Мечты о Польше

      Адам стоял у высоких дверей приёмной императора Всероссийского и уже несколько минут томился в ожидании. Он просил эту аудиторию уже давно, ведь вопрос, который он собрался обсудить, был важен и касался не только всех русских поляков, но и его самого. Александр же, охотно согласившись на встречу со старым другом, откладывал её со дня на день, чем невольно раздражал. Чарторыйскому пришлось напоминать себе, что эта черта — легкая забывчивость и непосредственность — одна из основополагающих в его характере, одна из тех, что очаровали князя почти четырнадцать лет назад, и на неё злиться не надо. Тем более, Александр уже почти десяток лет как император, а значит времени свободного имеет мало. Еще сверху накладывались вполне очевидные внешнеполитические обстоятельства, которые, как знал и догадывался князь, были постоянной болью его старого друга и главной причиной его нервности, появившейся почти сразу после злополучного Аустерлица, успокоенные в Тильзите и возросшие в разы после новостей о сближении Наполеона с Австрией.       Чарторыйского терзали противоречивые чувства. С одной стороны, он пришел просить. Просить за свою нацию, за себя самого, в какой-то мере, а также, желательно, выяснить пару моментов из более личных отношений. И вот эти планы должен сопровождать благоприятный настрой просителя, но его совершенно не было. В душе поляка кипела смесь из злости и негодования, и больше всего хотелось призвать императора к ответу, который он, конечно, совсем не обязан ему давать. В идеале бы выведать у Александра объяснения, а лучше извинения, касаемо его недавних действий, а особенно проектов, но он понимал, что бремя этого разговора будет лежать не на нем, он просто не имеет статусного права его начинать. Хотя давно ли между ними, делившими одну юность на двоих, существовали статусы? К сожалению, в последние годы князь чувствовал их все отчетливее.       Наконец со стороны коридоров послышались шаги, громко отбиваемые по благородному дереву паркета каблуками императорских туфлей. Адам выпрямился и повернулся лицом к подходящей особе, когда стан монарха появился в проходе. Рядом с ним шёл молодой гвардеец, но, видимо, разговора между ними не было. Александр выглядел рассеянным, но как только встретился взглядом с тёплыми какими глазами поляка, тут же сосредоточил на госте все свое внимание. Последовал лёгкий кивок, который неладное означал, что нормальное приветствие будет уже в кабинете. Адам кивнул в ответ.       — Друг мой сердечный, прошу простить задержку! — громко и с улыбкой сказал Александр, почти на ходу пожимая руку до локтя и уводя поляка за собой в кабинет, двери куда услужливо открыли.       — Никакого зла на Вас, друг мой, только уважение к причине вашей задержки, какой бы она не была. — улыбнулся Чарторыйский, позволяя уводить себя.       Как только пространство кабинета поглотило две фигуры, а двери за ними закрылись, Александр, что так и не выпустил его руку, притянул Адама ближе, заключая в объятья. Чарторыйский улыбнулся и легко ответил, похлопывая монарха по спине. Они давно не виделись, и физический контакт вызвал к той тоске, что захватывала обоих уже давно взрослых людей. Александр, будто стремясь восполнить недостаток близости, не хотел отпускать своего бывшего министра и аккуратно закрылся носом ему в шею, для чего наклонился. Адам тихо рассмеялся, чувствуя касание, и вновь прохлопал по спине.       Император отстранился, ещё раз лучезарно улыбнувшись, и отошёл к столу.       — Прошу ещё раз простить меня, любимый друг, что так долго откладывал испрошенную Вами встречу. Дела, дела.       Александр остановился у стола, но садиться не стал, лишь оперся бёдрами и руками на столешницу, фиксируясь в устойчивом, но крайне расслабленном положении. Адам подошёл ближе, небрежно пожимая плечами.       — Боже правый, не Вам передо мной оправдываться, Ваше Величество. Наоборот, я прошу Вас, дорогой мой друг, простить меня за то, что всегда вынужден докучать Вам и говорить о людях, которые страдают или которые имеют основания на что-либо жаловаться. Знаю, что тема не особенно приятная для разговоров.       — Но, увы, необходимая.       