Приручи меня, алкоголик

Кашин был уверен в завтрашнем дне, где под словом "дне" подразумевался далеко не понедельник. Каждый день одно и то же. Даже если выпьешь, то ничего не поменяется: всё те же противные рожи да грубые голоса. А пил Даня много, каждый день. Вот и сейчас он шел по улице, шатаясь после пятнадцатой рюмки дешевой водки, напевая любимую песню ДДТ: И пока ничего, ничего не случилось Я вчера ещё помнил, что жизнь мне приснилась Этой осенью стала она. И голос надрывался после слова "она", а гласная терялась в шуме осеннего ледяного ветра. Ботинки хлюпали по лужам. А Кашин всё выл, как волк на луну: Люби всех нас, Господи, тихо Люби всех нас, Господи... Даня, правда, и в Бога то не верил. Но когда ты идешь в вонючей футболке, на которой красуется пятно от рвоты, и вокруг только пустошь ночного города, верить хотелось. Может, хоть тогда Кашин не будет один. Мужчина жужжал мотивчик песни. Иногда он зажимал нос рукой и пищал – так он пародировал звук саксофона. Получался Чарли Паркер местного разлива. Но как бы Кашин не пел, как бы не напевал знакомые строчки, глаза от усталости болели также сильно, как жгло глотку от паленой водки. Если бы кто из знакомых его сейчас увидел, то подумал бы, что он превратился в дворового алкаша. Чтож, это не так уж и далеко от правды. Даня пригубливал рюмочку утром для настроения, днем для силы, вечером для расслабления, а ночью, ну, чтобы крепче спалось. Но вместо сна он ходил по местным кабачкам, лапал шлюх за жилистое тело и был на грани увольнения с работы. Ну а что он может поделать? Только зажать одну ноздрю и как выдуть весь воздух через другую. Так он шел с бедой на плечах до дома. Родной подъезд встретил перевернутой мусоркой и обхарканной лестницей. Кашин молча прокрутил мусорку и та поддатливо скрипнула. Даня, правда, чуть сам не упал, но черный контейнер еще пару секунд благодарственно пищал и качался из стороны в сторону. Кашин облапал своё тело – ключи искал. Пальцы случайно мазанули по пятну на футболке. Даня брезгливо отряхнул грязную руку от собственной блевотины и полез в карманы джинс. Чеки, копейки, даже вскрытый гандон – все, кроме ключей. Вдруг резко заболели глаза. Кашин закрыл их и сжал так, что на носу появилась складка. Веки обдало жаром. Даня зажмурился почти до слез. Потом проморгался, встал с лавки на шатающихся ногах и полошел к мусорке. Та застыла в намекающем молчании, а под ней сверкала металлическая связка ключей с шуточным брелком. Рыжая обезьянка улыбалась с земли, напоминая хозяину, что это точно его ключи. Кашин подобрал убежавшее из кармана животное и пополз к подъезду. Кроссовки шаркали по асфальту. К горлу после резкого сгиба пополам подступало что-то горячее и противное. Но Даня крепко держался. Такой выдержки, честное слово, он за собой никогда не замечал. Скрипнула тяжелая коричневая подъездная дверь. Задвигались чуть ржавые петельки. Кашин приложил столько сил, чтобы открыть дверь, что чуть не улетел спиной назад, прямо в клумбу соседки по этажу. Даня резко сориентировался в ногах и перешагнул порог подъезда. Он не зашел, а нырнул, всем телом наклонившись в тьму ночного коридора. Не держись он за железную ручку – точно бы упал. Потом началось целое испытание. Трезвая часть мозга отдавала четкие команды: шаг левой ногой-шаг правой-подскок. Но пьяный мозг отклонял поступающие распоряжения и давал свои: шаг правой-подскок-шаг правой. Спустя двадцать минут Даня одолел один пролет, а таких оставалось еще семь. Кашин впервые так сильно пожалел, что он живет на пятом этаже. Песня же ещё дурацкая есть, как же её... И тут вернулся Чарли Паркер местного разлива. Только более трезвый и уставший. Саксофон уже не работал так, как до этого – постоянно сбоил и путал ноты. Даня начал петь нечто нескладное, бурча себе под нос неразборчивый текст из недавно услышанной по радио песни. Только вот он помнил оттуда три слова, поэтому постепенно песня превратилась в мычание и завывание. Унылый мотивчик, конечно. А ноги всё шагали. К горлу всё подступало что-то горячее. На последней пролетке Кашин не вытерпел: он согнулся пополам, пригнулся к земле и блеванул, заметив краем глаза как дернулась некая черная глыба. Мусорный пакет в человеческий рост – ну дела! Темный комок сидел около подъездной мусорки. Кожа в цвет зеленой мусоропроводной трубы; сутулые опустившиеся плечи; на голове – бездонный капюшон, откуда ровным штрихкодом пробивались черные волосы. Комок сидел и дрожал. То-ли от холода, то-ли от чего ещё – если честно, то Дане было насрать. Он вытер рот грязным краем футболки. Теперь пятна на одежде два. Так он и пошел, покачиваясь, к себе в квартиру. Ноги доползли до коричневой двери со знакомым номером. Кашин попал ключом в замок только с четвертого раза. Скрипнули слегка заржавевшие пительки и Кашин нырнул в темноту холостяцкой квартиры. И уснул сразу же, как его заблеванная футболка коснулась незастеленной кровати, а голова – чистой подушки.

