Осколки

      Пламя с тихим треском облизывает листы бумаги, осыпающиеся серыми хлопьями пепла. Он едва слышно вздыхает, когда протягивает озябшие руки ближе к огню, пытаясь спастись от цепких лап холода.       Всё в этой деревне, в этом доме холодное. Неважно, лето сейчас или зима, но он всегда мёрзнет. Сугуру кажется, что вся его одежда пропиталась этой неосязаемой сыростью. Он весь пропиталась этой неисчезающей сыростью, так что покрылся плесенью изнутри.       Но гниль опутала его ещё в Токио, ещё в бытность студентом.       Его душа сгнила насквозь, а плесень пустила в ней гифы. Прежний он даже прослезился бы от жалости.       Насколько же ты жалко пал. Интересно, что об этом подумал бы Сатору?       Он тихо хмыкает. Мысли о Годжо давно не стучались в его разум. Тот наверняка стал ещё сильнее за эти годы, и он точно чувствует это по его проклятой энергии.       Потому что Сатору Годжо прямо сейчас стоит на пороге и буравит его спину напряжённым взглядом.

***

      Его жизнь не оборвалась после объявления приговора. Он уже давно был просто живым мертвецом, ещё существующим в этом мире по какой-то непонятной причине. Однако он рассчитывал на то, что его казнят, так что изгнание стало неожиданностью, сумевшей захватить его внимание на несколько жалких секунд. Но в остальном ему было плевать. На свою судьбу, на усилия, которыми Сатору несомненно выбил право на ненужную ему жизнь.       Сатору любит его, а он себя нет.       После запрета на использование техники он, получается, превратился в обезьяну. В лишенное проклятой энергии существо, которых раньше не выносил.       Хотя он не выносит и себя самого.       Сугуру Гето стал просто человеком, обычным, ничем не примечательным. Его лишили всего, чем раньше определялась его личность: техники, избранности, цели и будущего.       Наверное, кто-то другой на его месте пожалел бы об этом импульсивном поступке, разрушившем его жизнь. Но он понимает, что в любом случае остался бы лишним и несчастным в своих отличиях от остальных. Сугуру в любом случае стал бы сумасшедшим изгоем и ушёл бы, по своей воле или нет.       Но это вовсе не означает, что он доволен.       Он так и не смог объяснить, почему сделал это. Возможно, в своих внутренних противоречиях Сугуру просто дошёл до точки кипения и сорвался на этих не безвинных мартышках. В конце концов, они это заслужили. В любом случае, когда-либо это должно было бы произойти, раньше или позже, не имеет значения.       Но Сатору, с яростью хватавшего его, привязанного к стулу, за руки, такие ответы не устраивали.       Что ж, это лишь его проблемы. Наверное, он идеализировал своего ненаглядного Сугуру, не замечая своими глазами всей тьмы, хранящейся внутри него.       Его Сугуру так бы не поступил. Но он другой Сугуру, настоящий.       Другая ипостась, пародия на падшего ангела, хотя он никогда им не был. Его душа с рождения была замарана грязью, которую все привыкли не замечать.       Сатору кричал и пытался выбить из него ответы, а он лишь молча смотрел в ответ. А потом Сатору ушёл.       Прощальным подарком от Годжо стала жизнь. Он поступил так же, как и всегда: самостоятельно решил, как будет лучше. Вернее, он эгоистично предпочёл оставить Сугуру в живых, чтобы откупиться от собственной совести.       Его жизнь швырнули ему в лицо, и Сугуру сбежал. Сбежал из этого города, слишком шумного, слишком людного, слишком напоминающего о прошлой жизни. Токио стал для него клеткой, напоминанием о былом величии и нынешнем падении, о том, каким он был раньше и во что превратился сейчас.       Сугуру бежал, бежал от воспоминаний и непонимающих взглядов бывших друзей, бежал всё дальше на север, пока не достиг суровых земель Хоккайдо. Работа не клеилась — что он умел, кроме как управлять проклятиями? Что он мог делать без денег, друзей и причины жить? Он перебивался случайными заработками, влачил своё жалкое существование словно по инерции.       В конце концов, судьба забросила его в глухую деревушку, где он стал священником в заброшенном синтоистском храме. Местные не слишком интересовались его происхождением, так что играть роль пастора было легко. Благодаря подаяниям он мог наскрести хоть какие-то крохи на пропитание.       Почему ты вообще пытаешься жить? Зачем ты существуешь? Разве ты не можешь просто убить себя?       Место это кишело проклятиями, словно гнилью, разъедающей его изнутри. Их энергия пробуждала в нём воспоминания, их голоса просили о поглощении. Но он не мог избавиться от них, так что вынужден был терпеть этот персональный ад изо дня в день.       Сугуру топил свою боль в саке, превращаясь в тень самого себя, в жалкое подобие того, кем он когда-то был.       Как, однако, низко ты пал, Сугуру Гето. И что бы сказал твой ненаглядный, обрекший тебя на это?       Полностью опустившийся человек, живущий в вечно сырой и холодной лачуге на отшибе Японии, пытающийся отвлечься от своего существования, которое по неизвестным причинам не решается прекратить, алкоголем.       Именно таким его увидел Годжо.

