги. Совсем. — Мне уйти? — огорошивает вопросом. Ершится, значит, не всё равно. Есть надежда.       — Да нет, оставайся, — деланно равнодушным тоном отвечает Юнги. А самому вскочить хочется, да как треснуть по лбу этому строптивому юнцу. Уходить он собрался, ишь ты!       — Так-то съезжать всё равно придётся. После обвала домов почти не осталось, да и людей тоже.       — Со мной поедешь, — вылетает едва ли не шёпотом. В мыслях это звучало куда убедительнее и твёрже.       Тэхён молчит. Кажется, даже не шевелится. Но Юнги боится даже голову повернуть и взглянуть на него.       — Вот ещё, — такое же тихое слышится в ответ. — Не поеду я с тобой никуда.       — Не поедешь? — внутри Юнги что-то тревожно дёргается. Он всё же вскакивает и подходит к Тэхёну. — И куда ж ты теперь? К отцу на ферму? Батрачить будешь? Тебе учиться нужно, Тэхён.       — Без тебя как-нибудь разберусь, что и как мне делать нужно, — с вызовом смотрит и говорит так, что мороз по коже. — Иди вот лучше ешь, умывайся да спать ложись, а утром езжай туда, откуда приехал, — зло выплёвывает парень, щуря свои невероятные глаза.       Слова ранят. Пусть Юнги и не собирался здесь задерживаться, но один он отсюда не уедет. Нужно будет — снова на себе потащит.       — Ладно, — Юнги решает усыпить бдительность младшего.       Тэхён, накрывая на стол скромный ужин, громко кладёт ложки для супа, гремит стаканами для соджу и всё поглядывает на Юнги, что старательно этого всего не замечает.       «Пусть перебесится», — думает Юнги и ждёт очередной провокации. Но что-то идёт не так, и ужин проходит совершенно спокойно.       — Давай, я вымою посуду, а ты отдохни, — предлагает Юнги, собирая грязную посуду со стола. Уж лучше горячие споры и его ворчание, чем потухший взгляд и холод равнодушия.       — Я не устал, — Тэхён рывком забирает тарелки.       — Устал — не устал! Я говорю, сядь и отдохни! — кричит внезапно Юнги.       Внутри что-то лопается. Кажется, это злость. На кого же, как ни на себя ему злиться? Юнги хватается за посуду и тянет на себя, и под пальцами вдруг ощущает жар чужой ладони. Тэхён замирает, рук не выдёргивает и, слегка прикусывая губу, взглядом упирается в пол.       Юнги не помнит вкус его губ, не помнит тепла, помнит лишь большие полные решимости и слёз глаза. Тэхён поцеловал его в свой шестнадцатый день рождения, признался в тёплых нежных чувствах. А Юнги трусливо сбежал и женился. Взрослый мужчина, а повёл себя хуже ребёнка. Сперва винил себя за то, что оставил мальчишку без ответа, затем — что не оттолкнул, позволил прикосновению губ стать поцелуем. Хотел ли он этого тогда? Вопрос спорный. А вот сейчас…       Тэхён, краснея, отпихивает тарелки и сбегает на улицу. Затем возвращается с ведром воды и ставит его на огонь.       — Умыться можешь там, — парень тычет за плотную занавеску в конце комнаты. — Пусть только вода сперва нагреется, — договаривает и снова сбегает куда-то.       Юнги неторопливо домывает посуду, затем умывается и расстилает постель. Тэхён возвращается тихо, аккуратно прикрывает входную дверь и слышно, как снова ставит воду на огонь. Немного позднее Юнги различимо слышит плеск воды, а после всё затихает. Тэхён гасит одну за другой свечи, оставляя лишь тусклый свет от одной.       