La fin de notre histoire

      Запах больничных препаратов въедается в кожу, словно ядовитый дым, от которого не укрыться даже за закрытыми веками. Он преследует повсюду — липкий, терпкий, приторный. Он не просто витает в воздухе — он живёт в стенах, в белых простынях, в рукавах халатов и в потёртых подошвах санитаров. И даже в волосах Тэхёна, на его теле, будто настойчиво перебивая его собственный запах лаванды. Как будто он сам стал частью этой больницы — ещё одним пациентом, обречённым на медленное растворение среди капельниц и тишины.       Люди вокруг не просто чужие. Они словно давно потеряли свои настоящие лица. Тут все или больные, или те, кто всё ещё пытаются и надеются, что ещё способны встать на ноги и жить дальше своей обычной жизнью. Остальные — персонал с потухшими взглядами и фальшивыми улыбками, так часто глядевшими в глаза смерти, что та стала для них чем-то вроде старой знакомой. Тэхён сидит, вжавшись в лавку в пустом коридоре, чувствуя, как спина ноет от неудобной скамьи, но не двигается. Здесь всё отрезано от мира. Ощущение, будто попал в другой слой реальности, где жизнь не продолжается, а затихает, выцветает, как полинявшее покрывало на больничной койке.       Мир, в котором не бывает хеппи-эндов. Только истории болезней и статистика. Тэхён уверен — именно здесь заканчивается жизнь. Без пафоса. Без смысла. Без музыки.       Альфа вздыхает и опускает взгляд на свои руки. Кожа сухая, ногти обкушены — привычка, которую он ненавидел в себе, но которая всегда возвращалась в минуты тревоги. Он машинально потирает запястье, потом переводит взгляд на стену напротив. Белая, идеально ровная, как чистый лист. Сколько боли она уже видела?       Телефон в кармане вибрирует, заставляя его вздрогнуть. Он знает, кто звонит, даже не глядя на экран.       Чонгук.       Имя вспыхивает в его памяти, как тепло, которое он запретил себе ощущать. Как петрикор в прохладный летний вечер, которым пах и сам омега. Но Ким не спешит поднимать трубку. Знает, что Чонгук будет встревожен и начнёт расспрашивать обо всём, что касается его здоровья, о состоянии которого альфа уже который месяц нагло врёт. Да и голос младшего сейчас будет тянуть его обратно, к жизни, которую он больше не может вести.       Он просто вздыхает и закрывает глаза, откидывая голову назад и чувствуя, как холодная стена упирается в затылок. Приятно. По крайней мере, этот холод настоящий.       С Чонгуком они были знакомы с детства. Почти с пелёнок. Родители дружили, а их как-то по умолчанию считали лучшими друзьями. Но друзьями они хоть и были, но явно не лучшими. Не ладили. Слишком разные. Тэхён был слишком замкнутый, Чонгук — слишком открытый. И, может, на это ещё накладывалось то, что один из них — альфа, а второй — омега. Инстинкты срабатывали даже в детстве, цепляясь друг за друга, как электричество в воздухе, едва ощутимое, но уже напряжённое.       Но, несмотря на то, что оба были противоположностями друг друга, всё равно находились точки соприкосновения. Что-то, что заставляло их оставаться рядом, даже когда хотелось разойтись. Что-то, что заставляло сталкиваться взглядами чуть дольше, чем нужно. А потом, в старшей школе, когда мир был ещё чуть проще, и боль казалась чем-то далеким, их одноклассники — вечно насмешливые идиоты — закрыли их в кладовке. Глупая шутка. Но именно она всё изменила.       Там, среди старых швабр и резкого запаха хлорки, им пришлось стоять слишком близко. Близко настолько, что Тэхён чувствовал не только дыхание Чонгука, но и его сердцебиение. Слышал, как громко стучит чужое сердце, а лёгкие неожиданно начал заполнять насыщенный, свежий, как земля после дождя запах петрикора. Такой родной, такой мягкий, он будто скользил по коже, заставляя внутренности сжиматься от странной, необъяснимой тяги. Тэхён чувствовал, как реагирует его тело, как где-то внутри него вспыхивает огонёк, который согревает его изнутри.       И Чонгук тоже чувствовал. Спокойный, глубокий, обволакивающий запах лаванды. Он будто успокаивал. Проникал под кожу, застревал в лёгких, и в темноте той крохотной кладовки казалось, что весь мир пахнет только их переплетёнными запахами — лавандой и петрикором.       Сердце альфы билось срывающимся ритмом. Он слышал каждый вдох младшего. Чувствовал его неуверенность, его напряжение, страх. Но было кое-что ещё. Что-то тёплое, пугающее, необъяснимое. Что-то, что раз и навсегда осело в нём. Как вирус, как яд. Или, может, как нечто, дарующее парню те чувства, которые он прежде не ощущал.       Он тогда не мог понять, что это было. Но с тех пор в них обоих что-то изменилось. Изменилось и дало невидимый толчок, который, казалось, стал концом начала.       — Ким Тэхён? — чужой мягкий голос вдруг вырывает Тэхёна из воспоминаний.       Из-за приоткрытой двери кабинета выглядывает светлая макушка. Джин. Новый главврач. И, по иронии судьбы, теперь и его лечащий тоже. Тэхён даже не удивился, когда узнал. Судьба любит такие насмешки. Будто специально ставя ещё больше подножек на его и так тернистом пути.       Сокджин осматривается, и, заметив Тэхёна кивает, указывая макушкой в сторону открытой двери, и альфа немедля поднимается и идёт в кабинет, как будто идёт на эшафот.       Внутри всё так же стерильно, но пахнет приятно. Что-то цветочное, но не характерное для омег, с нотками цитруса, от которого хочется чихнуть. Холодный свет настольной лампы мягко ложится на стопки бумаг и альфу, что сидит за столом, листая его историю болезни. Историю, в которой финал давно написан, просто ещё не озвучен.       Тэхён садится на стул напротив. Смотрит в пол. Под ногами цветочная плитка. Розоватые бутоны, смотрятся странно и явно неуместны здесь. Раньше он считал это забавным, теперь — болезненно трогательным.       — Зачем ты так со своим телом и здоровьем, Тэхён? — голос Джина мягкий, но в нём есть упрёк. Он врач. Он не может не упрекать. — Ты хоть понимаешь, что ты просто поставил крест на своём будущем?       Тэхён пожимает плечами, не поднимая взгляда. Что он может сказать? Что сдался? Что начал умирать ещё до диагноза?       Ему всего двадцать один. Возраст, когда нужно жить, смеяться, строить планы, думать о будущем с любимым омегой. Но он поставил крест на своей жизни ещё тогда, когда впервые почувствовал к Чонгуку нечто большее, чем должен был. Это было неправильно — чувствовать такое к омеге, что с самого детства был для него другом, порой даже казалось, словно младшим братом. Альфа был не готов к этому. Тогда всё началось — тревога, паника, сигареты. Они стали утешением. Первой отдушиной. Медленным самоубийством. Сначала — пара штук в неделю, потом в день. А потом пачка. За ней три. Никотин заполнял пустоту, которая пожирала его изнутри. Въедался в кожу, как губительный яд — как страх быть отвергнутым, быть слабым, быть тем, кем он не имел права быть.       А потом появился Чонгук. Его запах — лёгкий, свежий, как земля после дождя — тревожил инстинкты. Он будто проникал в лёгкие, смешивался с дымом и вытеснял его. Его губы, мягкие и тёплые, нежно целовали его собственные, сухие и горькие от дыма. Тонкие пальцы омеги вытягивали сигарету из его рук и заменяли её прикосновением. Чонгук сплетал их пальцы в замок, крепче сжимая чужую руку в своей, и целовал. Целовал, когда Тэхён дрожал от абстиненции. Когда пальцы старшего снова тянулись к губительной пачке с сигаретами. Обнимал, когда тело дрожало, будто холод исходил изнутри. Тот словно говорил: «Я рядом». И был рядом. Но Чонгук все ещё был теплее любого холода который шел изнутри.       Аромат Чонгука стал его якорем, напоминанием, что ещё не всё потеряно. Что он может быть сильным, может позволить себе быть рядом с ним. Рядом с омегой, который отвечал на его чувства взаимностью.       Тэхён смог справиться. Он бросил. Он выбрал жизнь. Ради Чонгука. Ради себя. Но дым, который сжигал его лёгкие, не исчез по воле одного решения. Год интенсивного курения дал о себе знать.       