Сгори дотла, моя вселенная

С тех пор, как пала последняя Трюфельная пальма, мир будто выдохнул — и больше не наполнялся воздухом. Многие люди уезжали из некогда процветающего города. Некоторые все же оставались, но желающих жить в пустыне было не так уж и много. Гораздо меньше, чем было раньше. А Находкинс остался. Его гнали отовсюду. На улицах — шёпот за спиной, взгляды, полные презрения. Даже в собственном пустом особняке, среди дорогих, но ненужных вещей, он чувствовал, как стены давят на него, словно стыдятся того, что всё ещё дают ему приют. Он был один. Совершенно, беспросветно один. Семья? Они пришли первыми — с улыбками, с объятиями, с «Мы всегда верили в тебя!» — но лишь до тех пор, пока деньги текли рекой. А когда река высохла, они ушли так же быстро, как и появились. Друзья? Какие друзья? Те, что пили его вино, хлопали по плечу, называли «гением», теперь лишь крутили пальцем у виска и шептались: «Жадный дурак. Сам виноват.» Они всегда были лишь лицемерами. И почему он начал замечать это лишь после провала? Нексик… Она всё ещё была рядом. И это пугало его больше всего. Потому что он знал — рано или поздно она уйдёт. Она должна уйти. Все уходят. В последнее время он часто ловил себя на мысли: а были ли у него вообще какие-то чувства к ней? Или он просто придумал их, потому что больше не мог терпеть одиночество? Может, он просто использовал её, как использовал всех? Его сердце больше не горело. Не сжималось от нежности, не колотилось от страсти. Лишь тяжёлый, вязкий ком апатии, давящий на грудь. Он не чувствовал ничего. Кроме отвращения к себе. К своим рукам, которые когда-то играли на гитаре, а потом — пересчитывали толстые пачки наличных. К своему лицу, которое когда-то смеялось так искренне, а потом лишь кривилось в фальшивых улыбках для деловых партнёров и обложек журналов. К своему имени, которое когда-то звучало гордо, а теперь было синонимом жадности и разрушения. Его мать была права. Он — никчёмный неудачник. Просто мальчишка с гитарой, который возомнил себя великим. Парень не был особенным. Никогда. Родился на пыльной ферме, где единственным развлечением было считать трещины на потолке. Старший ребёнок. «Ты должен отвечать за них.» Но младшие лишь смеялись над ним, дразнили, а мать смотрела сквозь него, будто он — пустое место. «Почему ты не можешь быть как другие?» — спрашивала Изабелла каждый день, когда замечала, как сын делает что-то, что ей не нравилось. Он ненавидел эти слова. Но теперь понимал — она говорила правду. Когда Всемнужки сделали его богатым, он думал — вот оно. Вот доказательство, что он чего-то стоит. Но деньги не сделали его счастливым. Двадцать пять лет. Это так мало. И так поздно. Он потерял всё. И теперь мир, который он убил, мстил ему одиночеством. Лоракс оказался прав. Проблемы появились почти что сразу после провала. Половину его денег забрали родственники. А потом... Сначала пришли юристы. Не те, что когда-то лизали его ботинки, а чужие, холодные, с папками, полными цифр и обвинений. — Экологический ущерб. Незаконная вырубка. Долги... — Голос судьи звучал, как скрип ржавых ножниц. — Мистер Находкинс, вам грозит до десяти лет. Он не дрогнул. Просто сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Десять лет... Он откупился. Конечно, откупился. Продал фабрики. Дома. Даже те самые часы. Свобода оказалась на много дороже денег. Как только у него ничего не осталось, он решил продать свой особняк. На последние деньги построил небольшой, кривой домик за городом, прямо в долине у каменной могилки, оставленной Лораксом. «Если только...» Если только что? Ответа на вопрос не находилось. Он перестал считать дни. Просто существовал. Просыпался. Смотрел в потолок. Иногда ел. Чаще — нет. Потом снова засыпал. Так прошло какое-то время. Нексик приходила. Она приносила еду, которую он не трогал. Говорила слова, которые он не слышал. Однажды она схватила его за плечи, тряхнула. — Ты живёшь? Он посмотрел на неё пустыми глазами. — Нет. — И это была правда. Находкинс мог бы начать сначала. Но не заслужил. Вместо этого он садился на порог и смотрел на пустошь. Туда, где когда-то шумели деревья. У него была попытка уйти. Но она не окончилась успехом...