Улыбка Александра дрогнула, и он на пару мгновений опустил глаза вниз и заморгал. По позе, что перестала быть столь расслабленной, по потяжелевшему взгляду, Адам легко прочитал несказанно фразу: «я уже думал, что навестить хотели». Слишком долго они дружили и были близки и иначе, чтобы какие-то телодвижения императора были ему непонятны. Или князь хотел в это верить.       — Чтож, какое у Вас ко мне дело, Ваше Сиятельство? — Александр пару раз кашлянул и натянул на лицо дежурную улыбку.       Не хотелось Чарторыйскому разговаривать с другом, с кем-то, кто был намного больше, чем друг, так, настолько формально, с титулами не в шутливой манере. Но выбора не было — сейчас они должны быть лишь императором и подданным, иначе страдания поляков продолжаться и никем не объясняться.       — Я пришёл к Вам, чтобы говорить о секвестре земель тех поляков, которые занимают служебные должности в герцогстве Варшавском, и… — внезапно раздался усталый вздох.       — Боже милостивый… — Александр протяжным чуть ли не стоном прервал речь Чарторыйского. — Я надеюсь, Вы не думаете, что я сделал это из личной неприязни к вашему народу? Вы знаете, я не могу её иметь…       — Знаю, Александр. — поняв, что беседа будет иметь серьёзную тему, но вольный тон, позволил себе прервать императора Адам.       — Только обстоятельства заставили меня прибегнуть к этим мерам. Вы знаете, я бы не решился на это просто так и по своей воле! Я решился на них только лишь после единогласно высказанного в этом смысле мнения министров. — экспрессия в голосе русского монарха, что поднялась в начале речи, вдруг резко упала, и следующую фразу он произнес тихо, будто заранее готовясь за неё извиняться. — К тому же, поведение самих поляков принудило меня прибегнуть к подобной строгости.       Чарторыйский удивлённо вскинул брови, а в его душе вспыхнул огонь недоверия. Он знал свой народ, но ещё лучше он знал Александра. И он прекрасно знал, когда он начинает оправдываться. Князь следил, как закрылись и опустились его светлые глаза, и как дальше, оправдываясь, император не решался на него взглянуть.       — Совсем недавно я получил из Парижа, от своего посланника, сообщение о находящихся там поляках. — Адам вскинул брови, призывая продолжить. Сам он тоже получал сведения из Парижа и пока не понимал, куда клонит его друг. — Они, несмотря на свою принадлежность к мо… — Александр осекся и дернул уголком рта. — К подданным России, позволяют себе устраивать всякого рода демонстрации против русского правительства. Я знаю, они говорят речи самые необычайные, вполне способные вызвать ме… — снова осечка. — Правительство на суровые меры по отношению к ним.       Александр отвернулся и стал смотреть в стену. Чарторыйский понял, что то, что он получил, задело что-то намного большее, чем империю — что-то задело самого императора. В голове тут же всплыл Наполеон. Князь знал, что последние годы Александр только и делал, что менял свой курс под корсиканца, знал, какого рода отношения сложилось между ними и что пришлось того делать для этого фиктивного дружеского союза двух империй. Знал он и то, что Россия очень много думает о Польше, она её боится, знал и то, что Наполеон легко на этом и играет. Адам подавил неприятные чувства, вызванные подавлением его отечества, и натянул улыбку, медленно подходя к другу.       — Александр. — тот лишь дёрнул уголком губ. Тогда Чарторыйский положил руку на его плечо и немного сжал через плотную ткань. — Саш. Я вовсе не хотел сейчас обсуждать то, что тебя так задело.       Император наконец повернул голову и смерил поляка потяжелевшим взглядом, в котором играли проблески глубокого чувства, вызываемого его обществом. Почувствовав, что часть обиды снята, и поняв, что может продолжать, Адам чуть отстранился.       — Но при всей моей любви к тебе, я считаю возможным заметить Вам, Ваше Величество, — князь сделал упор на титуле, отходя ещё дальше. Александр, казалось, вернулся в серьёзный тон разговора. — Что изданный недавно указ не согласуется с принципами строгой справедливости. — император поднял светлую бровь, показывая, что внимательно слушает. — Во-первых, существует институт двойного подданства. В числе поступивших на иностранную службу и лишившихся за это своих имений есть лица, которые принадлежат именно к этим людям и, следовательно, невозможно обвинить их за то, что они, живя в Галиции или в Польше, поступают там же на службу.       — Не волнуйтесь, Ваших родственников я не смею тронуть…       — Мои родственники — это все поляки, и Вы знаете это, друг мой. — прервал императора Адам и, после короткого разговора глазами, продолжил. — И я так же считаю, что указ будет иметь обратное действие, ибо вы наказываете людей, которые не были предупреждены о том, что они не могли совершать допущенных ими поступков. Не следовало ли, прежде чем наказывать, предупредить об этом, назначить для выполнения приказа срок, а наказания применять по истечению этого срока?       Александр закрыл глаза и потер переносицу. Он хмурился, выдавая то, что тема ему максимально неприятна. Увы, Чарторыйский это понимал, но не говорить о ней не мог.       — Друг мой, я действительно имел в виду назначить срок для всех поступивших на службу до указа.       Его слова звучали примирительно, но, увы, пусто, ведь не были написаны в тех бумагах, которые он подписал. Князь хотел вспыхнуть, но прекрасно понимал, чувствовал, что сейчас с императором так нельзя, он лишь закроется и уйдёт, а в худшем случае давний друг напомнит ему Бонапарта, и тогда все дело обречётся на провал. Поэтому Чарторыйский продолжил мягко, но настойчиво, все же мысль донести хотелось, указ ещё можно отменить или подкорректировать.       — Александр, я рад, что Вы так хотели, и я уверен, что Вы написали это где-то, чтобы это соблюдалось. — Император вздохнул и, аккуратно перевернувшись к столу, взял перо и что-то быстро записал. Параллельно с этим князь продолжил. — Так же, поскольку подобные наказания довольно чрезмерные, они просто бесполезные, и являются ничем иным, как притеснением, совершенно не достигающим цели. Но Ваше Величество наверняка это понимает.       — Да, конечно.       Александр повел плечом, как раз дописывая бумагу пока неизвестного содержания, и повернулся вновь на собеседника. В его голосе слышались нотки того состояния, когда человек понял, что он не прав, но не хочет признать это перед другим. Адам улыбнулся, решив все же продолжить, видя, что постепенно достигает цели.       — К тому же, в числе прав, предоставленных всему русскому дворянству, была свобода поступления на иностранную службу без последствий для имений. Почему же только одни поляки составляют исключение?       Но эта фраза, казалось, ударила не туда. Светлый взгляд потяжелел, вдруг приобретая всю серьёзность. Адам понял, что вновь, не поняв сам, зашёл на тонкий лёд терзаемых самого императора противоречий, которые он переживал особо остро. Можно было лишь предполагать, с чем это было связано. Чарторыйский отошёл от министерства еще два года назад и потерял часть связей. Возможно причиной недовольства стал слон в комнате, Бонапарт, возможно австрийцы.       — Бывают обстоятельства, когда безопасность государства требует исключительных действий. — всегда мягкий голос русского монарха, который звучал особенно приятно в обществе его старого друга, сейчас казался стальным. Чёткие слова, выдающие затаенную злость. — Тем более, эта мера эта была вызвана поведением самих поляков. — Александр качнул головой, отводя взгляд, но прежде, чем услышал возражение, продолжил. — Я же, действуя таким образом, только согласовался с единогласно высказанным мнением моих министров. Остались бы вы в их числе, быть может и сделали что-то.       — Вы знаете по какой причине я оставил пост! — возмутился Адам. Он думал, что эта тема закрылась ещё два года назад, но видимо, его поступок сильно ранил Александра. — Ради Вас же! Меня ненавидели, и это ненависть шла на Вас, Саш!       — Мы могли бы это игнорировать. — фыркнул монарх, все так же не решаюсь посмотреть в глаза.       — Нет, нет могли. И ты тоже это понимаешь, прошу, не давай личным чувствам ко мне перевесить благо России и её императора.       Александр снова фыркнул. Адам хотел вновь подойти и коснуться, но его начинание было прервано самим монархом, который элегантно вскинул руку в белой перчатке. Чарторыйский чуть нахмурился, но, судя по виду друга, он успокаивался сам. Понимал же, что уйти надо было. Они это много, долго и эмоционально обсуждали еще два года назад. Не надо было изначально заступать на пост, но тогда они были молоды, наивны и влюблены.       — Продолжайте, я верю, Вы ещё не закончили.       — Да… кхм… — Князь прокашлялся, почувствовав внезапный ком в горле, будто между ними выстроили вновь границу, но собрался и вспомнил, что хотел сказать. — Я хотел сказать, что отнюдь не удивлен равнодушному отношению министров к страданиям стольких польских семейств. — взгляд Александра довольно красноречиво повторил недавнюю фразу про уход самого Адама с поста, но князь решил все же не начинать этот спор вновь. — Но что я питал надежду, что Вы отнесетесь иначе и прекратите эти притеснения. В конце концов, мне было непонятно… — Чарторыйский понизил голос, глазами и мимикой пытаясь донести важность следующих фраз в душу императора. — …в чем, собственно, можно упрекать поляков, которые все поголовно желали Вам принадлежать и которые получили в этом решительный отказ.       Александр вновь тяжело вздохнул, и в этом вздохе чувствовалось все разочарование от так и не приведенного в жизнь плана.       — Не я от них отказался, а они от меня.       Польша под короткой Романовых… Александр — царь польский. Это была их мечта, владеющая ими с тех самых пор, как умер Павел. К ней было почти все готово, даже польское дворянство, всегда непокорное, согласилось, но случился злой рог. Наполеон. Тильзит. Герцогство Варшавское. Герцогство, которое так любят поляки, и даже Адам, хотя и отрицает это, но Александр видел, что тоже любит эту идею. Не любит Наполеона, её реализатора, но саму идею лелеет в своей польской душе, которая никогда не сможет поменяться, сколько бы лет он не провел в России.       Оба мужчины поняли, что разговор зашел в тупик. Продолжать дальше не хотелось. Чарторыйский понял, что указ об имуществе не отменят, может только дадут отсрочку. Уже что-то. Но заканчивать разговор на подобном не хотелось, тем более что темы имелись.       Разговор натянуто перешёл на Новосильцева. Чарторыйский сам на него недавно доносил и знал, что Николай сделал то же самое. Александр же, как только понял, к чему клонилась речь, тут же прервал ее, отмахнувшись, что все это дела прошлого и оба эти доноса он и не думал начинать разбирать. Все знали, как грустно императору даётся осознание того, что его друзья молодости, его бывший Негласный комитет, ругаются друг с другом. И опять, как всегда, виноват Бонапарт. Увы, он любил писать, а Александр должен был ему отвечать, и, конечно, содержание их личной переписки знали все. Александра это раздражало, что было и понятно, ведь эти письмах были лишним напоминанием его унижения.       — Но я, честно, до сих пор не понимаю, с чего же Вам влезать в это дело, друг мой дорогой. — цокнул Александр, после чего усмехнулся. — Вы же явно не честь мою защищали.       — О, я уверен, что здесь Вы справитесь сами. — усмехнулся в ответ Адам. — Мой конфликт в том, что Новосильцев судит обо всем как русский, и от того находит письмо весьма удовлетворительным. Я же поляк, и я им огорчён.       Александр усмехнулся, но как только грустно. Чарторыйский не сразу понял причину этой промелькнувшей грусти, пока император не заговорил.       — Раз уж Вы все знаете, о чем мы с Францией пишемся, Вы, должно быть, знаете содержание депеши Шампаньи. — император поджал губы и постучал пальцами по столу. — Она ведь гораздо энергичнее письма.       Адам тут же помрачнел. Александр обижался, что он заговаривал о отъеме поместий, а сейчас сам заговорил о своей же конвенции. Хотя так даже лучше — император сам зашел на ту тему, на которую Чарторыйский бы не осмелился. Это и было как раз тем, почему в душе польского князя теплится злоба и на Россию, и на Францию, которую он так старается давить, разговаривая с давним другом. Раньше он был кем-то большим, чем другом, сейчас бы как ему не стать больше врагом.       — Я не читал, но слышал о ней. Меня не могло не огорчить, что Вы сделались теперь главным врагом и гонителем польской нации и даже самого её названия.       Напряжение повисло в кабинете. Его чувствовал Адам, сжавший кулаки и челюсть. Его чувствовал Александр, который наконец выпрямился и встал ровно, не опираясь на стол никакой частью своего тела.       