Сначала это было похоже на простуду. Лёгкий кашель указывал именно на это. Но недели шли, а с ним ничего не происходило, наоборот — кашель усиливался. Месяц без улучшений. И когда он наконец понял, что стало хуже, а не лучше, он уже не знал, как это остановить. Он не собирался говорить Чонгуку. Не хотел, чтобы слова, сказанные младшему, ранили его. Не сказал даже, когда узнал о диагнозе, который разделил его жизнь на «до» и «после».       «С этим долго не живут», — было первым, что услышал Ким после повторного обследования.       А Тэхён молчал. Всегда молчал, даже когда на него сыпались очередные обеспокоенные вопросы Чонгука. А потом, когда любопытство младшего начало раздражать, старался не кашлять, когда был рядом с ним. Улыбался, делая вид, что всё в порядке. Но на самом деле всё было совсем не так.       Тэхён дал себе слабину.       Он снова начал курить. Даже несмотря на то, что обещал себе, и в первую очередь Чонгуку, что сигареты больше не будут частью его жизни. Но сломался, и когда оставался один, вытаскивал смятую пачку сигарет и выходил на балкон. Глубокие вдохи, которых он так боялся, приносили ему хоть какое-то облегчение. Аромат лаванды, которым когда-то пахло его тело в моменты спокойствия, теперь едва улавливался под запахом пепла, который он позже смывал с себя так, будто пытался стереть кожу. Боялся, что Чонгук уловит запах табака и разочаруется в нем. Он прятал сигареты в тех местах, где омега точно бы не нашёл. Они часто были в карманах старых курток, которые он уже давно не носил, или в коробке с забытыми вещами.       Тэхён знал, что это не спасёт, но иногда этого было достаточно, чтобы не думать о том, что он медленно уходит.       Диагноз даже сейчас прозвучал, как удар гонга. Не грохот, не крик, не буря. Холодный, отмеренный звук — неумолимый. Джин произнёс это спокойно, почти будничным голосом. Как будто он говорил о ком-то другом, как будто это было не имя Тэхёна в верхней строке истории болезни, а случайный пациент под кодовым номером.       — Карцинома лёгкого. Последняя стадия, — смотря на Кима произносит мужчина. — В лучшем случае три месяца. Хотя некоторые живут и по несколько лет на этой стадии.       Слова пронзили его ледяным порывом, будто он сейчас сидел не в теплом кабинете осенним пасмурным днём, а где-то на полюсе, с холодными промозглым ветрами. Тэхён понял всё сразу. В голове не было паники, не было крика. Только гул. Гул, похожий на шум в ушах, который появляется в полной тишине. Всё внутри замерло.       — Ты слишком запустил себя. Отказался от химиотерапии. У тебя могли быть шансы на первой стадии. Но ты только хуже сделал. Последняя — это конец, Тэхён, — прикладывая пальцы к переносице негодует Сокджин. — Я вообще поражаюсь, как ты ещё стоишь на ногах и спокойно дышишь. Я вообще-то должен, нет, обязан положить тебя в клинику, но судя по твоему молчанию, ты и сам не хочешь эту помощь. Начни бы мы рань… — начал было Джин снова, но Тэхён поднял руку, прося его остановиться.       Не нужно. Ему не нужно знать, что было бы. От этого только хуже.       Он не плакал. Не кричал. Не рвал волосы. Не бился в истерике. Он просто кивнул. Один раз. Коротко, как будто соглашался с чем-то необратимым.       Альфа выходит из кабинета, не прощаясь. Дверь за его спиной захлопывается с тихим щелчком, как последнее слово в приговоре о его жизни. В коридоре всё так же пахнет стерильностью и болью. Воздух тяжёлый, гулкий. Люди проходят мимо, будто сквозь него. Тэхён идёт, не разбирая, куда. Машинально. Пока не замечает, что стоит на автобусной остановке. Но едет не прочь, а обратно — домой.       Дом. Там пахнет корицей и кофе, которые Чонгук не любит, но делает специально для альфы. А ещё пахнет свежестью так же как и на улице. Тонкий, родной аромат, будто обволакивает изнутри. Всё знакомо до боли: мягкие домашние тапочки Гука с кроличьими ушами у двери, слегка перекошенный коврик в прихожей, остывшая чашка на подоконнике — он, как всегда, забыл допить. В другой комнате кто-то негромко напевает.       — Тэхён? — голос Гука звучит немного удивлённо.       Он выглядывает из спальни в растянутой футболке и свободных штанах, волосы растрёпаны. Его глаза, полные радости, на секунду замирают.       — Ты рано…       И Тэхён в этот момент понимает — он даже сейчас не сможет рассказать. Не сможет позволить этому солнцу потухнуть рядом с ним. Не сможет забрать у Чонгука всё, что наполняет его смехом, светом, жизнью.       Омега делает шаг навстречу. Но Тэхён отступает. Холод внутри него сильнее. Чонгук всегда был простым, открытым к этому миру. Никогда не мог пройти мимо, если кто-то нуждался в помощи. Был добр ко всем, даже тем, кто мог делать не самые хорошие поступки. Именно он, этот милый жизнерадостной мальчишка, показал Тэхёну, что значит любовь. Что значит любить и быть любимым.       — Нам нужно поговорить, — говорит старший тихо, будто не своим голосом.       Гук останавливается. Его взгляд меняется. От удивления к тревоге.       — Что случилось? — с лёгкой дрожью в голосе спрашивает Гук.       Тэхён не отвечает сразу. Он обходит Чонгука поднимая с пола портфель, в который собрал самое необходимое ещё с утра. Пальцы крепко сжимаю лямку, а кожа соприкасается с грубой тканью, что врезается в неё.       — Я не люблю тебя, Гуки, — на выдохе, не поднимая глаз. Знает, что не выдержит если посмотрит в чужое лицо.       Его голос хрипит, будто срывается, но он старается, чтобы тот был ровным. Без чувств. Без дрожи.       — И никогда не любил. Ты просто был мне удобен, — добивает.       Чонгук будто не сразу понимает. Его глаза медленно теряют свет. Как будто солнце заходит в середине дня. Он не верит. Не может поверить.       — Это… это шутка? — он почти шепчет. — Скажи что ты шутишь, Тэхён! — не просит — требует.       Тэхён молчит. Не может смотреть. Боится, что одного взгляда хватит, чтобы рухнуть, чтобы выдать всё. Чтобы броситься к нему, обнять, прижаться и кричать, что это ложь, что он умирает, что ему страшно.       Но он не двигается.       — Ты не можешь поступить так с нами. Я не верю ни одному твоему слову, — в голосе Чонгука боль. Больше, чем в самих словах. Не обида — отчаяние. Разбивающееся сердце.       — Береги себя, — бросает старший, так и не посмотрев на Чонгука.       И уходит не смея обернутся. Он сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. В груди пустота. В голове только одно: «Пусть он лучше возненавидит меня, чем будет помнить, как я умирал у него на глазах».       Дверь закрывается за Тэхёном глухо. Как крышка гроба.       И Чонгука ломает, стоит двери закрыться, забирая самое важное в этом мире — человека, который был всем для него.       Парень крушит всё, до чего дотягивается. Он кричит, впервые в жизни. Хватает тэхёнову кофту, в желании выбросить её прямо в окно, но вместо этого прижимает ткань к груди, вдыхает лёгкий запах лаванды и стирает свои слёзы, что неумолимо стекают по покрасневшими щекам. Позже он добирается до кухни, посуда, которая попадает под руку, тут же со звоном разбивается о стены, осколками рассыпаясь по полу. Керамика царапает кожу на ступнях, но боль в груди настолько сильная, что даже физическая не может её перебить. Чонгук со злостью срывает фотографии, где запечатлены их лучшие моменты, но так и не решается разорвать те на куски.       Но это все не глушит боли. Она вязко впиталась в его кожу, просочилась так глубоко, что сердце, кажется, отказывается жить дальше с этой зияющей дырой, которая прошла насквозь.       Чонгук не может понять чужого поступка. Всё, что он чувствует — это жгучее, ледяное ничего. Всё, что остаётся — пустота, напоминающая по форме объятия Тэхёна.       Он засыпает на полу, среди того хаоса, который создал он сам, чтобы хотя бы попытаться заглушить боль. Его квартира — словно эпицентр крушения: его сердца, его души, его любви.

