Ты любишь своего Бога, Микки?

Вид жареной свинины вызвал у меня очередную голодную трель в животе. Тимо как-то сказал, что в столовой я иногда жрал свои потроха. Так он не нарочно пустил слухи, что синтетический белок делали из останков погибших миссионеров. Блюдо дня прямиком из люка трупосборника… — Меня не воспитывали в религиозной среде, но как только я научился читать, то начал поиски истинного Бога. И нашёл его в себе. Мои размышления о каннибализме прервал Маршалл. Наша как-то поставила ему диагноз: злокачественный нарциссизм. Хорошо, что заболевание не передать воздушно-капельным путём, иначе на корабле вспыхнула бы эпидемия и все стали «божествами». Да, не бывает идеальных людей. Совершенств в принципе не существует, и если начать ко всем придираться, то можно упустить хорошее. Что хорошего в Кеннете Маршалле? Поскольку на моём ебальнике написано «не склонен к лишней болтовне», Маршалл счёл меня отличным слушателем. — Знаешь, люди, которые отдают себя Богу, делятся на два типа, — слова пафосно скатывались с его языка. — Есть вечные борцы, которые обретают Его в безысходности. Страх оседает, подтачивает опоры нервов, расшатывает уверенность в завтрашнем дне. Я периодически кивал, пока с аппетитом жевал кусочек мяса. Краем глаза заметил, что надбровные дуги Маршалла зримо напряглись. Он явно ждал моего вопроса. — А другие? — Ведомые. В их головах царит иное мышление, — время от времени он менял позу, будто тут камеры. По привычке, наверное. — Они принимают как должное то, что их тела и мысли принадлежат Богу. Белоснежные зубы инородно сверкали изо рта несостоявшегося сенатора. Помню, Наша шутила, что улыбка командира походила на открытие холодильника среди ночи. Кстати о еде. Недавно Маршалл стал брать меня на свои трапезы (Иногда присутствовала Илфа, и Кеннет превращался в подкаблучника). Годы на корабле подчистили мне память. Я так долго находился в пыли, что забыл вид золотого убранства. Забыл, что бывает мясо на фарфоровой тарелке, а не протеиновая паста с подноса. Базовая норма моего рациона составляла 850 ккал в день. Тут я поглощал где-то 2000. — Микки, ты веришь, что некоторые грехи можно искупить только смертью? Я перестал уминать овощи, задумываясь над иронией вопроса. — По такому принципу я должен быть святым. Маршалл издал смешок, который перерос в безудержный хохот. Приятно, что мой юмор настолько оценили. Однако хотелось прикрыть уши, но командир счёл бы мой жест оскорбительным. — Святой Расходник? Интересно, — он поставил локти на стол и положил подбородок на сплетенные пальцы. — Расскажи о своём главном грехе. Я без лишних раздумий ответил: — Уныние. С холёного лица начало стремительно исчезать любопытство. — Всякая религия построена на крови. В былые времена грешников били плётками. Свежие раны пластом ложились на старые, — откинувшись на спинку стула, Кеннет вернул себе важный вид. — Но я не считаю уныние грехом. Ты сам себя истязаешь. Только мысленно. Он опять усмехнулся, но, к моему счастью, хохотом не разразился. Клянусь, второго раза я б не выдержал и оглох. — Наверное, Вы правы. Ониксовые глаза строго посмотрели на меня. Ему не понравилось «наверное». — Человечество испокон веков создавало богов по своему образу, по своему подобию, — иронично хмыкнув, он театрально развёл руки в стороны. — А боги в ответ давали лишь призрачную надежду. Удивительно, что с подобными ораторскими данными Маршаллу перед камерами понадобилась жёнушка. Я мало знал о карьере командира. Когда учёные травили