***

Бодун с утра был страшный. Хоть бери стопку да похмеляйся. Но Кашину нужно было срочно бежать на работу, поэтому он встал и пошел в ванну; закинул грязную одежду в стирку; надел более-менее чистую и сразу пошел на работу, предварительно проверив носки на свежесть. Работал он в местной кафешке барменом. Хотя это даже не "кафе", а бильярд, где можно было прилично покушать – пюрешка, котлетки, всякие компоты. Дане место нравилось: тихо, спокойно, в дневную смену редко приходят алкаши, а если они и светят своей розовой рожей, то часто оставляют неплохие чайвые. Кашин им почему-то нравился. Правду говорят – рыбак рыбака видит издалека. Однако начальник был, как бы помягче сказать, гандон. Из-за нехватки работников постоянно ставил Дане дополнительные смены. Платят, конечно, хорошо, но торчать сутки напролет в стареньком бильярде, где пахло пивом и квашеной капустой – удовольствие не из лучших. А всё потому что на работе была бешеная текучка кадров: студентики приходили и уходили, поджав хвосты из-за тринадцатичасовых смен. Короче говоря, работы было мало, людей тоже, правда денег, к счастью, давали прилично. Кашин перед выходом посмотрел на себя в зеркало. Ну прям "Аланделон": с отросшей щетиной, копной нерасчесанных грязных волос на голове и запахом перегара изо рта. Глаза ещё опухшие, как у рыбы, будто он вчера не бухал, а ревел всю ночь без остановки. Даня закинул в рот мятную жвачку и вышел из квартиры. Каково было удивление, когда он увидел на лестнице всё тот же черный комок, сидящий возле мусорки. Кашин, к слову, прихватил с собой двухнедельный мусор, который не мог выкинуть из-за вечного запоя. Сегодня настал час попрощаться с засохшим огурцом и уже позеленевшем хлебом. И заодно нужно разузнать что это за подростковая субстанция сидит тут со вчерашней ночи, явно ожидая от ближнего протянутую руку помощи. Жаль, что Кашину было на это абсолютно насрать. Ему всего лишь было интересно. Чем ближе Кашин подходил к комку, тем больше деталей замечал. Во-первых, у этого подъездного подкидыша на кармане виднелась голубая изолента. Жалко, конечно, мальчишку, ну да ладно. Во-вторых, он был намного старше, чем казался. Под черным худи скрывались широкие плечи и, даже сидя, покинутыш казался высоким. Может, старшеклассник, сбежавший из дома из-за плохой сдачи экзаменов? Или все-таки подросток-переросток, взбунтовавшийся против несправедливой системы? Скрипнула зеленая крышка мусорки и пакеты полетели вниз в темное пространство. В другой день Кашин бы задумался куда летят мусорные бомбы, но сейчас он был всецело поглощен разглядыванием крупной фигуры. Вокруг парня появились упаковки от батончиков и материализовалась бутылка минеральной воды. Видимо, просидел тут всю ночь, а с утра пошел в магазин. Батончик, кстати, протеиновый. Со вкусом клубники. Боже, как-то по-бабски. Педик что-ли? – Эй, малыш, че ты тут сидишь? – все-таки спросил Даня, не выдержав щекочащий порыв интереса. – Дядь, отвали. Иди куда шел. Ой как грозно. Зашипел, как настоящий черный кот перед дракой. А голос уставший и замученный, даже жалкий, как у побитой и выброшенной собаки. Но лица всё не показывает; только воротит макушкой туда-сюда, изображая настойчивый жест отказа. Кашин ничего говорить не стал. Он пожал плечами и ушел, почувствовав легкое раздражение. Что за поколение пошло нынче: шипят, как уличные кошки, еще чуть-чуть – и бросаться с когтями начнут!