***

      Тэхён не уезжает сразу. Несколько дней он бродит по городу, будто потерянный. Живёт в дешёвом мотеле на окраине — с облупленными стенами, холодным душем и скрипучей кроватью. Здесь его никто не знает, не задаёт вопросов и не лезет в самую душу. И это хорошо.       Ночью он долго смотрит в потолок, слушая, как старые трубы гудят за стеной. По утрам пьёт чёрный горький кофе, стоя у окна, и выдыхает сигаретный дым, прикрывая глаза. Он снова начал курить почти без остановки. Теперь не только чтобы забыться. Сигаретный дым снова стал его единственным молчаливым другом, собеседником и главным убийцей.       В телефоне десятки непрочитанных сообщений от Чонгука. Сначала настойчивые: «Где ты?» «Что случилось?» «Мы должны поговорить». Потом отчаянные: «Пожалуйста, Тэ» «Ты не мог просто так уйти» «Скажи хоть слово».       И, наконец, короткие, сломанные: «Я скучаю».       Но Тэхён не отвечает ни на одно из них. Только читает. Один за другим, сжимая пальцами корпус телефона. Сердце при этом отдает внутри глухой болью, а в голове всё чаще гулко бьётся мысль:       «Он забудет. Он выживет без меня. Он должен».       Но Чонгук не может понять, где реальность. Он будто проваливается в пропасть, которая никак не может закончиться. Та будто бездонная и омега лишь падает вниз, ощущая колючий поток ветра, что пробирается к самым костям, царапая изнутри органы. Он ходит на работу как в бреду, возвращается домой в пустоту, где в воздухе ещё витает лёгкий запах Тэхёна — пряный, тёплый, родной, успокаивающий. Он засыпает с телефоном в руках, перечитывая старые переписки, глядя на фотографии, где они вдвоём: Тэхён с квадратной улыбкой, у которого волосы растрёпаны, а глаза сверкают.       Его Тэхён. Его первая и последняя любовь.       Каждый раз входя на кухню, он вспоминает утро, когда Тэ болтал ногами сидя на подоконнике и пел песню вполголоса, забывая слова. Каждый раз возвращаясь в гостиную в голове мелькает как однажды старший заснул, уткнувшись в его плечо, будто ребёнок, обняв его руку. Каждый раз выходя на балкон и смотря на улицу пустым взглядом в мыслях всплывает тот вечер, когда под дождём они бежали домой, смеясь, как сумасшедшие, и целовались у входа в подъезд.       Эти воспоминания теперь как иглы. Острые. Холодные. Слёзы не катятся, они просто застряли где-то внутри, под рёбрами. Врезались в его сердце тонкими острыми кончиками, которые с каждым его вдохом давят на орган сильнее.       Он ходит в парк, где они обычно гуляли, и часто сидит на их любимой лавке скрытой от чужих глаз под кронами ивы, что растет у пруда. Но теперь даже она чужая. Всё чужое. Потому что без Тэхёна мир будто выцвел. Превратился в пожелтевшую старую фотографию, которая когда-то хранила в себе самые лучшие и светлые воспоминя.       На четвёртый день Тэхён всё же решается. Он садится в ночной автобус натягивая капюшон толстовки сильнее на глаза, чтобы никто его боли, что виднеется на дне зрачков, не видел. За спиной только рюкзак, который он складывал тем самым утром, пока омега ещё мирно спал в кровати. Там только несколько вещей. Больше ему и не понадобится. Он идёт в самый конец автобуса, садясь у окна и прикрыв глаза упирается виском в холодное окно. Свет мелькающих уличных фонарей размывает капли дождя, которые тонкими струйками скатываются по стеклу, а внутри автобуса пахнет пылью и старым кожзамом. Внутри ощущается леденящая пустота.       Он едет ощущая, как сердце внутри глухо стучит — не потому что оно все ещё живое, нет. А потому что упрямое, как и его хозяин. Он знает, куда именно едет. В небольшой домик в Ильсане, который когда-то принадлежал его бабушке. Там тихо и спокойно. Там кроны деревьев прячут небольшой, но уютный дом, что своим видом заставляет невольно погружаться в ту пучину воспоминаний, которые связывали его с этим местом. Ким надеется, что Чонгук никогда не найдет его. Не вспомнит о домике где прошлым летом они провели самую лучшую неделю своей жизни. Но Тэхён вспоминает.       Вспоминает те прохладные июльские вечера, когда они сидели на открытой веранде закутавшись в плед, прижимаясь друг к другу. Будто это были последние моменты их совместного счастья и они хотели как можно дольше касаться друг друга запоминая каждую неровность и изъян тела. Вспоминает, как волосы Чонгука были мягко раскиданы на подушке, как язык омеги постоянно проходился по пересохшим губам и как он сам тянулся к Тэхёну, в попытке заглушить свои громкие стоны, пока альфа нависая над ним, продолжал двигаться внутри чужого жаркого тела. Младший тогда был прекрасен. Прекрасен настолько, что Тэхён не мог выразить и описать это словами. Если бы он был художником, то обязательно бы нарисовал младшего в тот момент. Но даже кисти и краски не смогли бы передать всю ту красоту, которой обладал Чонгук.       Тэхён моргает, скидывая с глаз пелену воспоминай. Качнув головой пытается не думать ни о чем. Но назойливые мысли снова лезут в голову. Снова шумят, как рой пчел. В какой-то момент, Тэхён даже хочет выйти. Остановить водителя и наплевав на дождь и многие километры, выйти и вернуться назад. Туда, в их с Чонгуком небольшую, но уютную квартиру в Сеуле, где пахнет домом и самим Чонгуком.       Но Ким настойчиво запрещает себе даже пошевелиться. Запрещает думать о том, чтобы вернуться. Он сделал всё правильно. Чонгуку будет лучше, если тот не будет знать где он.       Не будет видеть, каким Тэхён стал: истончившимся, выгоревшим, потерянным.       За окном уже рассвет. Серое небо, шум ветра в кронах деревьев. Всё выглядит так, будто время остановилось. Он выходит и вдыхает лесной воздух — и тут же кашляет, сжимаясь пополам. В лёгких — боль. Глухая, жгучая. Она резко пронзает его словно копья. Но это терпимо. Дождь закончился и принес с собой свежесть, что так напоминает запах его Чонгука.       Уже пешком он идёт от остановки по вытоптанной годами лесной тропинке. Добравшись до крошечного дома, который одиноко стоит окружённый массивными елями, что своими кронами касаются неба, он оглядывается вокруг. Всё было таким же как и раньше. Светлая поляна у дома была похожа на грязную лужу из-за дождя, но даже это не портило вид, даже наоборот придавало этому месту какую-то особую атмосферу. Всё тихое, в лучах восходящего солнца блестело каплями, оставленными дождем, на траве и ветках. Даже небольшая речка, что была совсем рядом, сверкала в утренних лучах солнца.       Альфе хочется снова погрузиться в те дни, когда он был тут с Чонгуком. Снова хочется прожить те моменты их близости, не только тел, но и душ. Тэхён старается не думать и проходит к крыльцу, достав ключи с портфеля, открывает дверь. Внутри всё так же уютно как и раньше, правда не пахнет Чонгуком, как дома. Солнечный свет заливает комнату тёплыми лучами, придавая ей как-то волшебный вид.       Тэхён впервые за долгое время ложится и просто смотрит в потолок. Он больше не бежит. Он пришёл туда, где будет ждать.       Ночью он не спит.       Сначала лежит просто так — смотрит, как в темноте по потолку скользят блики от лунного света. Пахнет лесом и старой древесиной. В комнате прохладно. Он кутается в одеяло, но холод — не снаружи. Он внутри. Глубоко, под кожей.       Альфа закрывает глаза — и тут же проваливается в странный сон. Слишком яркий, слишком настоящий.       Снится, будто он стоит на кухне, той самой, где был запах утреннего кофе и хрустящего тоста. Свет струится через окно. А за спиной — лёгкие шаги, тёплые руки, обнимающие за талию.       — Доброе утро, — шепчет Чонгук, прижимаясь щекой к его плечу.       Тэхён улыбается, не оборачиваясь. Просто чувствует: он рядом. Он здесь. Целует в затылок. Смеётся, уткнувшись носом в шею. Мир мягкий, словно обёрнут в ватные облака.       Но потом — вспышка.       Пепел от сигареты падает на пол. Тэхён один. Кухня пуста. Стены тусклые. За окном — только серость и тишина. Холодная дрожь пробегает по коже. Он пытается крикнуть, позвать: «Гуки!» — но голос застревает в горле.       Ким просыпается резко. Вздох — хриплый, будто в горло кто-то воткнул ржавый гвоздь. Грудная клетка поднимается рывками. Он сидит на кровати, держась за бок. Кашель вырывается резко. Горло жжёт, лёгкие будто сжимаются в тиски.       Он идёт в ванную. Смотрит в зеркало. Тусклая лампа даёт искажённое отражение: худое лицо, потемневшие круги под глазами. Губы потрескались. На скуле — след от подушки, но под глазами — следы от вечного недосыпа.       Умывается, долго, почти судорожно. Вода холодная, но не пробуждает. Он не чувствует холода. Только стук в груди — ровный и глухой, как приближение чего-то, от чего уже не спрячешься.       Неспеша выходит на крыльцо. Ветер пахнет лесом. Кроны деревьев шумят размеренно, будто шепчут колыбельную специально для Тэхёна. И среди этого спокойствия — в нём самом царит буря.       Он возвращается внутрь, достаёт старую тетрадь, ручку с почти стёртым рисунком. Листает чистые страницы. И начинает писать. «Прости меня, Гуки…»       Он хочет рассказать всё, что его тревожит. Всё о чем он думает. Выложить это на бумагу. Чтобы оставить после себя хоть что-то.       Когда за окном уже третий день моросит дождь, а Тэхён кутается в мягкую кофту и плед, перед глазами снова всплывает образ Чогука. Он поднимается с нагретой им же кровати и подходит к столу, на котором лежит раскрытая тетрадь, страница которой исписана первым письмом. Тэхён садится на, не слишком удобный стул, и вырывает лист из тетради, аккуратно складывая его сначала пополам, а потом ещё раз так же. Теперь перед глазами новый чистый и пустой лист. Между пальцами снова ручка, но писать он начинает не сразу. Сначала просто смотрит на бумагу, пустую, как его комната, как его утро, как чай, который он забывает пить. Но внутри что-то гудит, зудит, будто слова требуют выхода. И он начинает писать:       «Привет, Гуки.»       Альфа улыбается. Так просто, будто они только вчера виделись. Будто он просто вышел на улицу, а не убежал от него, от жизни, от правды.       «Я хочу, чтобы ты знал: я скучаю. Скучаю по тебе, по твоим утренним привычкам, по тому, как ты смотришь, не говоря ни слова. Всё, что я тогда сказал… всё, что сделал — это было неправдой. Но я не мог иначе. Не мог позволить тебе видеть, как я гасну».       Он откладывает ручку. Его сердце стучит слишком громко, как будто боится — а вдруг Чонгук всё ещё чувствует его. Вдруг, где-то в городе, он внезапно поднимет голову и подумает о нём. Будет вспоминать все места куда они ходили и вспомнит этот уютный старый домик?       «Я испугался. Не своей боли — а твоей. Того, как она отразится на тебе. Ты всегда чувствовал глубже, чем позволял себе показать. И я знал: ты бы остался. Даже тогда. Даже когда я оттолкнул, ушёл прикрываясь лживыми словами, которые точно ранили тебя. Ты бы все равно остался, потому что ты такой. Верный. Теплый. Настоящий».       Слова снова ложатся на бумагу, оставляя на ней отпечаток его эмоций. Лист снова с тихим шорохом вырывается Тэхёном из тетради, аккуратно складывается по тому же принципу что и первый. Альфа кладет его поверх такого же сложенного листа, и закрывает тетрадь, прикрывая глаза и тяжело выдыхая.