меня газом, то обсуждали его политику «поиска козла отпущения», которая не помогла ему на Земле остаться сенатором. Наша говорила, что консерваторы нынче не в моде, хотя не помню, чтобы капитализм отменили. — Ваша теория… Неторопливый взмах руки оборвал меня. — Обратимая смерть – это забавно? Странный вопрос. И что ответить? Никогда не забуду, как четыре года назад меня обхаживали, продавая идею бессмертия. Звучало намного лучше, чем в действительности. На самом корабле никто не в восторге от Расходников. Как оказалось, с ними не всё так просто. В основном это осуждённые преступники, которые сами ради забавы пускали людей в расход. Понятное дело, меня избегали, не пытались завести диалог и обходили, как прокажённого. — Эй, — Маршалл щёлкнул пальцами перед моим носом. — Я с тобой говорю. Моё молчание затянулось. Возможно, оно расценивалось как проявление рассеянности. Перебарывая волнение и от чего-то смущение, я спешил оправдаться: — Извините. Задумался, — на самом деле я не знал как донести мысль, — обратимая смерть… Представьте, что, ложась спать, Вы не засыпаете, а умираете. Утром на Вашем месте просыпается другой… — чёрт, я опять запнулся. — Другой обладает Вашей памятью. Мечтами, страхами и желани… Он прервал меня поднятой ладонью. Снова. — Ты единственный био материал в колонии, который подлежит восстановлению. И ты, как я правильно понял, считаешь себя мучеником? — его тон балансировал на грани между игривостью и строгостью. — Корабль – это Рай. Выполняя работу, ты получаешь любовь Бога. Не хочу, чтобы наша колониальная миссия провалилась. Как только Маршалл измыслит новое самоубийственное задание с Жутиками, я последую приказу. Но кое в чём Кеннет не прав. Корабль – миниатюрное государство, а не Эдем. А любовь – это находить в человеке такие качества, которые не доступны взору другим. Наша любила всех Микки. Уверен, полюбит и грядущих. Для командира все те и будущие Микки выгодны. Ничего личного, только бизнес. — Я удобный искусственный конструкт. Ваши мысли идут в парадигме: выгода – потеря, — я потёр висок, чутка удивляясь собственному поведению. — От меня затрат меньше, а пользы больше. Фальшивая улыбка, которая вечно теплилась на губах Маршалла, сползла с его физиономии. Сменилась искренним, но совсем не радостным изумлением. — Значит, твоё мнение обо мне ещё хуже, чем моё о тебе. Кеннет хотел что-то добавить, но оно так и осталось запертым внутри. — Простите, — я поджал губы, обдумывая, как смягчить разговор, — мне не следовало… Маршалл ударил ладонью по столу, а я от неожиданности подпрыгнул. Поправив свои угольно-дымчатые кудри, политик вернул самообладание. Первоначальное удивление смыл нахлынувший вопрос. — Ты ведь понимаешь, что есть нечто весомее денег? — я не ответил. Уверен, вопрос с подвохом. Когда он вновь заговорил, то уже на иную тему. — Мои стандарты довольно высоки. Как любой Создатель, я мечтаю об исключительной планете с чистой расой людей. Маршалл встал из-за стола и направился к громоздкому комоду. Неожиданный щелчок затвора углубил меня в грядущий кошмар. — Но сейчас хочу, чтобы ты наглядно понял. Маршалл демонстративно открыл барабан револьвера. Там всего одна пуля. — Ч-что понял? Моя мёртвенно-бледная физиономия слегка дёрнулась, словно от судороги. — Встань на колени. Понятия не имею, что важнее денег, но знаю, что неповиновение влечёт за собой уменьшение рациона или смерть… Я всё ещё должен отвечать на вопрос? Может, жадность? Жадность – ресурс неисчерпаемый, со временем