***

В бильярде сегодня, как обычно, ничего нового. Всё тот же желтоватый свет освещает три широких бильярдных стола. Хозяин бильярд любил и на него денег никогда не жалел: кии меняли каждые полгода, а шарики заставляли чистить ежедневно. Но что касается замены лампочек, поклейки новых обоев, обновления стаканов на бар и всего прочего – это "затратно" и "не нужно". За столиками стояли знакомые лица: два друга, которых сотрудники между собой зовут "толстый и тонкий", уже минут сорок гоняют одни и те же шары. Тот, что потоньше, играет с ярым интересом: он тут новичок, которого привел тот, кто пошире пару недель назад. Его друг же стоит, уминая сухарик за сухариком, и комментирует его удары. – Илюха, надо вон оттуда, – Антон указывает на противоположный край бильярдного стола и уссыкается со смеху, когда друг в очередной раз промахивается кием по шару. Илья по-доброму смеется. Дане всегда казалось, что этот человек не умеет испытывать обиду – все замечания он принимал без доли злобы. Или это касалось только Антона – непонятно. Кашин каждые десять минут подливал единственным посетителям пару грамм виски. Чуть-чуть он, конечно, не доливал и спускал в собственное ведерко, которое после работы с радостью заберёт и понесёт домой. Для будущего, так сказать, культурного распития в интеллигентной компании, то есть в одиночестве. В тот же бокал он иногда по просьбе заказчиков вливал кока-колы; та приятно шипела и пузырьки летели вверх. Наблюдать за игрой посетителей Кашину всё-таки нравилось. Особенно за движениями Антона; тот владел кием, как настоящий бильярдист Марк Селби. Шарики разлетались в лунки с умиротворяющим звуком удара друг об друга. Илюша старался повторить за другом, но держал кий неуверенно и до сих пор не мог правильно рассчитать уровень силы во время удара. Но стойка у него тоже была что надо. Илья и Антон приходили в клуб два раза в неделю и, если бы не противный характер Дани, они бы уже давно могли подружиться. Кашин, конечно, не знал, что посетители давно считают бармена своим другом. Хотя бы за то, что он подливает им виски во время игры. Оль Сановна, повариха, принесла с кухни обновленную мясную нарезку на синей тарелке. Цвет такой же, как у изоленты на кармане того парня. Антон поблагодарил старенькую женщину и начал с явным удовольствием есть тонко нарезанное салями, пока Илюха все мучался с одним единственным шаром на столе. – Ты попробуй в четвертую забить, – советовал Антоха. Илья положил кий на ладонь между пальцев и прицелился точно в центр шара. Ловкое движение локтем – и мяч оказался в четвертой. И все-таки тонкий быстро учится. Забитый шар и окончание партии решили отметить горючим. Заказали, как обычно, виски с колой. Антон вместе с тарелкой подошел к барной стойке и уступил место Илье на единственный высокий стул. Даня ловким движением наполнил стаканы и, имитируя бокал в руках, чокнулся с посетителями. – Что-то ты сегодня хмурый, – прошипел Илья, занюхивая выпитый за раз бокал алкоголя нарезанной ветчиной. – Реально. Что-то случилось, Дань? – подхватил Антон. Ну и что им отвечать? Рассказать всё, как есть – заклеймят в малодушии и безэмоциональности, мол мальчика бедного, голодного оставил в подъезде умирать от обморожения. Поэтому Кашин сказал, что увидел подкидыша только сегодня с утра. – Надо его родителей найти. Может ментам позвонить или куда там звонят в ситуациях "подросток живет в подъезде", – серьёзно сказал Илья, – Вдруг этого сбежавшего ищут? "Да, с таким то знаком на кармане определенно" – подумал Кашин, но говорить вслух не стал. – Да таких уйма. Как будто ты из дома никогда не сбегал? – ответил Тоха – Я вот, когда мне было... И пошло-поехало. Больше про мальчика не вспоминали, оставив Даню на перепутье выбора; решай, дружище, сам, что с этим черным комком делать. Кашин надеялся, что после работы он не увидит знакомый силуэт на лестничной клетке. Иначе нужно было что-то делать, а что подразумевается под "что-то" ему было неизвестно. Илья и Антон ушли, оставив пару сотен чайвых. Даня решил, что потратит их на еду. Конечно же, только для себя.