***

      Чонгук не знал, куда идти. Не знал, с чего начать. Тэхён исчез, как будто вычеркнул себя из его жизни. Телефон молчал. Ни одно его сообщение не получило ответа, а последние и вовсе были даже не прочитанными. Пустота топила его всё сильнее, заполняя его словно вода, что пробиралась в лёгкие. Омега впервые чувствовал себя настолько одиноким.       Он пытался найти Тэхёна. Пытался связаться хоть с кем-то, кто был близок с альфой. Звонил друзьям, расспрашивал коллег. В их взглядах скользила неловкость. Как будто они знали, но не могли сказать. Или не имели права.       Один из них был Мин Юнги — сдержанный, немногословный, почти чужой для Чонгука. Но именно он всегда был рядом с Тэхёном, его старый друг, самый близкий. Лучший.       Они встретились на нейтральной территории — в кофейне, где пахло корицей и дождём. Чонгук почти сразу начал с главного.       — Юнги, — голос у него дрожал. — Ты знаешь, где Тэхён?       Альфа молчал. Он сидел напротив, уставившись в чашку с остывающим американо. Его молчание было громче любого ответа. Чонгук сжал руки в кулаки.       — Прошу… я не хочу ничего плохого. Просто… он исчез. Он вычеркнул меня, будто меня никогда не было. Я не понимаю почему. Я должен знать.       Мин наконец-то взглянул на него. В его глазах не было враждебности — лишь усталость и печаль.       — Это не моя история, Чонгук. — Его голос был тихим. — Не мне тебе всё рассказывать. Но я скажу главное: он уехал. Это всё что тебе нужно знать.       — Почему? — в голосе скользит надежда на правдивый ответ, который хоть немного даст надежду понять поступок Тэхёна.       — Он болен, — выдохнув произносит Юнги, хотя знает, что не должен. — И он не хотел чтобы ты знал это. И я не должен был тебе этого говорить.       Эти слова пронзили Чонгука, как ледяной клинок. Он почувствовал, как дыхание застревает в горле. Его мысли перемешались. Он будто всё понял, но не поверил.       — Насколько… серьёзно? — горло стягивает невидимой нитью, которая не позволяет ему сказать слова сразу.       — Слишком. Он не хотел, чтобы ты страдал рядом с ним. Считал, что так будет правильно. Что так тебе будет легче жить дальше, — продолжает, хотя внутри корит себя за то, что рассказывает.       — Легче? — Чонгук рассмеялся: горько, с надрывом. — Легче — жить с мыслью, что человек, которого ты любишь, просто бросил тебя и исчез, не объяснив ничего? Это не легче. Это хуже чем одиночество. Это словно медленная смерть, — из последних сил сдерживая слёзы с горечью говорит омега.       Юнги отводит взгляд. Он ничего не сказал, но в его молчании читалось многое. Он знал, как чувствует себя Тэхён. Как держался из последних сил, боролся с собой, чтобы не позвонить Чонгуку. Не сорваться и не поехать к нему.       — Скажи мне, где он. Пожалуйста. Я просто хочу его увидеть. Услышать. Я не прошу больше, — почти что умоляет Чонгук хватая альфу за руки.       — Он запретил говорить, — сухо ответил Юнги, но чужие руки не убрал. — И я обещал. Я и про его состояние говорить не должен был.       — Чёрт возьми, Юнги, он умирает, а ты хранишь его секреты?! — голос Чонгука надломился, а пальцы сильнее сжали чужие.       Он чувствовал, как всё внутри разрывается.       — Я не просто храню, — глухо ответил Юнги. — Я уважаю его выбор. И ты должен понять: иногда любить — это отпустить. Даже если больно. Даже если хочется кричать.       На секунду повисла тишина. Слишком жестокая, чтобы её вынести. Она звенела между ними, как треснувшее стекло, через которое всё равно пытались смотреть, надеясь что-то увидеть.       Чонгук смотрел на Юнги, будто тот только что вырвал у него сердце — аккуратно, без ярости, но всё равно — безвозвратно. В груди сжималось, дыхание стало неровным. Всё его существо кричало:       «Нет, это не так должно было быть. Я должен знать. Я должен быть рядом.»       Но он видел — бесполезно. Юнги молчал не из упрямства. Он молчал из боли.       Чонгук медленно отодвинул чашку, которая так и осталась нетронутой. Поднялся, словно в замедленной съёмке, и, не проронив ни слова, направился к выходу. Ни взгляда назад. Ни попытки на прощание. Только дрожащие пальцы, сжавшиеся в кулаки в карманах куртки, и быстрое, сбивчивое дыхание. За дверью кафе пахло лавандой — той самой, родной, что всегда напоминала о Тэхёне, но в этот момент его жизни вдруг стал невыносимым.       После этой встречи Чонгук ушёл разбитым. Он не узнал, где Тэхён, но понял, насколько всё серьёзно. Тяжесть, с которой он шёл по улицам, не была физической — она была внутри. В сердце. В памяти. В каждом дне, что они провели вместе.       И он знал: теперь каждый день будет как пытка. Без возможности что-либо изменить. Без права даже на прощание.

***

      Через два дня на пороге появляется Юнги.       — Ты выглядишь, как поэт, — говорит он, входя без стука. — Или как тот, кто слишком долго молчал.       — А может, и то, и другое, — усмехается Тэхён и отходит к чайнику.       Движения ещё уверенные, только пальцы слегка дрожат, когда он достаёт кружки. Они сидят у окна. Ветер гонит туман по склонам сосен, как воду по песку. Юнги смотрит на Тэхёна с притворной лёгкостью.       — Он тебя ищет, — начинает Юнги. Каждый день. Писал мне. Звонил. Даже попросил встретиться.       — Ты сказал ему? — с лёгким волнением спрашивает альфа.       — Я сказал только о твоём состоянии, ничего больше, — честно признается Мин. — Он не сдаётся. Продолжает искать тебя.       Тэхён медленно кивает, будто ждал этого ответа. Он не спрашивает, как именно Чонгук ищет. Он просто знает — если бы мог, он бы пришёл пешком, по запаху, словно ищейка.       — Я пишу ему письма, — вдруг говорит Тэхён.       — Тогда пиши, если тебе от этого легче, — с поддержкой в голосе отвечает Юнги.       — Легче. Намного, — и лёгкая улыбка касается губ.       Ещё одно письмо он начинает писать на рассвете. Альфа просыпается от слабого света, пробивающегося сквозь занавески, и сразу тянется к тетради, что аккуратно лежит на прикроватной тумбочке. Это его третье письмо.       «Сегодня я вспомнил, как мы катались ночью по городу. Ты был за рулём машины отвоего отца, а я крутил радио и пел ужасно фальшиво. Ты говорил: «Ты поёшь, как моя душа — громко и не в ноты». Мне и не нужно ничего больше. Даже сейчас. Я бы прожил всё заново — и боль, и страх, и твою злость, и прощание. Только бы ещё раз услышать, как ты смеёшься. Ещё раз увидеть твою улыбку, такую красивую, что никакие слова этого мира не подойдут для того, чтобы описать её».       Он оставляет страницу раскрытой, прикрывает глаза, и в памяти вспыхивает та ночь — тёплая, полупьяная от свободы и юности. Асфальт был ещё мокрым после дневного дождя, отражая свет фонарей и разбросанных неоном вывесок. Город спал, но они — нет. Они ехали вникуда, просто кружили по улицам, будто хотели объехать весь мир, лишь бы не останавливаться.       Чонгук был за рулём, его руки крепко сжимались на коже, а его тёмные глаза блестели в свете приборной панели. Омега периодически бросал взгляд на Тэхёна, и в этот момент небо казалось близким, а весь мир — настолько же огромным, как и их чувства друг к другу. Чонгук вел машину, не спеша, как будто время специально замедлило ход для них.       Тэхён, сидя рядом, крутил радио, и когда наконец поймал волну, он принялся петь. Пел фальшиво, с надрывом, но с такой искренностью, что слова исходили прямо из его души. Чонгук усмехнулся, взглянув на него, и с иронией, но с той самой теплотой в голосе сказал:       — Ты поёшь, как моя душа — громко и не в ноты.       И альфа расхохотался, не сдерживая эмоций. В тот момент они были настоящими, не заботясь ни о времени, ни о будущем. Они просто были рядом. И Чонгук не мог оторвать взгляда от его губ, движущихся в такт словам песни. Он не чувствовал ни страха, ни напряжения — только лёгкость, которая наполняла каждую секунду.       Запах лаванды от Тэхёна заполнял пространство машины, его присутствие всегда было таким успокаивающим, как дождь после жары. В этом не было ни пустоты, ни разрывающих мыслей, было только то, что было — только они вдвоём и весь этот мир вокруг.       Тэхён заставляет себя открыть глаза, не позволяя ещё больше тонуть в воспоминаниях. А на листе вновь появляются строчки:       «Я помню, как после нашей выходки твой отец ругал нас. Это было смешно, но не настолько чтобы смеяться. Ты был тогда так напуган его тоном голоса, а я стоял рядом держа твою руку. Они у тебя всегда были мягкими и такими нежными. Мне не хватает этого сейчас».       Очередной исписанный лист исчезает с тетради и оказывается лежащим поверх прошлых, но в этот раз уже на подоконнике.

***

      Чонгук вернулся домой под вечер. Квартира встретила его тишиной, обволакивающей, пугающей. Та самая тишина, которая давит на грудь, не даёт вдохнуть. Он прошёл в кухню, машинально включил свет. Слишком светло. Слишком пусто. Как и в нём.       На столе всё ещё стояли две чашки — их любимые. Одна с трещиной, но всё равно любимая. Потому что из неё пил Тэхён. Чонгук провёл пальцами по керамике, сжав её до боли, как будто хотел стереть время и вернуть всё обратно.       Омега сел на пол, касаясь спиной дверки холодильника и прижимая колени к груди. Он не хотел думать, не хотел вспоминать. Но квартира уже была пропитана моментами, которые вьедались в его мозг урывками их совместного быта.       И Чонгук не выдержал.       Заплакал. Сначала молча. Беззвучно. Слёзы капали на ладони, пропитывали рукава. Потом с надрывом. Хрипло, срываясь на всхлипы. Он не мог остановиться.       Он рыдал не от того, что не знал, где Тэхён. А от того, что Тэхён когда-то решил: Чонгук не должен быть рядом в его последние дни. Он рыдал от обиды. От бессилия. От любви, которую некуда было деть.       Каждая комната здесь пахла Тэхёном. Его куртка всё ещё висела в коридоре. Его книги были на полке. Его футболка лежала под подушкой — как тогда, когда он ночевал у родителей и обещал вернуться утром. Только теперь не вернётся.       Чонгук вспоминал, как Тэхён щурился, когда омега пытался его разбудить. Как возился на кухне, громко хлопая дверцами. Как обнимал его со спины, шепча в шею что-то глупое. Всё это было. Всё — исчезло.       Чонгук не спал этой ночью. Лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку, пропитанную ароматом лаванды. Запах Тэхёна был слабым, почти не ощутим из-за прошедшего времени. Но всё ещё хранил воспоминания о том, кого больше омега не мог обнять.       Он пробовал писать Юнги снова. Тот не отвечал. Молчал. А Чонгук, каждый раз нажимая на «отправить», надеялся, что вот сейчас — ответит. Сейчас скажет: «Вот адрес. Он ждёт тебя.»       Но ответа не было.       А потом — была дата. День, когда он должен был бы поздравить Тэхёна с чем-то, чем бы тот гордился. И вместо этого — стояла надпись в телефоне: «Не забудь: Тэхён».       Он не забывал. Но забыть — было бы проще, чем помнить и не иметь возможности ничего изменить.