эволюционирует, верно? На меня резко наставили револьвер. Щелчок. Я жив. — Не будешь слушаться, я буду стрелять. Рано или поздно пуля вылетит, — я тут же упал на колени и командир одобрительно кивнул. — Молодец! Снимай рубашку. Я не сразу сообразил, что речь шла о верхней части моей униформы, но через пару секунд покорно стягивал с себя одежду. Он осматривал тощую фигуру, словно искал очередную ценность, которую я мог нести в себе. Но моё тело не представляло никакой ценности. Не имело значения, сколько раз пламя разрывало кожу Микки, как часто мы давились кровью и газом. Микки умирали по команде, ради человечества. Я терпеливо ждал, когда Маршалл глумливо назовёт меня уродом и вышвырнет прочь. Многие смеялись. Ученые не испытывали боль и страх, которые возникали у всех Микки. Порой очередная «творческая» смерть поглощала нас под одобрительный свист, а в конце дня все причастные к ней ложились спать без задней мысли. Им было плевать. Маршалл наклонился ко мне и… обнял, проводя рукой по плечу. Кожа моя покрылась мурашками от страха. Прикосновения Кеннета будто оставляли отметины. — М-ми… — слова давались тяжело, словно во рту битое стекло. — М-миссис Маршалл может прийти. Ладонь командира грубо прошлась по моей щеке. — Илфа сейчас ебётся с другим, — он сказал это с таким равнодушием, словно речь шла о любой другой женщине. — Открой рот. Я, как тупой баран, безропотно подчинился своему пастуху. Металлическое дуло легло мне на язык. Когда я дрожал, оно стучало по зубам. — Разве тебе позволено даже думать о выживании? — он чувствовал мою тревогу, и вроде как получал удовольствие. — Какой ты по счёту? — Ш-шемнафатый. Сложно отвечать с револьвером во рту. — Какой-какой? — он понимающе убрал оружие. — Шестнадцатый? — Семнадцатый. Маршалл холодно кивнул, кладя пушку на стол. Стал расстёгивать пуговицы на своём пиджаке, а потом и на рубашке. Скидывая верхнюю одежду, Кеннет уселся передо мной на стул, расставив пошире ноги. Мой взгляд нехотя нашёл натянутую ткань его брюк. Я поднял глаза на смуглую грудь с курчаво-чёрной порослью, мысленно сравнивая с моей бледной, на которой ни волоска. Потом нервно осмотрелся, пытаясь отвлечься от всей этой ситуации. — Как думаешь, что будет дальше? Я смотрел на Маршалла без собачьего раболепия, как колонисты. Без фанатичных огней, как у его подхалимов, но с мольбой. — Не знаю. Я играл дурака. Выходило отлично, ведь по жизни я долбоёб. — Микки, — оголив свои белоснежные зубы, он спросил: — ты любишь своего Бога? Если Маршалл убьёт меня, то я проснусь заново. Всяко лучше, чем… делать то, о чём намекали. Но это приказ, а не просьба. Он опять прицелился мне в лоб, нажал на курок. Бум? Нет. Ещё жив. Я опустил глаза на лакированные ботинки командира. Чем скорее вылетит пуля, тем ближе завтра, а завтра я буду топтать снегоступами морозный Нифьлхейм. Снова щелчок. Живой. Дрожащие руки сами тянулись к чужим брюкам. — Начинаешь понимать, это радует. А я совсем не понимал. Разве он не считали меня ошибкой природы? Да, я не достоин внимания, но и собакой, что готова за лакомство лизать руки, быть унизительно. Когда по лицу скользнули членом, оставив длинную капельку липкой полоски, я чуть не скривил рожу. Потом Кеннет какое-то время просто гладил мои свалявшиеся волосы. Я немного расслабился, и от глаз Маршалла эта перемена не скрылась. Он убрал чёлку, что вечно лезла мне на лоб, и подтолкнул ближе. Крепко зажмурившись, я стал лизать его плоть широкими мазками. Командир довольно усмехнулся, принуждая меня