Ненавижу, что ты мой

      Было уже далеко за полночь, когда Гарри влетел в кабинет. Дверь грохнула о стену, оставив след на старом камне, но Гарри это не остановило. Он шагал быстро, уверенно, каждый шаг — как вызов. Он был зол. Слишком зол, чтобы говорить спокойно.       Том сидел за столом. Он поднял глаза, будто ждал его — слишком спокойно, слишком безмятежно. Чернильное перо скользило по пергаменту. На полях аккуратные руны, подписи, метки. Контроль во всём. Том всегда умел быть ледяным, отчего Гарри лишь сильнее хотелось его ударить.       — Это ты отправил мне это письмо, — бросил Гарри вместо приветствия.       Реддл отреагировал не сразу. Он аккуратно поставил перо, откинулся на спинку кресла и только тогда заговорил.       — Интересно, Поттер. Ты здесь. Один. Злишься. Что же такого было в письме, что ты прибежал среди ночи?       — Не играй со мной.       — Я никогда не играю. Я направляю. А ты — удивительно послушный, — с лёгкой усмешкой протянул Том, как будто говорил о погоде.       Гарри подошёл ближе, и в его движении была угроза. Он бросил лист на стол. Том даже не взглянул на него, он смотрел только на Гарри.       — Ты думал, я не узнаю? Эти фразы, этот почерк. Ты хотел, чтобы я сорвался.       — И ты сорвался, — просто сказал Реддл. Его голос был как лезвие ножа, тонкий и холодный. — Знаешь, Поттер, во мне нет особых талантов к провокациям. Всё, что я делаю, — даю людям то, чего они на самом деле хотят.       — Прекрати.       — Что именно? Говорить правду? Или взывать к тому, что ты сам прячешь? — Том встал. Медленно, без резких движений, но с тем особым напряжением, как у хищника. Он обошёл стол. — Сколько ещё ты будешь убегать от этого? От меня?       — Это ты всё усложняешь! — вспыхнул Гарри. — Ты заставляешь всё казаться грязным. Извращённым. Ты…       — …хочу тебя? — перебил Том, и его голос стал ниже. — Да. Хочу. Я никогда не прятал этого, не притворялся. А ты?       Гарри сделал шаг назад. Затем — вперёд. Они стояли слишком близко, чтобы быть просто врагами. Слишком неотрывно смотрели в глаза друг друга, чтобы не слышать мысли.       — Ты ненавидишь, что я держу тебя в напряжении, — тихо сказал Том. — Ненавидишь, что я знаю, как ты дрожишь, когда я рядом. Что ты запоминаешь мои прикосновения, как будто они что-то значат.       — Они ничего не значат, — выдохнул Гарри, и это была ложь. Злая, беспомощная ложь.       Том кивнул, будто соглашаясь. И всё же не отступил. Он протянул руку, заправил выбившуюся прядь Гарри за ухо — жест, который оказался унизительно мягким.       — Тогда почему ты дрожишь?       Гарри схватил его за запястье. Жестко. Больно.       — Потому что хочу тебя ударить.       — Или поцеловать. Разница, поверь, минимальна.       Они сцепились взглядами, и воздух в комнате стал густым, как сироп. Пауза — длинная, безысходная — висела между ними, пока Гарри не сорвался.       Он толкнул Тома. Тот отступил, ударился о стол, зацепил чернильницу — она покатилась и упала на пол с глухим звуком. Ни один из них не посмотрел в ту сторону.       — Скажи это ещё раз, — прошипел Гарри. — Всё это. В лицо. Без этой твоей холодной маски.       Том выпрямился, расправил плечи, прижал ладони к краю стола, как будто врастая в него. Его глаза блестели — темно-золотые, опасные.       — Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы ты сам больше не мог смотреть на себя без воспоминаний обо мне, — сказал он спокойно. — За этим ведь ты пришёл?       Всё внутри Гарри оборвалось. Он больше не думал. Он врезался в Реддла — поцелуем, телом, всем пылом, что сдерживал. Это был момент, когда всё покатилось вниз — к безумию, к слиянию, к сплетенным телам, к сексу.       Том ударился бёдрами о стол, но не опрокинулся на него. Он смотрел на Гарри, как на бурю, которую сам спровоцировал. Без страха.       Гарри схватил его за ворот рубашки и поцеловал — резко, до боли, до крови. Они врезались друг в друга губами, зубами, языками. Это не было лаской. Это был вызов, ответ, отчаяние. Укус — слишком сильный. Поцелуй — слишком голодный. Воздуха не хватало. Они задыхались и не останавливались.       — Всё, что ты делаешь, — прорычал Гарри в перерыве между ударами губ, — всё, — он рванул ткань рубашки, — только сильнее меня провоцирует, привязывает.       — Я этого и добивался, глупыш, — хрипло усмехнулся Том, откидывая голову, подставляя шею.       Гарри навалился, уткнулся в шею, кусая её, оставляя следы. Одна его рука скользнула по спине Тома, другой он уже срывал с него пояс, расстёгивая брюки вслепую. Всё происходило быстро. Грубые, яростные движения. Ткань рвалась, пуговицы отлетали.       Том сжал пальцами край стола, выгнулся, будто провоцируя.       — Быстрее. Я хочу, чтобы ты не думал. Просто брал.       Эта фраза ударила в грудь сильнее, чем любое заклятие. Гарри опустил его вниз, заставляя лечь грудью на холодную поверхность. Поднял его рубашку, обнажая хребет, лопатки, поясницу. Пальцы дрожали, но не от страха — от ярости, возбуждения, от абсолютной невозможности остановиться.       — Ты уверен? — прошипел он, проводя рукой по бёдрам. — Ты сам это начал.       — Гарри, — голос Тома оборвался на полуслове. — Трахни меня.       Эти слова будто сорвали последнюю печать.       Смазка появилась на кончиках пальцев от простого невербального заклинания. Гарри не стал медлить. Один палец, потом второй. Грубые, быстрые движения — не было времени, не было нежности. Том напрягался цепляясь за стол, дыхание сбилось, но не отстранялся. Он принимал всё.       — Глубже, — хрипел он. — Сильнее. Не останавливайся, чёрт тебя дери.       И Гарри не остановился. Он вошёл одним движением, заставляя Тома выгнуться, зажмуриться, прошипеть нечто непристойное. Бёдра Тома дрожали, пальцы сжались на деревянной кромке, спина выгнулась, как струна.       Гарри вцепился в его бёдра, вбиваясь с каждым новым толчком глубже. Сначала просто — ритмично, тяжело. Потом быстрее. Их тела сталкивались с влажными звуками. В кабинете было только это — удары, стон, хриплое дыхание. Пот стекал по спине, волосы липли к вискам.       Том вскрикнул, когда Гарри ударил точно по нужному месту — снова и снова, не давая ни шанса отдышаться.       — Чёрт… Гарри… да… ещё…       Он тёрся об столешницу, его пальцы покрылись растёкшимися до этого чернилами из опрокинутой чернильницы. Реддл дрожал, почти теряя сознание от наслаждения. Его тело больше не слушалось. Он выгибался и подставлялся, как будто только этого и ждал.       Гарри навалился сверху, сцепив пальцы на его груди, сжав сильно, держась, будто иначе утонет.       — Ты ненавидишь это, — выдохнул он в ухо Тома. — Ты ненавидишь, что тебе нравится быть моим.       — Я ненавижу, что ты прав, — простонал Том, — ненавижу, что кончаю от одного твоего толчка…       Том сорвался. Кончил — резко, почти судорожно, испачкав стол. Его тело содрогалось под Гарри, голос стал сдавленным, почти жалобным.       Гарри не остановился. Ещё три резких, глубоких толчка — и он кончил следом. Тело выпрямилось, сжалось, потом обмякло, накрыв Тома всем своим весом. Они оба дрожали. Пот стекал по позвоночнику. Губы касались кожи. Ни один из них не говорил.       Воздух в кабинете был тяжёлым и влажным, будто стены запомнили всё. Чернила масляно блестели на столе, капля за каплей впитываясь в исписанный рунами лист. Где-то валялись остатки одежды. Пуговицы. Гарри не помнил, как сорвал их.       Он медленно вышел из Тома, сдерживая дрожь. Реддл дёрнулся, коротко всхлипнув и сжав кулаки — не от боли, от чувств… которым Гарри не хотел давать имени.       Несколько секунд Поттер стоял, опираясь руками по обе стороны от Тома, ловя дыхание, не касаясь, но не отстраняясь. Лоб к лопатке. Губы касались влажной кожи, и это было до безумия приятно и интимно.       — Скажи хоть что-нибудь, — выдохнул Гарри, чуть отстраняясь. Голос его был хриплый и натянутый, как тонкая струна.       Том медленно выпрямился, отталкивая Гарри и натягивая на плечи разорванную рубашку. Он не смотрел на Поттера. Реддл смотрел куда-то в сторону, будто где-то на краю стола могла быть дверь в другой мир, где всего этого не было.       — Ты ведёшь себя, — начал он, тихо, — будто хочешь услышать, что я был твоим. Что ты победил.       — Я не хочу побеждать. — Гарри шагнул ближе. — Но, похоже, мы оба проиграли, да?       Том усмехнулся. Мелко, горько.       — Это ты так утешаешь всех, кого трахаешь в ярости?       — Обычно они не вызывают во мне желания разбить им лицо и одновременно… — Гарри оборвался, сглотнув. — Тебя я никогда не понимал.       Том повернулся к нему. Его волосы были растрёпаны, на шее багровел след укуса. В глазах — лёд.       — И не поймёшь.       Он прошёл мимо, задевая плечом. Гарри поймал его за запястье. Коротко, но достаточно, чтобы оба почувствовали жар ладоней.       — Тогда зачем ты позволил? — спросил Гарри. — Почему не ушёл, как всегда?       — Потому что я устал убегать, — тихо. И, словно опомнившись, резко выдернул руку. — И потому что ты был слишком хорош, чтобы остановиться.       Это было грубо. Но уже не смертельно.       Он взял свою мантию с пола. Стряхнул пыль. Натянул, будто надевая броню.       — Не вздумай мечтать, что это повторится.       — Тогда зачем ты стоишь здесь и не уходишь?       Том замер. Потом медленно обернулся.       — Глупый малыш Потти так и не понял, что я к нему испытываю?       Гарри не ответил. Только подошёл ближе, поправил ему воротник. Медленным движением, почти… заботливо. Том не отстранился.       И вот в этом — в молчании, в коротком касании пальцев к горлу, в том, как Том на секунду задержал его запястье — было всё.       Признание. Желание. И страх. Страх быть отвергнутым и не любимым.       — Иди к чёрту, Поттер, — выдохнул Том.       — Только если ты пойдёшь со мной, — прошептал Гарри и улыбнулся краем губ.