Сам же начал. Александр хотел и не хотел об этом говорить. Он хотел, вполне естественно, скрыть свою подлость, свое предательство их мечты. Он знал, как больно делает другу и что, возможно, не имеет морального права его так больше называть. И одновременно его душа, столько остро нуждающаяся в родственной, смертельно хотела поделиться тем, что терзало её, с кем-то, кто всегда был для неё особенным. Увы, особенным был Адам Чарторыйский, поляк и патриот.       — Мне грустно, что Польшу покинули и разбили все ее надежды исключительно в угоду Вам с Бонапартом. Мне больно, что ваша враждебность к ней, к которой Вы клялись в любви, доходит до желания вычеркнуть из истории даже само название «Польша».       Пелена слез навернулась на тёмные глаза, и Адам сморгнул их, не желая давать волю. Больно, ему было очень больно. Как удар ножом под ребра. Конечно, сколько лет бороться за родину и потерять её из-за человека, единственного, кто обещал её спасти. Больно осознать, что почти все речи Александра о любви к Польше были продиктованы корыстью или стали простым популизмом. Что вместо того, чтобы спасать её или хотя-бы не трогать, Александр хочет её уничтожить.       Император рвано вдохнул и потянулся, чтобы подойти к другу, однако тот повторил его же жест с рукой, останавливая. Александр дернул носом, мешая эмоциям, понимая, что все же не был готов к реакции дорогого человека. Хотел рассказать, хотел обсудить, но не должен был. Остатки рыцарский души, то, ради чего он все же рассказал, желали оправдать себя, не потерять ту тонкую нить душевного чувства, которое он же сам втаптывал в землю.       — Вы знаете, мои личные чувства не изменились. Они Вам давно известны. Не меня следует обвинят в этом…       — Не Вас? — с горькой улыбкой, словно неким вызовом спросил Адам, дернув головой. — О, неужели снова во всем будут виноваты ваши министры?       — Вы сами были сановником! — воскликнул Александр, всплеснув руками. Вся его экспрессия, обычно сдерживаемая при разговорах со всеми остальными, проявлялась в полной мере. — И Вы должны знать, понимать, что к таким действиям, ужасным, я, поймите, понимаю, что они ужасны, меня принуждают обязанности, налагаемые на меня моей короной! И, поверьте, кто бы ни стоял во главе Российского государства, всякий поступил бы так же. Да и Вы, если бы Польше дали подобный выбор, выбрали бы. Мучилась бы совестью, но выбрали!       — В этом отношении я не могу отделять человека от императора, Александр. Я не могу верить Вам в том, что вы ужасаетесь и мучаетесь, когда Вы лак легко и так надменно пишете, что «наименования Польша и поляки должны исчезнуть из всякого рода разговора»! Представьте, как рвется мое сердце, когда Вы так легко пишете, что «Польское королевство никогда не будет восстановлено»! Когда даже Наполеон заступается за нас, а ты нет! — Адам сам перешёл на крик, но быстро взял себя в руки, когда понял, что его лицо начало краснеть. — Ты же сам ведь признавал, что восстановление Польши не только не причинило бы никакого ущерба интересам России, а наоборот! Мы же сами думали об этом, Саш! Соединение обеих корон во главе Твоего Величества, тебя, послужило бы только лишь к большей выгоде России.       — Ты знаешь, что присоединения Польши я желал и желаю. — Александр сказал резко, раздражённо. В его голосе проскользнула обида человека, которого никак не могут понять. — Но осуществление этого плана стало невозможным и приходится действовать иначе.       — Твои рассуждения мне совсем не понятны, ты правильно думаешь. — ответил на взгляд Адам. — Я не понимаю, как можно было так от всего отказаться? Ведь если какое-либо предприятие считают само по себе полезным, то соглашаются на него не для того, чтобы через минуту уже отказаться, а наоборот, чтобы подготовить к нему путь и, поскольку возможно, стать во главе обстоятельств.       — Но во главе обстоятельств не встать, пока там этот клятый корсиканец! — Александр несильно ударил кулаком по столу и тут же впился через перчатки ногтями в кожу ладоней и закусил губу, давя гнев. Не пристало ему так себя вести, так он уподобляется тому, кого хочет ненавидеть.       — Александр, я больше бы и не добивался, если бы России не представлялось уже удобных для осуществления этой идеи случаев. — всплеснул руками Чарторыйский, все же подходя ближе к монарху. — В виду же того, что случаи эти упущены, теперь дело стоит только в том, чтобы выждать новых, еще более благоприятных. И тебе лучше подготовить все к будущему, а не портить его. И первое же, что следовало бы — это не разорять народ и не озлоблять его своими жестокостями…       — Ох, если бы это было так просто, то… — император оборвал фразу глубоким вздохом и закусил щеку изнутри.       