***

В одиннадцать часов вечера Кашин шёл домой в приподнятом настроении. Ему оставили в общей сумме десять сотен чаевых и Оль Сановна дала с собой оставшиеся за день бутерброды с его любимой пражской колбасой. А по дороге в родное гнездышко Даня даже нашел на дороге беспризорную коричневую сотню; значит его будет. Ночь была звездной и по-осеннему теплой. Пахло свежестью дождя вперемешку с запахом приближающихся холодов. Было тихо; шумели только редко проезжающие мимо машины да кричали ночные птицы, припрятавшиеся в парке. Блестела на небе безмолвная луна. Обычно осенью уныло, а сейчас Даня диву давался от скромной красоты засыпающей улочки. Кажется, сегодня обещали звездопад. Но чем ближе Кашин подходил к подъезду, тем больше ему противила мысль встретить там знакомое лицо. Но встретить его придется, если мужчина хочет попасть к себе домой. Кашин заметил, что мусорка возле подъезда вновь перевернута. Он поставил её на место, но та даже не скрипнула в благодарственном покачивании. Видно наконец смазали. Зато проскрипела подъездная дверь и зашаркали кроссовки по бетонным ступенькам. Спустя пару пролетов показалась знакомая зеленая труба и рядом с ней тот же силуэт; всё сидит, поганец, не двигаясь с места. Кашин медленно подошел к черной туше, боясь спугнуть, но подросток даже не отреагировал. Тогда Даня громко прокашлялся и протянул незнакомцу отданные Оль Сановной бутерброды. Почуяв запах колбасы, изголодавшееся тело автоматически дернулось; голова поднялась с прижатых к телу колен, и Кашин увидел темно-карие глаза, совсем непохожие на глаза подростка. Злобный и недоверчивый взгляд скользил по Дане, будто прощупывая и сканируя его на вероятность потенциального врага. И, заметив в руках саллафановый пакет с едой, чернота в глазах всё же сменилась бездумной серой дымкой. – Мне не нужно, – прохрипел комок, не сводя глаз с толсто нарезанного куска колбасы. – Бери пока дают, – говорит Кашин и потрясывает пакетом, призывая к действию. Подросток долго смотрит на пакет, а потом и на самого Даню, медленно анализируя последствия того или иного выбора. И, когда выбор был сделан, парень зарывается головой в колени. – Мне от алкаша бутерброды не нужны. Лучше себе оставьте. Даня чуть от шока не упал. Алкаш? Он? Да где это видано, чтобы на доброту отвечали оскорблениями? Но Кашин себя не на мусорке нашёл и сдаваться с первого раза не собирается. Он снимает с плеча черный рабочий рюкзак, достает оттуда продукты и с громким треском ставит на пол литровую бутылку воды. С лимоном, между прочим. – Пока тебе предлагают, лучше возьми. И я не алкаш. Комок прыскает и пальцем показывает на то место, где вчера Кашин не сдержался. – Вы меня за придурка не держите, дядя. Каков паршивец! Даня застегивает рюкзак