***

      Спустя десять лет он наконец услышал голос Сугуру.       На миг его уколола обида: почему именно Шоко? Почему за всё это время Сугуру не сказал ему ни слова. Даже тогда, на суде, он молчал. Насколько ненавидит его?       Он мог бы вмешаться. Он мог бы вырвать телефон из рук Шоко и высказать всё, что накопилось за это десятилетие, но наверняка услышал бы в ответ лишь оглушающие гудки.        Нет. Он не стал этого делать.       Почему ты предпочитал сидеть на месте всё это время? Почему для того, чтобы начать действовать, тебе потребовалось услышать его голос? Словно ты думал, что всё это время он жил припеваючи. Все эти годы ты как последний обиженный козёл предпочитал отгонять от себя мысли о Сугуру, думая, что только ты являешься жертвой и первым начинать разговор должен он.       Словно озарённый после десятилетних попыток двигаться дальше, он начал искать. Это было не так просто, даже со всеми его деньгами.       Он отправился на поиски, ведомый лишь обрывками воспоминаний и надеждой, которая тлела в глубине души. И он нашёл его. Своего Сугуру.       Он заметно похудел. Тёмные волосы спутанно разбросались по плечам. Когда Сугуру наконец оборачивается, он видит, что мешки под его глазами стали заметнее, а лицо покрылось усталым налётом бледности.       Отчего-то от этого зрелища что-то неприятно сжимается внутри.       Тихий выдох приоткрывает сухие губы.       — Зачем, Сатору?       Он падает на колени и прижимает холодные руки Сугуру к своим щекам. Тёмные глаза расширяются в удивлении и непонимании.       Сатору слегка морщится, когда чувствует запах алкоголя, исходящий от его Сугуру.       — Прости, Сугуру, прости, я должен был сделать это раньше. Просто пойдём со мной. Я спрячу тебя ото всех, мы поселимся в тихом месте в одиночестве, и этот кошмар закончится. Никто не посмеет сказать мне и слова, если я поручусь за тебя, так что ты сможешь жить спокойно, мы сможем жить спокойно.       Сугуру вздыхает и пробует отстраниться. Сатору напряжённым взглядом следит за его лицом и укутывает в свою одежду.       — С чего ты взял, что я этого хочу? Может, меня всё устраивает.       Он отводит глаза, понимая, насколько неубедительно сейчас звучит. Грязный, замотанный в тряпки, нездорово худой и пытающийся казаться довольным жизнью. Сатору поджимает губы, думая о том же.       — Если ты хочешь сказать, что желаешь остаться здесь, то я готов жить здесь с тобой.       Он не может сдержать истеричного смешка, представляя привыкшего к роскоши Сатору в этой обстановке. Хотя он лишь с виду кажется избалованным цветком, но при желании может вытерпеть любые условия.       Сугуру не знает, что взбрело ему в голову на этот раз настолько, что он прибежал к нему спустя десять лет, но для себя давно всё решил. Он знает, что где-то внутри продолжает любить Сатору, но эти чувства не должны затмевать разум. Он уже определился со своей судьбой, и если придется причинить Сатору боль, он готов на это.       — Я хочу остаться здесь, Сатору. Без тебя, — на этот раз он не отводит взгляда от чужих глаз. Сугуру не думал, что эти слова дадутся ему так тяжело, но дрожащие губы Сатору выводят его из равновесия.       