Юнги смотрит на его тень, как та мельтешит, едва ли не каждую секунду меняя свою форму. Судя по звуку, Тэхён убирает вымытую посуду в шкаф, расставляет кухонную утварь по местам, а затем… слышится грохот. Сперва тот, что раздаётся на кухне, а после — собственного сердца, потому что Тэхён вскрикивает. Юнги подрывается с постели и в два шага пересекает комнату, отдергивает занавеску и присаживается на корточки рядом с Тэхёном. У того волосы ещё влажные, пахнут свежестью и как будто бы лесом, и тело его прикрывает теперь одна лишь просторная майка с коротким рукавом да глубоким вырезом на шее. Не по размеру совсем, отчего Тэхён кажется ещё хрупче. Он, очевидно, не заметив стоящего чемодана, споткнулся и вместе с посудой рухнул на пол. Осколки разлетелись во все стороны, и чтобы собрать их все, нужно будет повозиться. Но больше всего Юнги сейчас волнуют окровавленные колени парнишки.       — Иди сюда, — Юнги по-хозяйски подхватывает хрупкое тело и усаживает на стол. — Прости, мне следовало убрать его в шкаф, — он осматривает раны, слегка дуя, и замечает, как тут же разбегаются мурашки по коже Тэхёна. — Где у вас аптечка? — Тэхён кивает на верхний шкафчик и продолжает смирно сидеть. Колючий ёж превратился в ручного котёнка, или просто иголки на время спрятал?       Юнги делает всё аккуратно, возможно, даже слишком. Нарочито медленно, не желая отдаляться, оставлять Тэхёна наедине с болью, пусть это и всего лишь небольшие порезы от мелких осколков. Тэхён начинает ёрзать, слегка приподнимая больное бедро.       — Всё ещё болит? — Юнги кладёт руку чуть выше колена.       Тэхён вздрагивает. Он молчит с пару секунд, а затем тихо отвечает:       — Только в особо ненастные дни.       В голосе слышится смущение, или Юнги так только кажется, а затем до него доходит, и пальцы, напоследок легонько проскользив по медовой коже, окончательно прячутся в кулаке. Однако руку убрать Юнги не успевает: Тэхён хватает за запястье и, медленно развернув его ладонь, снова укладывает её на бедро, только в этот раз намного выше. Пальцы теперь касаются кромки белья, а если вытянуть их ещё немного, окажутся под ней.       — Тэхён, — Юнги вскидывает голову и замирает. Парень, плотно зажмурив веки и прикусив нижнюю губу, сидит, пылая щеками, дышит часто, другой рукой натягивает край футболки, пытаясь скрыть очевидное — возбуждение.       Тэхён медленно открывает глаза, смотрит в упор, а у Юнги в груди вновь что-то ломается: мальчик его вот-вот заплачет.       — Прости, — дрожащим голосом извиняется, и первые капли срываются с пушистых ресниц.       — Я тебе в отцы гожусь, знаешь ведь? — Юнги из последних сил держится, отступные пути ищет. Но так сильно хочется просто обнять его, утешить, сказать, что не за что ему прощения просить. Это Юнги должен, это он отвратительно поступил, он уехал, оставив влюблённого подростка без ответа.       — Ты всегда заботился обо мне. Это правда. И уж точно куда лучше родного. Но, знаешь, я никогда, слышишь? Никогда не видел в тебе отца, — Тэхён говорит негромко с лёгкой дрожью в голосе, но напористо, и Юнги не смеет отвести взгляда. — Может быть, сперва в моих глазах ты и был большим старшим братом, но потом, — Тэхён всхлипывает, — потом мне стало не хватать твоих объятий, поцелуев в лоб перед сном, твоего голоса. И когда ты уезжал, с каждым разом становилось всё больнее. Я хотел тебя только себе. А ты… ты привёз эту Минён.       — Мы два года как развелись, — Юнги придвигается ближе, одной рукой обхватывает тонкую талию, другой же касается мокрой щеки Тэхёна. Ужасно сильно хочется быть ещё ближе.       — Почему? — Тэхён шмыгает носом, глазами покрасневшими рыскает по лицу напротив, будто ответ на нём ищет.       Невероятный и такой красивый.       — Потому что между нами всегда был ты.       