и встает с корточек. Из карманов джинс он вытаскивает железную флягу – плод его махинаций во время рабочего дня, честно заработанный и точно не украденный алкоголь. Двадцатипроцентный. Фляга ставится наравне с водой, мол выбирай что тебе больше по душе — пп водичка или слитый под барной стойкой виски. Парень вновь поднимает глаза и Кашин – о чудо! – видит в них что-то кроме презрения и недоверия. Подкидыш смотрит на флягу, как на спасательный круг или на любимую девушку. Кашин улыбается; наконец-то угодил. – Я бы тебе ещё сигарету дал, но не буду. Иначе я тебя не только спаиваю, но и приучаю к никотину. Мальчишка смотрит на Кашина широко распахнутыми глазами и ничего не говорит. Он молча берет флягу и прячет её в кармане куртки, не вытаскивая руки. Как будто Даня сейчас полезет её отбирать! – В общем, если надо что – обращайся. Ты знаешь где я живу, – говорит Даня и, проверив реакцию, продолжает, – А лучше вернись-ка ты домой, а? К родным. Они тебя, я уверен, ищут. Но ответа не последовало. Парень сжался, вновь спрятался за непробиваемую скорлупу и опустил взгляд карих глаз. Даня понял, что облажался, но всё равно предпринял последнюю попытку. – Тебя вот как зовут? Меня Данила. Молчание. — Руслан. О, ответил. – Русла-а-ан... – тянет Кашин и одобрительно кивает, – Чтож, Руслан, пойду я. Надеюсь, что завтра не встретимся. Иди-ка ты домой. И Даня быстрым шагом поднялся по лестничной клетке. Стоя у двери квартиры и поворачивая ключ, Кашин оглянулся и увидел, как парень осматривает бутерброды и продукты. Интересно, какая у него будет реакция, когда он увидит на дне пакета ещё и пачку неплохих сигарет?

***

На следующее утро Кашин проснулся с чувством, что он, на самом деле, долбоеб. Вчера он слишком расчувствовался; проснулось в нем что-то, отдаленно напоминающее эмпатию, правда в неком нездоровом её проявлении. Кто ещё, кроме него, может дать подростку алкоголь и сигареты, чтобы заглушить его душевную боль? Только он один такой дегенерат. Сегодня у Дани была относительно поздняя смена. На работу нужно было к двум, поэтому он не спеша встал с кровати, почесал пузо и пошел умываться. Холодная вода струей потекла по стенкам раковины и Кашин начал напевать мотив любимой песни – такая у него была дурная привычка, осадочный остаток из прошлого. Но, как только он перешел ко второму куплету, в дверь позвонили. Кашин открывать не хотел. По-любому благотворительный сбор или религиозные фанатики, от которых невозможно сбежать, не хлопнув дверью перед носом. Но звонок повторялся снова и снова и, не выдержав, Даня с голым торсом и зубной щеткой во рту открыл дверь. На пороге стояла фифа с красными губами, а рядом – подъездный подкидыш с побитым лицом. – Вы зачем моего сына спаиваете? Ну ахуеть теперь.