заглатывать всё больше и больше. Погрузив немалую длину мне в горло, он громко застонал. Я же выдавил из себя тихое недовольное мычание. К виску приставили револьвер. Тут я понял без слов. Пришлось покорно расслабить челюсть, позволить использовать свой рот. Кеннет толкался до упора, пока я не стал кашлять, упираясь руками ему в бёдра. Командир прервался, медленно оттащил меня, наблюдая, как нити моей вязкой слюны соединяли нас. Маршалл вытер с моей щеки слезу. Мерцавшим следом, она какое-то время покоилась на его пальце, пока он с гладкой ухмылкой не слизал её. Хотелось отвернуться, спрятаться. Я решил, что выгляжу жалко. Так и есть. Я жалок. Поводив холодным дулом по моим разгорячённым губам, он резко вернул меня обратно. Впиваясь ногтями в мой скальп, не дал достаточно времени подышать. Командир не задал никакого ритма, поэтому я не мог привыкнуть к… к подобному. Горло горело, голова кружилась от недостатка воздуха. Он вдруг сильнее стянул мои волосы и зарычал. Кончив, Маршалл по-хозяйски вытерся о мои щёки. Лицо моё перепачкано вязкой спермой пополам со слюной. Я вытирал слёзы, всю эту мерзость, а Маршалл равнодушно застёгивал собственные брюки. — Эй, Микки, — с нескрываемой издёвкой усмехнулся он. — Теперь ты понял? Ответ мне так и не ясен. Я отрицательно качал головой. — Н-нет. Странно, что Кеннета не раздражала моя тупость. Он улыбнулся с каким-то мрачным умилением. — Власть, Микки. Весомее денег только власть. Теперь понятно. Он наглядно показал своё превосходство и мою ничтожность. Хотелось погрузиться руками под кожу, выскоблить из неё слова Маршалла и то, что он только что сделал.

***

Как только Наша ушла Восемнадцатый грубо повалил меня на кровать. — Почему ты это стерпел тогда? Не вспоминай, прошу. — Стерпел? В сотый раз играл дурака. Скверно вышло. Ведь Восемнадцатый по сути то я. Да, я, всё-таки, редчайший долбоёб. — Этот уёбок заставил… — не договорив, Восемнадцатый ткнул пальцем на экран телека. Голос его злой, но больше встревоженный. — Я бы сдох! Сдох, но не позволил бы сунуть хер мне в глотку! Наверное я выгляжу как тот подхалим Маршалла в костюме птицы. Я – ощипанный цыпленок по сравнению с моим неуравновешенным клоном, похожим на бойцового пса. — Н-не говори… — горло перехватил спазм. Чтобы продолжить, мне пришлось продавливать слова через боль. — Не говори Наше. Стакан с водой из рук доппеля полетел в стену. Благо пластик, а не стекло, иначе пришлось бы собирать осколки. Я лениво осмотрелся, хоть как-то пытаясь отвлечься от гнева двойника. — Сука! Мразь! — я зарылся пальцами в волосы, пытаясь выдернуть крик Восемнадцатого. Но он продолжал: — Почему ты продолжал ходить туда в качестве хуесоса? Из-за мяса?! Он разделял мою, а может быть, и нашу общую боль. Доппель долго смотрел в телевизор где выступал Кеннет. Он обратил чувство несправедливости в гнев, который жёг внутренности, требуя выхода. Я увидел в глазах Восемнадцатого желание убить Маршалла. — Не делай глу… — Заткнись! — припечатав меня сердитым взглядом, он произнёс напоследок: — Это не твоя вина. Понял? Не твоя. Я разберусь с ним. Клон грубо обнял меня. Так сильно, по-собственнически. Я чувствовал, как внутри нас всё исказилось в посттравматическое расстройство. Боль поглотила многие чувства. Этот новорождённый псих понимал меня, как никто другой. Злился от безысходности и орал, желая унять пылающий гнев. Ему было обидно за меня, за нас. Я обнял его в ответ, положил голову на сильное плечо. Может и не надолго, но мы есть друг у друга.