Глаза Тэхёна останавливаются, смотрят теперь прямо Юнги в душу, непонимающе или нежелающе принимать реальность. С опаской и ожиданием разъяснений.       — Я влюбился в тебя, Тэхён. В тот самый момент, когда ты поцеловал меня. Конечно, я не сразу это понял, и принял спустя много-много времени, но не было ни дня, чтобы я не думал о тебе, не смотрел на то фото, что прислала бабушка. Ты там такой счастливый, — Юнги касается большим пальцем припухших от терзаний Тэхёновых губ. — Минён в тот день видела наш поцелуй. Ужасно ревновала. Каждая наша ссора заканчивалась твоим именем. И когда я сказал, что хочу забрать тебя в город после окончания школы, она закатила скандал и порвала фото. Но я сохранил его, пусть на нём теперь тебя почти и не видно.       — Почему тогда не приехал? Почему сразу не приехал за мной? — Тэхён цепляется пальцами за край пижамной рубашки Юнги.       — Потому что желал тебе счастья. Был уверен, что без меня тебе будет лучше. Ты ведь юный был, совсем глупый мальчишка. Разве мог я подумать, что это у тебя всерьёз? К тому же, бабушка сказала, что ты за кем-то приударил.       — Не я, а за мной, — недовольно бурчит в ответ Тэхён.       — И почему же не срослось?       — Ну, знаешь, — Тэхён медлит с ответом, виновато глаза опускает, — Ничего не вышло. Она назвала меня уродом, и больше не приходила. Вот.       — Ты очень красивый, Тэхён, — вот так просто, без хождения вокруг да около, говорит глядя в глаза.       — А ещё хромой, нищий и практически бездомный, — в глазах Тэхёна разгорается уголёк надежды, но слова пропитаны горечью.       — А я старый, разведённый и с приличной жилплощадью. Думаю, мы поладим, — Юнги ухмыляется, кончиком носа задевает нос Тэхёна и в самые губы шепчет: — Заберу тебя к себе и любить буду, и никогда больше не отпущу, — Юнги с силой притягивает к себе парня, носом зарывается в изгиб шеи и жадно вдыхает: запах мыла, а ещё горькой полыни и немного смолянистой сосны. Голова идёт кругом, но так хорошо и спокойно вдруг стало, будто тысячу миль прошёл на лютом холоде, а теперь домой вернулся — в родное тепло.       — Хён, — окликает его Тэхён. — Юнги-хён, — повторяет на выдохе, в нежном томлении прикрывая глаза, — поцелуй уже меня. И обними покрепче: я замёрз.       Юнги касается тёплых губ сперва несмело, будто сломать боиться хрупкое творение, но как только Тэхён, размыкая губы, тянется навстречу, он обхватывает ладонью его затылок и с напором скользит языком внутрь. Тэхён же по собственнически забирается руками под рубашку, оглаживает крепкое мужское тело, а после и вовсе цепляется ногами за бёдра Юнги и придвигается теснее.       Бабуля уж точно негодовала бы, завидев такое распутство в месте, где принято есть. Потому Юнги, бережно подхватив парня на руки, отводит грех в постель, чтобы вернуть угасающее тепло его мальчику.       Засыпать на холодном полу, в кромешной тьме, но рядом с любимым и любящим человеком — пожалуй, лучшее, что могло случиться с Юнги. Толстый лёд, коим он уже много лет был покрыт с ног до головы, медленно тает от мерного тепла крохотного уголька, что теперь обещает ютиться под боком до конца времён. И на душе так ясно и светло. Спокойно.       Внезапно содрогнувшийся пол вырывает из плена сладких сновидений, и Юнги широко распахивает глаза. Он вслушивается в тишину, и кажется, что всё это почудилось, но в следующее мгновение раздаётся приглушённый гул, и пол снова содрагается.       — Тэхён, — негромко зовёт он парня. — Тэхён, — немного громче, а после вытягивает руку в сторону. Вот только рядом никого. Подушка всё ещё теплая, а значит всё это Юнги не приснилось, но куда же подевался его уголёк?       