***

Крыша его кривого домика была низкой, но для прыжка хватило бы и этого. Находкинс стоял на самом краю, босые ноги чувствовали шершавость досок под собой. Ветер трепал его грязную рубашку, впивался в кожу холодными пальцами. Внизу — только потрескавшаяся земля, усеянная осколками камней. Он закрыл глаза. В голове не было ни мыслей, ни страха. Только пустота — густая, как смола, затягивающая всё глубже. — Никто не заметит. Никто не будет искать. — Он разжал пальцы и сделал глубокий вдох и ступил вперед. — НЕТ! Резкий рывок за руку. Боль, впивающаяся в запястье. Он открыл глаза. Перед ним стояла Нексик. Она держала его так сильно, что её ногти впились ему в кожу. Её лицо было искажено чем-то диким — не просто страхом, а яростью. — Ты... не... смеешь... — каждое слово вырывалось у неё сквозь стиснутые зубы и тяжелое дыхание. Он попытался вырваться. — Отпусти. — Нет! Она рванула его к себе так, что он потерял равновесие. Они рухнули на крышу, её руки обхватили его, прижали к себе с силой, от которой захватило дух. — Ты не сделаешь этого. Ты не сделаешь этого! — Её голос дрожал, но не от страха, а от гнева. Он лежал под ней, не сопротивляясь. — Зачем? — его голос звучал чужим. —Мне не для чего жить. Она ударила его по лицу. Не сильно, но достаточно, чтобы он моргнул. — Ты думаешь, что это выход? Убежать? Оставить всех, кто ещё держится за тебя?! — Никто не держится. — Я ДЕРЖУСЬ! — Её крик разорвал тишину. Она дрожала. Всё её тело тряслось — от злости, от ужаса, от чего-то ещё, что он не мог понять. — Я здесь! Я всегда была здесь! А ты... ты просто сдаёшься?! Он хотел ответить. Хотел сказать, что он — пустое место. Что мир станет только лучше без него, но слова застряли в горле. Потому что по её лицу текли горячие слёзы. Он осторожно поднял руку, коснулся её щеки. — ...Зачем? Она схватила его пальцы, прижала их к своему лицу. — Потому что ты должен увидеть, что ещё не всё кончено. Он не верил ей... Но её руки были тёплыми. Её дыхание — неровным, но живым и тёплым. — Ты думаешь, смерть — это избавление? Ты смотришь вниз и видишь конец. Тишину. Покой. Ты думаешь: «Это будет лучше. Для всех». Но ты не понимаешь. Смерть — это не конец боли. Это проклятие для тех, кто остаётся. Эндел бросила меня первой. Она была моей богиней. Моим светом. Я верила в неё, как в солнце. А она... просто ушла. Оставила меня одну в этом чужом мире. Я думала — «Это я виновата. Я недостаточно хороша». Потом был Лиам. Он мог убежать. Он мог остаться в живых. Но он выбрал войти в этот огонь. И я... я видела, как его кожа чернеет, как его глаза лопаются от жара. А я не смогла его спасти. Я могла лишь смотреть, как он мучается в агонии... И теперь — ты. Ты стоишь на краю и думаешь, что смерть — это выход? Нет. Это предательство. Ты хочешь уйти — и оставить меня снова одной? Снова смотреть, как кто-то, кого я люблю, исчезает навсегда? Я так устала... Я так устала хоронить тех, кто мне дорог. Ты говоришь, что тебе не для чего жить? А я? Разве я — ничто?Разве мои слёзы, мои руки, которые держат тебя сейчас — этого недостаточно? Или ты хочешь, чтобы я добавила твоё имя в список тех, кого потеряла? Чтобы я каждую ночь просыпалась в поту, потому что мне снится, как ты падаешь? Чтобы я ненавидела себя за то, что не смогла остановить тебя? Если ты прыгнешь — ты убьёшь не только себя. Ты убьёшь и меня. По кусочкам, день за днём. Пока я не сойду с ума от вопроса: «Почему я не удержала его?». Так что нет, Находкинс. Ты не получишь своей лёгкой смерти. Ты будешь жить. Даже если это больно. Даже если кажется, что нет смысла. Потому что я не позволю тебе сделать меня очередной жертвой этого проклятия. Я уже потеряла слишком много. Я не потеряю тебя. — шептала она, глядя на него с широко распахнутыми глазами. Зрачки расширились и выглядела она по-настоящему пугающе. Она опустила его вниз. Потом вытащила из кармана цветок, который озарялся ярким светом. — Возьми это и храни. Я найду тебя по этому свету и вернусь, когда уйду. Ты узнаешь, что я вернулась, когда этот цветок увянет. Обещай, что дождешься меня, сколько бы времени это не заняло. Он не взял его сразу. Руки его всё ещё дрожали — от холода, от адреналина, от той пропасти, в которую он почти шагнул. Но она не отпускала его запястья, не давая ему снова отступить в пустоту. — Возьми, — повторила она, и в её голосе было что-то новое. Не просьба. Приказ. Цветок светился. Словно крохотная звезда, зажатая между её пальцами. Находкинс медленно протянул ладонь. Лепестки коснулись его кожи — и сразу же свет стал мягче, теплее. — И ещё кое-что... — Она порылась в кармане и вытащила крохотное семя. — Это, возможно, последнее семечко Трюфельной пальмы. Ты должен его посадить. — А если я не смогу? Я снова все испорчу! Отдай это кому-нибудь другому! — умолял он, глядя на неё с тревогой. — Нет. Если не сможешь сам, то... Найди человека, который сможет помочь тебе. Она встала и взяла его за руку, чтобы отвести обратно в дом.

