Дисфункция

В первый раз я употребил в двенадцать. Метилендиоксиметамфетамин под видом витаминки. Всего-то четвертинка таблетки, которой мне хватило, чтобы моей детской психике снесло башню. Эйфория мягкими волнами уносила мой размягчённый мозг куда-то далеко за пределы черепной коробки, в попытках открыть какие-то новые возможности моего сознания. Возбуждение нервной системы и состояние, которое, наверное, можно назвать её расщеплением. Хотя, наверное, это не самое правильно подобранное слово, но другое на ум не приходит. Незабываемый опыт в мемуарах начинающего наркомана. Мой отец потом признался, что просто пытался проверить действие экстази на детском сознании. А я оказался и не сильно против. С детства я был окружён наркотиками. Марихуана, запах, который не выветривался из квартиры неделями, дым из бульбулятора, запах растворителя в варке ширки мешался с травяными шишками. Кучки незнакомых людей, среди которых угадывались отцовские старые одноклассники, соседи этажами выше, пришедшие поживиться грязным наркотиком за определенную плату. Сплетённые, дрожащие руки, передающие вперёд не раз использованный шприц с уже затупившимся кончиком иглы. Стойкий запах блевотины в коридоре, среди моих школьных туфель, отцовских кроссовок и утончённых маминых шпилек. Языки, заваливающиеся в глотку, красные ссадины от ремня, затягивающегося чуть выше локтя, чтобы только было видно выпирающие синие венки. Ещё чистые и девственные, потому что их только нашли — редкое сокровище, которым будут восхищаться, хвастаться своей чистотой. Потому что внутренняя выстилка еще не разрушена частыми инъекциями. И я во всём этом безобразии. Не чистый и далеко не невинный. Мой детский рот уже вдыхал дым от травы через разрезанную бутылку, судорожно выдыхая его как можно скорее, жжение в груди, которое не заглушалось даже огромным количеством воды. Опираюсь маленькими ручонками о железную раковину на кухне, а они дрожат, в голове шумно, будто бы впустили туда рой пчел, а они работают, собирают пыльцу с моей вентральной области покрышки. Раздается гулкий прокуренный смех, в ещё не сформировавшееся лицо выпускают клуб дыма, и задыхаешься ещё больше. Больно, тяжело дышать, тяжело, тяжело, тяжело. Калачиком скручиваюсь на полу кухни, опутанный чужими ногами. Мало кому интересен ребенок под подошвами ботинок, обходят мимо, кто-то посмотрит вниз и покачает головой, отводя взгляд в сторону, типа "не моя ответственность." Женский истерический голос кричит на другой, мужской отвечает басом. Мое тело тащат за руку и укладывают на диван, а мне плевать, я падаю вниз, пространство подо мною куда-то пропадает и я лечу. Женский голос называет меня по имени, кажется, что-то на "К" начинающееся.

***

Я смотрел на Дейва и не понимал, как он оказался в этой квартире. Старше меня на несколько лет, стоит в углу кухни, жмется к прохладному боку холодильника, слушает его мерное жужжание, будто бы оно перекроет остальные звуки. Он как будто светится изнутри, островок непорочности и благодати в болоте смертных грехов и грязных небритых лиц. Взгляд замыленный, только что принял. Тоже куда-то уплыл, и держится за звук холодильника как за спасательный круг, маячок, который не даст ему упасть. Мальчику восемнадцать лет. Я медленно подхожу к нему, боюсь спугнуть, убежит ведь, как раненый котёнок. А может и щенок, подожмет к лапкам хвост и будет смотреть большими карими глазами, смотреть затравленно, будто бы я подхожу к нему с обрезом в руках, снятым с предохранителя, готовым выстрелить. Или что я предложу поиграть в русскую рулетку, когда магазин забит под завязку железом. Подхожу и кладу руку на плечо, он вздрагивает и пытается сфокусировать взгляд на мне, а я лишь светлое пятно перед глазами, наверное из-за волос. Вздыхает ровно, размыкает сухие губы и говорит что-то. А все, что я могу — подать стакан с водой. Я не знаю, пил ли кто-то из него до этого, но Дейву кажется плевать. Шепчет слова благодарности и припадает к гранёному стеклу, глотает жадно. Я смотрю, как дёргается его кадрык при каждом глотке и возникает желание провести по нему указательным и средним пальцами, ощутить чужой пульс в вене на шее. Интересно, колол ли он в неё что-то, или его кожа всё ещё чиста? Беру его за руку и вывожу из кухни, идём на балкон. Он переваливается через перила и представляется. Дурачок, я и без этого знаю твое имя. Я знаю имена каждого, кто приходит в эту квартиру. — Дейв. Улыбаюсь, тяну шершавую руку в рукопожатие. — Кавински. Де-йв. Пробую его имя на вкус, перекатываю буквы на языке. Его взгляд всё ещё мутный, он должен скоро прийти в себя. На балконе свежо, не пахнет варевом. Колышатся на лёгком ветру листья каштанов внизу, кажется, стоит только протянуть руку и можно сорвать листик, засунуть Дейву за ухо, и будет такой себе кусочек лаврового венка, потому что победитель, смог переступить порог, прийти. Главное, чтобы потом он шипами в кудрявую голову не въелся, ака Иешуа Га-Ноцри. Тянусь к его руке, лежащей на перилах балкона, накрываю своей. Мы друг друга не знаем. Мне шестнадцать лет.

