псинка

— От себя не убежишь, Чуя-чи, — гласные Дазай тянет на манер фальшивый скрипки. Мерзко, скрипуче и до ужаса раздражающе. — Особенно на таких коротких ножках, к двадцати пяти пора бы это понять. Чуя думает о вечно зелёной траве, альпийских лугах и о том, что знать Осаму не хочет и не хотел, но у судьбы хреновое чувство юмора, поэтому… Поэтому они здесь. Тонкая цепь тянется от кольца на чокере до мягко кожного ремешка в чужих руках. Дазай веселится от души (которая, если верить слухам, у него все-таки есть), закидывает ногу на ногу и тянет к себе до перелива металлической симфонии звеньев импровизированного поводка. Чуя и так на коленях, в этом ноль нужды. Осаму просто нравится звук и мягкость его волос под пальцами. Чухает по башке, реально будто псину дворовую. Массирует кожу головы, оттягивая отросший хвостик на затылке. Игру надо было оборвать в первый же миг, в зародыше идеи, но Накахара привык подписывать контракт с тем, что его способно убить. Арахабаки. Портовая мафия. Дазай… От Овец только память на коже. Нож в печень, никто не вечен, дорогой Король. Помнишь о таком? /король умер. да здравствует король./ Чуя перебирает в ладонях прохладную цепочку, заземляется с неохотой, держит в ускользающей реальности злость. Колени затекают чересчур быстро и он ерзает по полу, под чужое раздрадающее хихиканье. — Поползешь на… — Ещё одна шутка про «стиль собачки» и я выгрызу тебе трахею, — обманчивое спокойствие. Он устраивается щекой на чужих костлявых ляжках и старается дышать ровнее. Стыд. Игра. Это. Просто. Игра. — Минусы будут? — его смех звон кубиков льда в граненом стакане водки. Его смех — полынный дым и горечь человека, который только учится быть человеком. Вот и все. — Ну так? Полаешь для меня, Чуя-чи? А я угощу вкусняшкой? Накахара мстительно прокусывает тонкую кожу чужой ладони, не отводя взгляда от потухших звёзд на дне чужого зрачка. Дазая хочется сделать живым…