***

      Юнги приезжает раз в несколько дней. Иногда с едой. Иногда с тишиной.       — Ты бы видел его, — говорит он однажды, садясь у изножья кровати. — Он как раненый зверь. Глаза ищут, руки дрожат. Ты хоть понимаешь, что сделал?       — Понимаю. Но выбора не было. Я не хотел, чтобы он видел, как я сгораю, — отводя взгляд говорит Тэхён.       — А теперь он горит сам. Один, — с лёгким упрёком произносит старший.       — Ты злишься? — Ким возвращает свой взгляд на друга, стараясь рассмотреть черты чужого лица чтобы понять, что тот испытывает.       — Да. Потому что вы оба дороги мне. Но ты ведёшь себя как идиот, — не выдерживает Мин. — Да и я тоже хорош, не могу даже сказать ему ничего, потому что обещал.       Тэхён смеётся. Немного горько.       — Я правда думал, что поступаю правильно.       Юнги не отвечает. Только достаёт из сумки пачку сигарет и кладёт на стол. Знает, что это сгубит Тэхёна быстрее, но не может отказать на просьбы привести то, что нужно Киму.

***

      Прошла не одна неделя с тех пор, как Тэхён ушёл.       Слово «ушёл» звучало слишком мягко. Словно он просто вышел за хлебом, забыл телефон и не успел вернуться к ужину. Но для Чонгука это было всё иначе — он исчез, вырвав вместе с собой воздух из лёгких, оставив после себя только тишину, в которой глохли даже самые отчаянные мысли.       Он приходил к местам, где они были вместе. Просто стоял, вглядываясь в силуэты прохожих — надеясь, что однажды повернётся знакомая фигура, и Тэхён будет там, с этим своим ленивым взглядом, руками в карманах и квадратной, безумно живой улыбкой.       Он звонил Юнги почти каждый день.       — Ты знаешь, где он, — срывался голос, когда Юнги всё же поднимал трубку после десятого вызова.       — Я не могу, Гук, — отвечал тот. Коротко. Глухо.       — Почему? Он же… он же мой! — голос ломался, и Чонгук хотел кричать, но сил не было.       — Он сам так решил.       И связь обрывалась.       Чонгук начал переслушивать старые голосовые. Те, что хранились в телефоне месяцами, были частичкой их будней жизни, которая, казалось, не могла быть разрушена даже мировой катастрофой.       «Гук, купи молоко. И не забудь обнять меня, когда придёшь.»       «Я оставил тебе печеньки. Не съешь — обижусь.»       «А знаешь, иногда мне кажется, что я не заслужил тебя. Но, чёрт, как же я тебя люблю.»       Он нажимал «воспроизвести» снова и снова. На кухне. В ванной. В машине. В постели. Словно надеялся, что этот голос оживит его. Вернёт.       Он начал записывать голосовые сообщения, которые Тэхён никогда не услышит.       — Я скучаю. Вернись. Я сделаю всё, только вернись. Я… я не сплю без тебя. Я не живу. Я сжимаю подушку ночью, представляя будто это ты рядом. Смешно, да?       Записывал. Стирал. Записывал снова. Но ни одно так и не отправил.       Однажды он поехал к родителям Тэхёна. Стоял у подъезда, глядя вверх, туда, где когда-то горел свет в окне их комнаты.       Но даже там ему никто не открыл.       Он позвонил Юнги снова.       — Мне не важно, что он просил. Я умоляю. Я готов встать на колени, Юнги. Скажи, где он. Я не могу больше.       — Ты не понимаешь. Это… Не касается нас. Это его право умирать, как он хочет.       — Он не должен умирать один!       Молчание на другом конце длилось слишком долго.       — Он не один, Гук, — тихо сказал Юнги. — Я с ним.       — Это не одно и то же. — И в голосе Чонгука звучала не злость.       А в груди только боль, разрывающая сердце.

***

      На третьей неделе Тэхён пишет снова письмо. Оно получается длиннее. Он будто бы не может остановиться — в нём так много осталось несказанного.       «Гуки. Я начинаю забывать твой голос. Это пугает. Помнишь, как ты читал мне сказки вслух, когда я болел? Я притворялся, что не слышу, чтобы ты повторял. Только чтобы снова и снова слышать, как ты произносишь моё имя — с той нежностью, которую ни с чем не спутать».       Он кладёт ручку, откидывается назад, а потом снова тянется к тетради.       «Если бы можно было вернуться в прошлое — я бы не стал уходить. Остался бы рядом, рассказал тебе обо всем. Мне кажется, ты бы справился с моей болью лучше, чем я сам. Но я боялся. Я до сих пор боюсь. Не смерти. А того, что ты меня простишь. Простишь мой поступок, который причиняет боль нам обоим. Я не хочу чтобы ты прощал меня. Я не заслужил».       Когда Юнги приезжает в следующий раз, Тэхён встречает его у двери. Он всё ещё может ходить — медленно, осторожно, как по краю.       — У тебя усталый взгляд, — говорит Юнги, входя. — И слишком чистая кухня. Ты не ел?       — Ел, — врёт Тэхён. — Просто решил навести порядок.       — Ты врёшь плохо, — хмыкает Юнги, ставя на плиту маленькую кастрюлю. — Но зато всё ещё стоишь на ногах. Это уже победа.       Они едят вместе приготовленную Юнги лапшу. Разговаривают о глупостях. О какой-то песне, которую Юнги услышал по радио и та застряла в его голове, о соседе, что снова перекопал клумбу, о старом фильме, который Тэхён цитирует почти наизусть.       — Он бы смеялся, — вдруг говорит Тэхён. — Если бы увидел, каким я стал. Такой… худой и бледный.       — Он бы обнял тебя. А потом устроил скандал, — хмыкая подхватывает Юнги.       — Наверное, да.       Пятое письмо он пишет когда капли дождя скатываются по стеклу. За окном тонкими струями течёт небо, и он слушает, как капли бьют по крыше, будто пытаются что-то сказать.       «Сегодня ты мне приснился. Ты пришёл босиком, в рубашке, которую я тебе когда-то подарил. Мокрый с ног до головы. Ты смотрел на меня долго. А потом сказал: «Ты — глупый. Но мой». Я проснулся и понял — мне не страшно.       Если ты когда-нибудь получишь эти письма… не читай их сразу. Читай по одному, медленно. Представляй, что я сижу рядом. Молчу. Пью чай. Жду, пока ты закончишь читать, чтобы сказать тебе — ты моя жизнь. Даже если её осталось немного.»       Ещё через неделю он долго сидит у камина. Юнги снова в гостях, на этот раз с альбомом — старыми фото, которые они втроём когда-то распечатывали оставляя памятные моменты на фотобумаге, которые оказавались в красивом альбоме.       — Помнишь это? — Юнги показывает снимок, где Тэхён и Чонгук смеются, обнимаясь, будто весь мир — фон для их счастья.       — Да. Это было в тот день, когда я чуть не утонул, — со смешком говорит альфа.       — А он спас тебя.       — Нет. Он просто прыгнул за мной и орал под водой. А потом мы оба чуть не захлебнулись от смеха.       Они смеются. Настояще, как раньше. И это тоже — письмо. Неписанное. Письмо в воздухе, состоящее из живых разговоров, воспоминаний и глухой боли.       — Я боюсь, Юнги, — говорит потом Тэхён. — Но не смерти. Боюсь не успеть сказать всё.       — Пиши. Говори. Я рядом.       — А он?       Юнги долго молчит.       — Он… почти рядом. Я… я всё ещё не сказал ему. Но, наверное, скоро. Он заслуживает знать.       Тэхён кивает. И впервые — не спорит. Он хочет увидеть Чонгука. Хотя бы на короткий миг. Но ещё не время. Не сейчас.