Он обхватывает Сугуру за плечи.       — Почему? Ты боишься признать свои ошибки, боишься быть бременем, боишься мешать мне жить дальше? Ты всегда так думал, но мне плевать на то, что считают остальные. Ты никогда не будешь для меня обузой, и ты это знаешь, Сугуру.       — И об этом ты думал десять лет?       Слова вырываются из его рта сами собой. Сатору мрачнеет и опускает глаза.       — Ты прав. Я мудак, пытающийся глупо оправдываться и не понимающий самого себя. Но если ты не хочешь меня видеть, позволь просто позаботиться о те…       — Уходи, Сатору. Просто уходи сейчас. И не появляйся здесь вновь.       Сатору запинается и бледнеет. Даже его глаза словно становятся более тусклыми, когда он смотрит на Сугуру с мольбой. Это заставляет отвести взгляд, но он не позволяет себе показать слабость, иначе Сатору в конце концов сумеет настоять на своем.       Да, он мог бы уйти. Жить припеваючи, забыв об этих десяти годах. Но он не может. Он понимает, что должен через это пройти. Сугуру Гето уже никогда не сможет стать человеком. В нём ещё теплятся какие-то эмоции, но душа уже рассыпалась льдом и гнилью.       Он должен принять своё наказание. Дожить свои дни в одиночестве, вычеркнув из собственной жизни всё прошлое и надеясь на то, что в следующей жизни сможет дышать свободно и любить. Но в этой вселенной им с Сатору, по всей видимости, не суждено быть вместе.       Сугуру не может отказаться только от общения с Шоко. Он успокаивает себя тем, что из этих телефонных разговоров хочет просто узнать о своих девочках. С ними всё хорошо, и он благодарен за это Сатору. Но он ведь бесчувственный монстр, так что станет причиной его слёз.       Будет лучше, если Сатору возненавидит его.       Он смотрит в голубые глаза, блестящие от слёз. Сатору сидит на полу, раздавленный и сломанный, словно весь его мир уничтожили эти жалкие слова.       Слабак сумел разрушить Сильнейшего.       Наконец Годжо встаёт, слегка пошатываясь.       — Повтори это ещё раз, Сугуру, и я уйду. Обещаю. Я не буду тревожить тебя больше. Но я умоляю тебя не делать этого. Я знаю, что ты не хочешь себе такой судьбы.       Слова комом застревают в горле под этим пронзительно открытым взглядом Сатору. Он почти сдаётся.       Почти.       — Уходи.       Одно слово, разрушающее всё.       Сатору молча кивает, а после неожиданно подходит ближе. Он аккуратно прижимает его к себе, позволяя ощутить дрожь в своих руках. Бесконечность мажет по коже так же, как и много лет назад, а губы Сатору на его лбу ощущаются суше.       — Я люблю тебя, Сугуру, — шепчет он, прежде чем исчезнуть в ночи.       Единственным напоминанием о его присутствии остаётся куртка, всё ещё укрывающая его плечи. Первый порыв избавиться от неё пропадает, уступая место призрачной нежности.       Он понимает, что только она теперь способна будет защитить его от холода. Ему остаётся только укрываться, а Сатору заткнул бы все щели своим смехом и навсегда избавил бы его от сквозняка.       Сугуру со вздохом кидает в огонь ещё один лист бумаги, глядя на осыпающийся сединой пепел.