***

Эта нежность парадоксальна, выброс окситоцина ощущается физически, к нему можно прикоснуться. Дейв лежит рядом, мои пальцы запутываются в чужих волосах, мы далеко от моего дома. Я рад, что мы не там, правда рад, тут нет никого, кроме нас двоих. Он приподнимает голову, смотрит на меня доверительно, наклоняет чуть-чуть в бок. И вправду как пёсик, ушей только не хватает, но их вполне заменяют волосы. Я их терплю и тяну на себя, обвиваю руками, а он и не против. Тянется вперёд за смазанным поцелуем куда-то в уголок рта, который перерастает в глубокую слюнявую кашу, мы давимся друг — дружкой, мы не против. На языке привкус травы, она уже давно не даёт нужного эффекта. Дейв сбивчиво шепчет в поцелуй, я затыкаю его. Пусть лучше молчит, ведь молчание — золото. Покрывало на диване смято в одну кучу, родители искать меня не будут, волноваться тоже. Я останусь тут до поры до времени, с ним приятно и хорошо. Руки опускаются вниз, залазят под футболку, непроизвольно ощупывают чужой впалый живот, поднимаясь выше, к груди, к чувствительным соскам. Удается выбить из Дейва вздох, я улыбаюсь победно. Лавровый венок передается мне на голову. Он ощупывает нижнюю часть моего живота, неловко опускается ниже, а я киваю, даю разрешение забитому зверьку, пусть попробует что-то запретное на вкус помимо херово сваренной наркоты. Пальцы ныряют под резинку штанов, вздыхаю уже я. Дейв — это что-то другое, его нельзя отнести к наркоманам в классическом понятии. У него даже употреблять получается красиво, с утончённостью, и только нозально или орально, никакого внутреннего проникновения. Руки чистые, я их люблю рассматривать часами, оглаживать вены. Дейв — олицетворение чистоты, какой-то извращённой. Хотя, что сейчас не извращено? Дейву девятнадцать лет.

***

Меня бесит его светлая душа. Он настолько недосягаем, что рядом с ним я кажусь грязной декорацией, дополнением к идолу, картонной фигуркой какого-то персонажа. Дейв так не считает, говорит, что мы неразделимые части одного целого, некий облигатный симбиоз, лишайник и водоросль. Я хочу ему верить, я верю, но это мало что меняет. Мне хочется очернить его, сделать таким же, как я сам. «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов.» Дейв — кумир. Заповедь я уже нарушил. Хватаю его за горло и сдавливаю, он что-то сбивчиво говорит, просит прекратить. Я не могу. Не смотри на меня так. Не смотри. В голове гудит, как в двенадцать лет от четвертинки MDMA, его лицо краснеет, но он не делает попыток вырваться. Я сам отпускаю, ощущая, как он задыхается. Опускается на пол, хрипло хватает воздух ртом. Не хочу его убить. Потому что всё-таки мы симбиоз. А если пропадет одна его частичка — в чём смысл второй половинки? Глотаю таблетку, хорошо уже не станет. Чувство вины гложет изнутри, когда Дейв поднимается на дрожащие ноги и тянет руку. Даю ему таблетку тоже. Он выкидывает её в рот, не запивая. Прости, это такая себе злополучная цикличность. На двоих нам тридцать восемь лет.

«выживают только любовники больно, не трогай. сердце парктроник мы в парке горького под гидропонникой всади обойму в ебло мне хватит, довольно. кровь на линолеуме зубы в патроннике»