***

      Чонгук перестал включать свет в квартире. Только лампа у кровати. Только тусклая подсветка на стенах кухни. Слишком яркий свет казался предательством, будто радость, которой не должно быть.       Однажды он случайно уронил чашку. Ту самую, с трещиной. Тэхёнову. Осколки больно впились в ладонь. Он не кричал. Только сел рядом, прижав разбитую кружку к груди, как что-то живое, ушедшее, но оставившее часть себя. Он не смог ее выбросить. Бережно склеивал кусочки вместе, будто собирая пазл. И пусть из неё нельзя было больше пить, а сама она походила в точности на его израненное сердце, все равно нашла место на полке с книгами Тэхёна.       Чонгук больше не слушал музыку. Ни в наушниках, ни в машине. Не мог больше слушать песни, которые они делили с альфой на двоих. Только тишина. Только мысли. Только Тэхён.       Тревожные ощущения, которые замирали где-то между рёбрами, колотясь, как птица в клетке, всё равно не покидали омегу. Он всё ещё пытался вытянуть из Юнги ответы. Но всё ещё попытки были провальны. Тишина была слишком долгая, слишком настойчивая. Ни ответа на сообщения, ни реакции на звонки. Юнги исчез. Почти нарочно. Почти так же, как исчез Тэхён.       Чонгук не сдавался. Он писал.       «Юнги, пожалуйста. Мне нужно знать.»       «Я не прошу тебя вмешиваться. Только скажи — он жив?»       «Если ты хоть раз дорожил им, как другом, скажи мне, где он.»       Ни слова в ответ.       Однажды он пришёл к Юнги домой. Стоял у двери почти час, стучал, звонил. Был уверен — тот внутри. Свет горел, в окне мелькала тень. Но никто не открыл.       Позже он увидел его случайно — в кофейне, у которой они все когда-то собирались. Юнги сидел за дальним столиком, полуобернувшись к окну, с книгой в руках. Он перелистывал страницы медленно, будто читал одну и ту же строку раз за разом. Делал вид, что не замечает.       Чонгук, дрожа от напряжения, прошёл между столиков и опустился напротив. Без приглашения. Его движения были резкими, даже злость в них угадывалась.       — Где он? — спросил сразу, не дав себе и ему времени на приветствие.       Юнги поднял глаза. В них — усталость. Такая, как будто он носил на плечах чужую тайну слишком долго. Он закрыл книгу, положив ладонь поверх обложки, словно хотел удержать сказанное в ней.       — Я не могу, — тихо сказал он.       — Почему? — голос Чонгука дрогнул.       — Потому что он просил, — Юнги отвёл взгляд в сторону, будто боялся встретиться с его глазами.       — Просил умереть в одиночестве?       Тишина накрыла стол, как холодная скатерть. За соседними столами негромко переговаривались люди, кто-то смеялся, но здесь всё словно застыло.       — Ты хоть знаешь, что он для меня значит? — Чонгук сжал кулаки на коленях. Голос сорвался. — Я ищу его неделями. А ты всё это время… ты просто смотрел, как я ломаюсь?       Юнги опустил взгляд, медленно отложил чашку в сторону. Руки его дрожали, хоть он пытался это скрыть.       — Он не хотел, чтобы ты его видел таким. Он боялся.       — Я тоже боюсь, — выдохнул Чонгук, глядя в стол, а потом резко поднял взгляд. — Я боюсь, что однажды будет слишком поздно.       Юнги молчал, но угол его губ дрогнул, будто хотел что-то сказать — и не осмелился.       — Может, уже… — начал он.       — Не говори так, — резко оборвал его Чонгук. — Не вздумай.       Он резко встал. Стул под ним скрипнул, словно не выдержал напряжения в теле. Люди обернулись на звук, но Чонгук не обращал внимания. Он смотрел на Юнги так, как будто пытался прожечь в нём дыру.       — Ты мог бы просто сказать.       — И что бы ты сделал? — Юнги поднял голову. В его голосе не было гнева, только горечь. — Бросился к нему? Устроил сцену? Он не вынес бы этого.       — Лучше бы я был рядом, чем… вообще нигде, — голос Чонгука стал хриплым, почти шепотом.       Юнги не ответил. Только проводил его взглядом, когда тот резко отвернулся и направился к выходу, не дождавшись прощания. Над дверью звякнул колокольчик.       Тэхён сбился со счёта, но очередное письмо он пишет рано утром, когда просыпается от кашля. Он уже не удивляется — просто встаёт, укутывается в плед, наливает себе чай, которого почти не чувствует на вкус, и садится за стол. За окном — туман. Молочный, тихий, как будто мир забыл, как быть чётким.       Он берёт ручку. И начинает писать снова.       «Ты называл меня солнцем. А я, кажется, научился только гаснуть. Прости.»       Он долго сидит, глядя в строчку. Потом дописывает:       «Я помню, как ты однажды уснул на моих коленях. Было лето. Мы были у твоей бабушки. Комары кусали тебя, а ты хмурился даже во сне. Я гладил тебя по волосам и думал: если так будет всегда — мне не нужно ничего другого.       Ты был моим домом. А теперь я — пустой дом без тебя. С закрытыми окнами и ветром внутри.»       Он отрывает листок, снова складывая его и прижимает к груди. Воспоминания мнимо греют его разбитую душу, а запах петрикора из открытого окна напоминает о Чонгуке.       Когда Юнги приезжает на этой неделе, он не тащит с собой еду или пледы. Он приносит рисунки. Старые, мятые, кое-где запачканные. Нарисованные в детстве то ли в каком-то диком, то ли счастливом состоянии.       — Ты что это притащил? — смеётся Тэхён.       — Нашёл. У себя в ящиках. Ты это рисовал, когда мы слушали «Let It Be» на повторе тридцать раз.       — О боже. Это же… Чонгук в образе цветка? — Тэхён смеётся.       — Нет, это… ладно. Да. Это именно это, — Мин хмыкает тоже посмеявшись.       Они садятся на кровать, которую Тэхён уже давно не заправляет. Киму становится легче. Настолько, насколько может быть легче в этом теле, которое уже не слушается так, как прежде.       — Он бы это увидел и сказал: «Ты был влюблён в меня даже в своём карандаше», — говорит Юнги пытаясь скопировать детский голос Чонгука. — А ты бы смущался и делал вид, что не слышал.       — Потому что я всегда всё прятал, — закатив глаза отвечает альфа.       — Но не от меня, — тихо говорит Юнги. — И не от него. Просто ты хотел сохранить. Берёг. А потом всё стало… хрупким.       Тэхён смотрит на рисунки. Он не отвечает. Но Юнги знает, что он услышал.       Седьмое письмо он пишет на следующий день. Оно короче. Почерк уже не такой уверенный. Но в нём всё ещё есть жизнь.       «Я скучаю по запаху твоей кожи. Серьёзно. Даже не знаю, как описать его. Он был как мята и дождь. Или, может, как то, что я называл домом. Он совсем не такой, как твой естественный аромат. Что-то более лёгкое, но всё равно такое, что напоминает мне тебя.       Ты, наверное, злишься. Я бы тоже злился. Я сделал тебе больно. Сделал больно себе. Просто… иногда легче уйти, чем смотреть, как тебя любят слишком сильно.       Я не достоин твоего прощения. И я даже не рассчитываю на него. Ты не должен прощать меня за мои ошибки.»       Юнги не приезжает несколько дней. И Тэхён сегодня снова один. И альфа пишет ещё одно письмо вечером, под гудение старого проигрывателя.       «Если бы мы жили в другой вселенной, я бы нашёл тебя снова. Даже если бы не знал твоего имени. Даже если бы ты был кем-то другим. Я всё равно бы нашёл.       Ты — не просто человек. Ты — мой смысл. Моя песня. Моя зима и моё лето. Моя причина дышать. Даже сейчас, когда каждое дыхание — как шаг по битому стеклу.»       Он не дописывает письмо сразу. Засыпает прямо за столом, головой на сгибе руки. Спит неглубоко, тревожно. И ему снова снится берег. И смех. И вода между пальцами.       Следующий приезд Юнги — тёплый, долгий. Он не говорит про состояние Тэхёна. Он не говорит про Чонгука, который обрывает его телефон звонками и сообщениями. Он просто приносит тёплые булочки, садится рядом и говорит:       — Помнишь, как мы втроём гуляли по ночному рынку? — грея ладони о чашку с чаем вдруг спрашивает Мин.       — Когда я съел восемь порций кимбапа?       — Ага. А потом Чонгук нёс тебя на спине, пока ты не отрубился у него на плече, — слегка хмыкнув отвечает и делает глоток теплого чая.       — Я притворялся. Мне просто было хорошо, — отводя взгляд в сторону признается альфа.       — Я знал. Но не говорил, — простой ответ, который заставляет Тэхёна даже задуматься.       Они сидят молча какое-то время. А потом Тэхён говорит:       — Юнги. Скажи ему, — просит Тэхён, в надежде что сможет увидеть омегу хотя бы ещё раз.       — Хорошо, я скажу ему, но не сейчас, — соглашается спустя короткую паузу, — он уже оборвал мне телефон в попытках узнать где ты.       — Только не сразу отдавай письма, — просит он друга.       — А когда?       — Когда поймёшь, что он готов. Или что он уже не может без них.       Юнги только кивает, давая молчаливое обещание.       Девятое письмо он начинает писать в один из тех вечеров, когда небо за окном кажется особенно глубоким, почти чернильным. Он чувствует — осталось немного. Ощущения нельзя обмануть: дыхание стало тяжелее, а пальцы — словно чужие. Но он всё ещё дышит. Все ещё пишет. Письмо получается длинным. Почти исповедальным.       «Я думаю о тебе всё время. Как ты живёшь, как ты выглядишь сейчас. Юнги говорит, что ты пытаешься узнать где я. До сих поражаюсь, что ты так и не понял куда я уехал. Хотя с одной стороны это даже хорошо. Я бы не смог смотреть тебе в глаза, заявись ты на порог дома.       Ты был всем, что я боялся потерять. Я цеплялся за нас до последнего момента. Просто по-своему. Не говорил, не просил, не показывал. Это глупо, да? Я боялся, что если скажу — ты уйдёшь. А ушёл я. Помнишь ту ночь, когда мы спорили, кто из нас первым влюбился? Ты тогда сказал: «Ты. Потому что ты смотришь на меня так, как никто никогда.» А я смеялся и врал: «Нет, ты.» Но ты был прав.       Ты и остался первым. И последним.»       Он складывает письмо аккуратно, как не складывал ни одно из предыдущих. Перевязывает тонкой ниткой. И кладёт в коробку, куда уже положил остальные.       Через несколько дней Юнги снова приезжает. Он заходит тихо — Тэхён спит. Или просто не двигается, лёжа на боку. На подоконнике новые письма. Юнги садится рядом. Не говорит сразу. Просто берёт руку Тэхёна — та чуть теплее льда.       — Ты не один, Тэхён, — тихо говорит альфа, понимая что силы покидают его друга с каждый днём сильнее.       Тот открывает глаза. Очень медленно и слабо улыбаясь.       — Я не боюсь, — шепчет он. — Только жаль, что он не рядом.       — Он будет, — говорит Юнги. — Скоро.       — Слишком скоро? — с надеждой в голосе.       Юнги не отвечает. Он не может. Он просто сжимает его руку крепче.       — Я оставлю письма тебе. Когда придет время отдай ему. Пусть сначала…       Тэхён заходится кашлем прикрывая рот рукой и жмурит глаза.       — Хорошо, — коротко говорит Юнги, понимая что имел ввиду Ким.       Последнее письмо остаётся недописанным.       «Если бы ты сейчас держал меня за руку…»       На этом строчка обрывается. Ручка скатывается со стола. Бумага чуть сдвинута дыханием.       На улице идёт первый снег. Он падает мягко, тихо, как последние слова, которые не успели родиться.