Адам уже был рядом. Он аккуратно коснулся руки императора. Александр тут же сдал ладонь в кулак, уходя от касания, и поднял голову вверх. Через которую паузу он резко опустил голову и светлый взгляд вниз.       — Если бы можно было, по крайней мере, ожидать со стороны поляков какого-либо раскаяния и быть уверенным, что они не всегда будут так вести себя… — сказал он шёпотом, очень тихо, почти в себя.       Но Адам услышал и тут же вспыхнул. Он отступил на пару шагов назад и развел руками.       — А что было сделано для приобретения расположения поляков? Только пустые слова! Скажите мне, Император Всероссийский, будьте справедливы, скажите сами, сколько выстрадала Польша! Было ли что-либо более возмутительное, чем поведение трёх держав по отношению к Польше! И можно ли удивляться, что мысль о восстановлении своей родины зажигает сердца поляков и объединяет их?       Александр не ответил словами, но его брошенный взгляд говорил явно: «нельзя». С этой мысли когда-то началась их дружба, это то, от чего отказаться было никак нельзя. Адам видел рассуждения глаз и немного смягчился. Он вновь подошел близко, все же перехватил монаршую руку и крепко сжал. Александр сначала пытался вырваться, но быстро сдался.       — Но ты знаешь, Саш, что я все ещё верю в тебя. Не верил бы, меня бы тут не было, я был бы одним из тех, кто в парижских салонах тебя ругает. Но я здесь. С тобой. — Большим пальцем он огладил ладонь, залез под перчатку и оттянул, оголяя кожу. Однако Александр чуть сжал руку, прерывая интимный момент, не позволяя снять белую ткань. — То торжество, с которым здесь было объявлено об отнятии у поляков всякой надежды, кажется мне способным скорее послужить на пользу Наполеону, чем во вред, так как, благодаря этому, весь позор падает всецело на Вас, любовь моя.       Александр нахмурился. Он все ещё смотрел куда-то в сторону стола и пола, а Адам не решался поднять его глаза на себя, боясь сказать что-то ещё, чтобы случайно задело тонкие струны души дражайшего друга.       — Это грустно, но никто более не сомневается, что только по настоянию Вашего Величества и во избежание войны с Россией, Наполеон уступил в Вашей конвенции, и что без угрозы войны с Вашей стороны он никогда бы не отказался от защиты поляков. Это убеждение, ты же сам понимаешь, только еще более ожесточило сердца поляков. Суровые меры, которыми их теперь преследуют, завершают дело. И все еще хуже, что исходит все это зло от имени того самого монарха, в руки которого они согласны были отдаться. И Наполеон, конечно, поддерживает их ненависть, ведь если они перестанут ненавидеть тебя, то начнут ненавидеть его. Ты же лучше всех знаешь его двуличную натуру. — Александр горько усмехнулся, а Чарторыйский попытался коснуться его лица, чтобы повернуть на себя, но император отпрянул. — Сейчас он привлечёт их в Испанию, пообещает, что это последний шаг к доказательству их преданности. Он скажет, что только Россия мешает Польше быть восстановленной, и они ему поверят.       Адам потянул монаршую руку, разворачивая Александра к себе. Тот повернулся без сопротивления, и теперь их глаза встретились. Огромная грусть лучше гнева. Чарторыйский поднял сплетение руки, согнул в локте, и все же снял перчатку. Он кратко улыбнулся и крепче сжал кожу, на что улыбнулся и Александр.       — Ты не представляешь себе, как мне больно любить тех, кто ненавидит друг друга. Но я не могу не любить Польшу, так же, как я не могу не любить тебя.       Оставив лёгкий поцелуй не пальцах, Адам отстранился.       — Я не ненавижу Польшу. Я люблю так же сильно, как и люблю тебя. В этих то чувствах ты не сомневаешься? — негромко спросил Александр.       Адам кивнул. Он понимал, возможно, лучше всех, что большая часть любви к Польше Александра на самом деле была любовью лишь к одному конкретному поляку.       — И ты знаешь моё мнение по поводу разделов. Все беды Европы начались с них, но этого уже исправить нельзя. Пойми… — голос русского монарха прозвучал почти обречённо. Он уже понял, что мысль свою не донесет. Ощущая холод, который последует за очередной его фразой, Александр сразу отстранился, отходя на несколько шагов назад. — Я не забывал нашего плана, но я не вижу никакой возможности его выполнить. Единственно, что я могу, это создать особое управление в польских провинциях моей империи, но и за это меня на штык поднимут русские.       — Саш, — Адам хотел пойти за ним, но благоразумие заставило остаться на месте. — Я нисколько не забыл твоих на счет Польши чувств. Помнишь, либеральность твоих воззрений и была главной причиной той дружеской связи, которой ты меня удостоил.       Чертовский хотел говорить примирительно, но что-то пошло не так. Случайно, но он вновь задел те струны, которые не стоило задевать. В последние годы их стало уж слишком много — общество гнилых людей, с которыми приходится общаться из положения снизу, плохо влияли на его когда-то ангельскую душу, делая недоверчивы и всюду ищущим подвох. Александр поджал губы и моргнул, после чего стал смотреть будто бы поверх макушки князя. В нем будто что-то треснуло, но Адам не смог понять, что же на этот раз, оттого и продолжил.       — Мне кажется, относительно затруднений, о которых ты только что говорил, я не в состояние судить, но я совершенно не знаю, был ли когда-либо между Вами с Наполеоном разговор об этом плане. Возможность сопротивления со стороны Наполеона представляется мне единственным затруднением, которое может встретиться. И поэтому мне особенно любопытно знать, говорили ли вы об этом?       — Конечно, скажешь ему все. — неожиданно грубо отозвался Александр, но тотчас же, спохватившись, добавил, но ничуть не теплее. — Наполеон никогда не согласится на нечто подобное, потому что его единственной мыслью всегда было и будет сохранить за собой влияние на всех и вся, и на Ваших поляков, властвовать над ними и пользоваться ими для своих целей.       — На провинции же… я и не знаю, что сказать.       — Так и не говорите.       Чарторыйский напрягся. Император стал отвечать резко, так, что игнорировать его внезапную обиду было более невозможно. Она явно была сильнее предыдущих, хотя её отделяло уже и то, что Адам совершенно не понял её причину.       — Саш, что…       — Попрошу, Александр. — резко оборвал друга правитель, вызвав крайнее замешательство.       — Александр. — согласился Адам, легонько кивнув. — На что Вы обижены?       — На что я могу обидеться, я не обижен. — в своей светской манере отмахнулся император.       — Я же вижу, дорогой мой друг.       — Какой же я Вам теперь друг?       Адам застыл. Он понял, что где-то совершил ошибку, очень большую, но пока не понял, где именно.       — Вы им были и будете, во всяком случае я желал ты того.       — Вы же сами как никак сказали, что лишь мой либерализм держит нашу дружбу.       — Александр, Вы не так всем понимаете… — поляк удивленно раскрыл глаза, а его брови поползли вверх.       — Все так, Адам. — светлые глаза резали холодом. — Вы идете ко мне теперь лишь тогда, когда я Вам нужен для Вашей страны, потому что знаете, что я люблю Вас.       — Какие мои слова заставили Вас так думать! — всплеснул руками Чарторыйский, но в лице напротив не нашёл ответа.       Александр казался холодной статуей, примерно такой же, какой был для всех остальных. Его лицо потеряло читаемость, он легко надел свою маску, как-то решив, что их душевная связь оборвалась. Так непонятно для князя и так просто для императора: либерализм исчерпан, и чувства с ним тоже? Возможно, Александр был слишком перегружен, но он почти утратил веру в любовь за последние уж слишком тяжелые годы.       Адам не мог его понять, но считал, что они зашли в тупик. Не желая терять остатки хорошего отношения, и считая, что императору нужно лишь время наедине с собой, чтобы понять, насколько его накрутил Наполеон, князь решил уйти.       — Разговор чересчур уже затянулся, не хотел бы продолжать его более. — прокашлявшись, сообщил Адам.       — Да, идите, князь Чарторыйский. — Адам поджал губы, в последний раз взглянув на дорогого друга. — Идите же.       Александр невероятно запутался, не только в Европе, в России, но, самое главное, в себе. Не найдя ничего в глазах, Чарторыйский развернулся на каблуках туфлей и вышел из кабинета.