Юнги зовёт его ещё громче, обходит весь дом, выглядывает в окна, в надежде увидеть пропажу, но тот как будто сквозь землю провалился. В голову лезут нехорошие мысли, и ноги сами несут на улицу. Босиком по узкой тропинке он бежит прямиком к лесу, туда, где совсем недавно случился обвал. Влажный мох забивается между пальцами, холодные брызги грязи то и дело бьют по ногам, а ветви раскидистых деревьев норовят расцарапать лицо. Он продолжает кричать, совершенно не глядя, куда бежит, и поздно замечает, что с тропинки давно сошёл. Ноги всё сильнее вязнут в болотной жиже, как вдруг откуда ни возьмись под ногами вырастает кочка, и Юнги, зацепившись, падает прямиком в грязь.       — Твою мать! — Юнги пытается встать, но даётся это с большим трудом: руки как будто затягивает в землю — топь, быстро понимает он. Вокруг темно, хоть глаз выколи, и понять, куда ползти нужно, не так-то просто. Но спасение приходит как нельзя вовремя: белое пятно, медленно движущееся среди мрака, внезапно замирает, а затем Юнги слышит протяжный крик:       — Юнги-и-и!       Сердце, что болталось от страха где-то в районе желудка, радостно отзывается бодрым стуком, а после и язык оживает:       — Тэхён! Тэхён, я здесь. Ты только стой, не ходи за мной, здесь топь. Увязнешь.       Быть может тогда, лет пять назад, слова Юнги и возымели бы силу над младшим, и тот послушался бы. Но сейчас, сейчас он, пыхтя, кряхтя и матерясь, ползёт за ним, время от времени окликая, движется на голос.       — Хватай за трость! — командует младший.       Юнги, распластавшись, тянет руку вперёд, нащупывает ориентир и подтягивается вперёд.       Сколько они так ползут — одному господу богу известно, но землю сотрясает ещё трижды и в крайний раз грохот раздаётся совсем рядом. К моменту, когда под продрогшим телом оказывается твердь, на небе начинает светать.       — Зачем ушёл? — Юнги присаживается, дышит устало, а затем хватает парня за плечи и негромко кричит. — Я же чуть с ума не сошёл.       — Дурак совсем? — Тэхён толкает его несильно, кричит в ответ, но голос его надрывный, и в тишине ночной звучит куда громче. — Я же там, я на скамейке сидел! Ты мимо пронёсся. Я уж было подумал, что лунатить начал! Звал тебя, а ты галопом в лес умчал, — Тэхён слова глотает и плакать начинает, растирая солёную грязь по лицу.       Юнги прижимает парня к себе, по голове гладит и говорит очень тихо:       — Прости, прости. Просто я очень испугался. Услышал гул. А тебя рядом нет.       — Очередной обвал. Я потому и встал. Неспокойно мне было, — Тэхён прижимается всем телом, греется, но тело всё равно продолжает дрожать. — Пойдём, так недолго и простудиться.       — Постой! — Юнги упирается взглядом вдаль. — Та кочка, это же…       — Бабушкина корзина! — восклицает Тэхён, замечая цветные ленты на боку плетёнки.       — Надо же, если бы не она… — Юнги тяжело вздыхает. — Тэхён, — он берёт младшего за руку, — я тебя очень сильно люблю.       — Угу, — бормочет Тэхён в ответ, не отводя взгляда от корзины. — И я тебя, — он снова всхлипывает, крепче сжимает ладонь Юнги и, глубоко вздохнув, говорит: — Хён, давай больше никогда не расставаться?       Юнги поворачивает голову и тепло улыбается в ответ:       — Давай.       Выйдя из леса, Юнги сперва показалось, что где-то они свернули не туда. Однако, оглядевшись, стало ясно как день: среди серого облака пыли и тумана под огромной грудой камней теперь покоилось их с Тэхёном прошлое.