***

Первые лучи солнца пробивались сквозь пыльное окно, рисуя на полу длинные бледные полосы. Нексик стояла у двери, уже готовая. Она смотрела на Находкинса, который сидел за столом, сжимая в руках тот самый цветок — его свет теперь казался тусклее, будто отражал её скорое отсутствие. — Я должна идти, — сказала она тихо. Он не ответил. Его пальцы сжались вокруг стебля чуть сильнее, но поднять глаза он не смог. Боялся, что если посмотрит на неё сейчас — не отпустит. — Ты... вернёшься? — голос его звучал хрипло, как будто он не говорил целую вечность. Он уже много раз спрашивал это. Нексик сделала шаг к нему, но остановилась, словно между ними возникла невидимая стена. — Да. — Это не было обещанием. Скорее... констатацией факта. Как дождь, который рано или поздно проливается на высохшую землю. Она взглянула на семя, лежащее на столе. — Не бойся посадить его. — А если не вырастет? — Вырастет. Вот увидишь. Трюфельные пальмы растут быстро. Очень быстро. За год дерево уже разрастется и станет большим. — обещала Звезда. Она повернулась к двери, её силуэт на мгновение застыл в проёме, очерченный утренним светом. — Жди меня. — она на мгновение задумалась. — Я принесу тебе что-нибудь из своего мира. Это будет мой тебе подарок. — девушка мягко улыбнулась. — Нексик, подожди... А если кто-нибудь из твоего мира пройдет? — Не прийдут. А даже если они заглянут, то не тронут тебя. Им не нужны проблемы. — Хорошо, тогда... — он уже хотел попрощаться, но она... Уже вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. Находкинс остался один. Цветок в его руке мерцал слабее, но не гас. А на столе семя трюфельной пальмы лежало, будто дыша. Он медленно потянулся к нему, прижал к груди.