***

      Серый асфальт тянулся лентой сквозь предзимний пейзаж — выцветшие поля, деревья в последней листве, редкий туман. Небо затянуто, и первый снег, робкий, почти невесомый, медленно оседал на капот машины. Он таял сразу, но это было нормально, ведь снег пошел впервые в этом году. Неожиданный, как всё, что действительно важно.       Машина гудела размеренно, убаюкивающе. Юнги ехал молча, сжав руль до белых костяшек. На заднем сиденье — плед, термос, книги. Всё, что могло хоть чуть-чуть согреть. Он знал, что Тэхён почти не встаёт. Что почти не говорит. Что просто лежит, считая удары сердца и выдохи. Знал, что тот всеми мыслями все ещё с Чонгуком.       Он был на полпути, когда увидел знакомую развилку и сбросив скорость. Все же решил, что пора. Альфа потянулся к телефону, медленно, как будто каждое движение нужно было отмерить заново. Он набрал номер, долго смотрел, как идёт вызов. И когда услышал голос, то почти отпрянул.       — Алло? — голос Чонгука был будто на грани — резкий, тревожный, живой и одновременно уставший.       Юнги закрыл глаза. Сжал челюсть.       — Он… он в доме своей бабушки. Под Ильсаном. Ты поймёшь, если поедешь. Он не в городе уже давно, — слова давались тяжело, ведь Мин не был уверен в том, что Тэхён ещё дышит.       — Спасибо, — тихо, почти шёпотом. Без злости. Без претензий.       Юнги повесил трубку. Всё. Он сделал, что мог. Был обязан сделать это.       Снег ложился на лобовое стекло чуть плотнее. Он включил поворотник и свернул на просёлочную дорогу, что вела в лес. Через несколько минут показалась крыша — тот самый дом. Знакомый, старый, обветшалый. Больше похож на тюрьму для Ким Тэхёна, что сам поставил точку на своей жизни.       Юнги вышел из машины. Пол на веранде был покрыт инеем. Дверь приоткрыта. Он не раздумывая шагнул внутрь. Запах лаванды, сухих трав, древесной пыли. Воздух стоял тихий, неподвижный. Слишком неподвижный.       Он увидел Тэхёна за столом.       Тот сидел, немного сгорбившись, в вязаном кардигане, укрытый пледом. Его рука всё ещё лежала на бумаге. Чернила от шариковой ручки едва успели высохнуть. Кончик выскользнул из пальцев и перекатился по столу, застыл на краю, будто не решаясь упасть. Голова Тэхёна была опущена, дыхание почти не слышно — прерывистое, редкое, будто тень дыхания, а не само оно.       Юнги застыл на мгновение не в силах сделать и шагу. С какой-то стороны он боялся, что уже поздно. Альфа только стоял, и сердце колотилось в горле, не зная, можно ли ещё надеяться. Потом медленно подошёл, опустился на колени рядом и осторожно коснулся его руки — она была холодной, но всё ещё жила, совсем чуть-чуть, как догорающая искра, которую вот-вот сдует ветер.       Он успел. Самую последнюю секунду — чтобы быть рядом.       Юнги обошёл стол, осторожно присел рядом. Смотрел на Тэхёна: лицо бледное, губы обветренные, ресницы дрожали, будто ещё пытались удержать взгляд на этом мире.       — Прости, — прошептал он, хотя не знал, за что именно.       За то, что не приехал раньше? За то, что не смог убедить его рассказать все Чонгуку раньше? За то, что всё-таки пришёл?       Альфа просунул руки под худое, почти невесомое тело, обхватил за спину и под колени. Тэхён не издал ни звука. Только плед мягко сполз на пол, и зашуршала бумага письма.       Поднимая его, Юнги чувствовал, как тот дрожит — от холода, от слабости, от боли. Голова Тэхёна опустилась ему на плечо, будто он уже ничего не контролировал. Он был так лёгок, что казался не телом — тенью.       Кровать стояла неподалёку, в той же комнате, как обычно небрежно растелена, как будто Тэхён заранее знал, что ляжет туда в последний раз. Юнги опустил его на матрац, удобней умещая голову на подушку, поправил одеяло, прикрыл плечи, как делал это последние недели когда приезжал к нему.       Мин присел рядом, держал его за руку. Не пытался больше ничего сказать. Просто сидел, чувствуя, как дыхание рядом становится всё тише.       — Чон...гук, он...— совсем тихо прошептал Тэхён шевеля сухими губами.       Его глаза были приоткрыты, но в мыслях всё ещё был светлый образ его любимого омеги.       — Я позвонил ему. Сказал где ты. Он едет, — отвечает Юнги сильнее сжимая чужую ладонь.       Он надеется, что Чонгук успеет. Но не был уверен в этом на все сто.

***

      Чонгук не помнил, как выскочил из дома — только грохот сердца и звон в ушах. В голове крутилась одна мысль: «Поехать. Сейчас. Немедленно.» Он даже не переоделся, лишь накинул куртку поверх белой футболки, схватил телефон и ключи, выбегая из квартиры в тех самых любимых тапочках с кроликами. На ходу открывает дверцы машины и уже за рулём, врывается в ночь, будто каждая секунда промедления может стоить ему последнего шанса.       Снег сыпался, как в кино — медленно, красиво, жестоко. Первый снег. Чистый, хрупкий, будто сам воздух вдруг решил стать тишиной. Асфальт под колёсами был мокрым, отражал фары, как зеркало. Чонгук вел машину быстро — слишком быстро. Стрелка спидометра дрожала на грани, мотор ревел, как живое существо. Он жался к рулю, взгляд цеплялся за дорогу, за указатели, за повороты, словно от этого зависела его жизнь. Или… больше, чем жизнь.       Он вспоминал всё, что мог. Как Тэхён смеялся, как дул на обожжённый палец, как хмурился, когда что-то не получалось. Как пах лавандой. Как уходил молча. Как исчез. И как он, Чонгук, остался — без него, без ответа, без права даже знать, где он.       Теперь он знал. Корил себя лишь за то, что не подумал о домике на краю Ильсана раньше.       На прямом участке трассы он выжал всё. Дорога была пустой, только он и снег, только он и отчаяние. Стекло запотевало, сердце било в горле. Он не знал, сколько осталось времени. Он не знал, успеет ли. Он знал одно — не простит себе, если нет.       Когда показалась просёлочная дорога, Чонгук резко свернул, сбрасывая скорость. Колёса заскользили по гравию, но он удержал руль, стиснув зубы. Лес начал сжиматься вокруг, и где-то впереди показался дом — старый, тёмный, с мягким светом в окне.       Омега затормозил резко, так что колёса взвизгнули. Выскочил из машины, в снег, в тишину, в ожидание. Каждый шаг давался трудно. Воздух был колючим, как затаённый страх.       Он толкнул дверь.       Внутри было тепло. Пахло чаем, деревом и… лавандой. Он узнал этот запах с первого вдоха.       — Тэхён?.. — голос сорвался, охрип, но в нём жила надежда.       В дальнем углу комнаты, на кровати, лежал Тэхён бережно укрытый одеялом. Юнги рядом сидел тихо, держал за руку, не отрывая взгляда от того, кого охранял до самого конца.       Чонгук замер на пороге.       — Нет, — выдохнул он, и в этом слове дрожала целая вселенная.       Мин поднял глаза. В них была соткана тихая боль. Медленно покачал головой.       Чонгук сделал шаг вперёд. Потом ещё. Он упал на колени у кровати, взял холодную ладонь альфы в свою.       — Я приехал… я же… я ехал так быстро, Тэ… — шептал он, уткнувшись лбом в его руку. — Прости. Прости, что не успел.       А снег за окном всё шёл. Первый. Тихий. Как знак. Как прощание. — Прости. Прости, что так поздно, — как мантру повторяет омега кусая губу и позволяя слезам скатиться по щекам.       Тело под одеялом не шевелилось. Юнги медленно встал, отступил к столу, чтобы собрать письма — последнее, что осталось от Кима. Он не хотел мешать. Не мог. Это было их. Но в тот момент, когда он отвёл взгляд, ладонь в руке Чонгука слабо дернулась.       Пальцы. Они сжались. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы мир остановился.       Чонгук резко вскинул голову. Тэхён приоткрыл глаза. Взгляд был затуманенный, но он узнал. Улыбка дрогнула на губах — едва заметная, но настоящая. Будто весь остаток сил он вложил в это одно движение.       — Гуки… — прошептал он едва слышно. — Ты… пришёл.       Слёзы Чонгука упали на его ладонь. Он прижал её к своей щеке. А Тэхён, с невероятным усилием, словно сам дотронулся — медленно, осторожно, как будто запоминал тепло.       — Я скучал… — тихо. — Но теперь… всё хорошо.       — Не говори так. Я с тобой. Я рядом. Я не отпущу, — шмыгнув носом вторит омега.       — Я не боюсь… — губы дрогнули. — С тобой — нет.       Он ещё смотрел. Он всё ещё был здесь. А снег за окном всё шёл, но уже не как прощание. Как надежда. Чонгук держал его ладонь обеими руками, будто мог согреть, будто мог не отпустить, будто время, наконец, поддастся и остановится — хотя бы на чуть-чуть.       Тэхён дышал неглубоко, будто каждый вдох — шаг в гору. Его губы снова чуть шевельнулись, и Чонгук наклонился ближе, ловя каждое слово, как молитву.       — Прости… что не дождался. Я хотел…       — Ты дождался, — перебил Чонгук, шепча, будто любое громкое слово могло разбить его. — Я здесь. Слышишь? Ты не один. Я тебя нашёл.       Тэхён слабо кивнул. Закрыл глаза — но только на миг. Как будто просто устал. Как будто позволял себе отдохнуть, зная, что рядом — он.       Юнги стоял у стола, держал в руках тонкую стопку писем, аккуратно перевязанных лентой. Он смотрел на них, не смея повернуться — как будто нарушит хрупкое чудо, возникшее на грани конца. А потом тихо, почти неслышно вышел из дома, оставив дверь чуть приоткрытой.       Теперь это было только их.       Чонгук накрыл ладонью щёку Тэхёна, тыльной стороной пальцев провёл по коже, убрал прядь волос со лба. Потом наклонился и поцеловал его в висок — нежно, почти с благоговением.       — Если хочешь спать — я буду рядом. Я подожду.       Тэхён кивнул, почти незаметно. Его веки дрогнули, дыхание стало ещё тише. Но перед тем как провалиться в сон, он прошептал:       — С тобой… я чувствую себя лучше, — и улыбнулся.       Совсем чуть-чуть. Но Чонгук видел — и этой улыбки ему хватило, чтобы сердце наполнилось светом.       Он остался с ним. До самого конца. А может — до начала чего-то другого. Снаружи шёл снег. И в этой тишине — не было страха. Только любовь. Чонгук не прекращал касаться чужих волос, перебирал пальцами темные пряди. Смотрел на безмятежное лицо альфы. Надеялся, что утром всё будет лучше. Что он сможет заставить пойти Кима в больницу, попробовать лечение. Он заберёт его с собой, назад в их дом. Будет заботиться о нём.       Омега проводит ладонью по шее Тэхёна, слегка поглаживая еле теплую кожу. Размещает ладонь на груди и замирает. Под пальцами тишина. Нет стука родного сердца.       И тогда всё обрывается.       Истерика накрывает Чонгука, как невыносимая волна, резко без предупреждения. Он утыкается лбом в бедро альфы, рыдая, не в силах остановиться. Его тело сотрясалось от судорог, а горло перехватывало от боли. Он тянулся к Тэхёну, цеплялся за одеяло, прижимал лоб к его холодной ладони, будто его прикосновение могло вернуть его. Хотя он знал, что это невозможно.       Юнги подошёл неожиданно. Молча. Он опустился рядом с Чонгуком, обнял его, но не сказал ни слова. Потому что они оба знали — теперь каждый должен пройти эту боль сам.

***

      Похороны были скромными. Почти тихими. Как сам Тэхён в последние недели. День выдался странно ясным. Снег лежал пушистыми пластами, и воздух был наполнен звенящей, колкой тишиной, как будто сама зима затаила дыхание.       Юнги устроил всё так, как просил Тэхён. Без громких слов, без толпы. Только близкие. Только те, кто по-настоящему знал. Гроб стоял под елью, покрытый белым покрывалом, как будто сам лес хотел укрыть его от ветра. Чонгук стоял неподвижно. Ни слова. Ни звука. Лишь тёмное пальто, в котором он словно растворялся на фоне сосен.       — Он не любил, когда холодно, — тихо сказал Юнги рядом, поправляя на гробу вязаный шарф, тот самый, бордовый, с вытянутой петлёй, который когда-то подарил Киму Чонгук. — Всегда ворчал, что мёрзнут пальцы.       Чонгук не ответил. Он смотрел в одну точку. Руки в карманах. Губы сжаты в тонкую линию. Только по глазам можно было понять, что он здесь — что он живой. Эти глаза сгорели изнутри.       Когда священник начал говорить, Чонгук будто перестал слышать. Звук стал глухим, далёким, как будто его погрузили в толщу воды. Все слова — чужие, ненужные, мёртвые. Он поднял глаза только тогда, когда Юнги коснулся его плеча.       — Пора, — сказал Юнги тихо.       Чонгук подошёл к гробу. Шаг за шагом, будто боялся, что приблизившись смирится с утратой окончательно. Омега замер на миг не решаясь сделать последние шаги, лишь тогда позволил себе поднять взгляд.       Тэхён лежал спокойно, будто просто задремал. Просто спит и скоро проснётся. Скажет что это глупая шутка. Черты чужого лица — мягкие, почти умиротворённые. И только одна деталь задела Чонгука так, что горло сжалось от боли.       В его ладонях лежали маленькие грелки.       Юнги.       Чонгук сразу понял. Это был он. Его забота — тщетная, наивная, отчаянная. Чтобы руки Тэхёна не были холодными. Чтобы он, даже теперь, не жаловался на холод и не хмурился. Хотя все знали — он больше не скажет ни слова. И грелки уже ничего не изменят.       Чонгук всё же делает последний шаг, становится вплотную и чуть наклонившись, медленно, почти не дыша, дотрагивается до его пальцев своими. Аккуратно, как к живому. Кожа была ледяной. Сухой. Он вздрогнул от этого холода — не физического даже, а того, что леденил изнутри. Омега медленно наклонился ещё ниже и прижался щекой к тыльной стороне ладони — той самой, что совсем недавно касалась его в самый последний миг. Хотел согреть, сохранить, запомнить.       — Прости, — прошептал. — Я должен был быть раньше. Должен был быть рядом дольше. Прости, что не сразу понял сам, где ты можешь быть, — шепчет сломленно омега.       Он оставался так, замирая, будто пытаясь вытянуть из этой близости хоть крупицу тепла, которого больше не было. Запах лаванды больше не щекотал его нос. Альфа больше не источал тот самый родной и не повторимый запах цветка, который всегда Чонгука успокаивал.       — Я люблю тебя, Тэхён.       Юнги отвернулся, не смог больше смотреть на то, как один из его друзей лежит в гробу заснув навека, а второй оставляет своё сердце первому.       Когда гроб опустили в землю, снег начал идти. Лёгкий, почти невесомый. Чонгук стоял, пока все остальные разошлись. Даже когда небо посерело, даже когда ветер стал резким. Он стоял, как будто замер в камень, и только губы беззвучно шевелились — будто шептали имя снова и снова.       И только когда совсем стемнело, он сел на край деревянной скамьи рядом и вытащил из кармана пачку сигарет. Он нашел их в старой курточке Тэхёна, когда в очередной раз пытался найти хотя бы одну вещь, что пахла бы альфой. Омега посмотрел на неё, покрутил в пальцах — и медленно поднявшись со скамьи сел на корточки у изножжя могилы, оставляя пачку на снегу. Он хотел сделать это иначе, оставить её в гробу, чтобы оно было с Тэхёном. Но не решился. Не хотел, чтобы и на том свете альфа губил себя этой ужасной привычкой.       Юнги ждал его у машины слишком долго, потому сам решил пойти за омегой.       — Готов? — спрашивает Мин подходя к младшему и умещая ладонь на его плече слегка сжимая пальцы.       — Нет, — ответил Чонгук. — Но поехали.       Чонгук не знал, как жить дальше. Не знал, что будет. Но знал одно: теперь всё, что осталось от него — будет жить в нём. Тэхён остался — в каждом сне, в каждом вдохе, в каждом снежном утре.       Навсегда.

***

      Прошла неделя. Потом вторая. Снег всё шёл, будто мир старался замести следы, скрыть от глаз то, что больше не вернуть. Чонгук жил — если это можно было назвать жизнью. Он спал на диване, потому что кровать стала слишком большой. Заваривал чай и не пил его. Читал одну и ту же страницу книги снова и снова, не понимая смысла. В квартире царила гнетущая тишина, и всё в ней напоминало о нём. О Тэхёне.       Пледа, который Тэхён однажды выбрал сам. Полки с книгами, их старые фотографии, на которых они смеялись так, как будто впереди — только бесконечность. Зеркало в коридоре, где Тэхён когда-то писал на стекле маркером: «Ты красивый, даже когда сердишься».       Юнги приходил. Не часто, не навязчиво. Просто садился в кресло рядом, приносил еду, которую Чонгук почти не ел, и говорил о чём-то простом. Иногда — о Тэхёне. Не прямо. Через воспоминания.       — Помнишь, как он вечно путал сахар с солью? Я до сих пор помню вкус тех его "печенек", — усмехался он как-то.       Чонгук кивнул.       — Он потом полдня убеждал, что это "эксперимент", — с грустной улыбкой отвечает омега.       И всё равно, при всей лёгкости, в каждом визите Юнги чувствовалась тяжесть. Как будто он носил в себе что-то, что никак не решался выложить. Как будто ждал чего-то.       И однажды тот самый день наступил.       Это было вечером. За окном шёл снег, в комнате пахло корицей от свечи, которую когда-то выбрал Тэхён — «она пахнет уютом, — говорил он, — как будто кто-то тебя ждёт».       Юнги сел рядом с Чонгуком на пол. Молчал какое-то время. Затем потянулся к своей сумке и достал тонкую стопку писем. Аккуратно перевязанных фиолетовой лентой.       — Он просил отдать тебе их... не сразу, — сказал альфа. — Я должен был дождаться, когда ты сможешь их прочитать.       Чонгук не двинулся. Лишь смотрел на письма, как на что-то невозможное. Нечестное.       — Он... писал мне?       Юнги кивнул.       — Каждую неделю. Иногда чаще. Говорил, что не знает, сможет ли закончить все, но будет пытаться. Он писал тебе, когда не мог говорить, когда не мог встать с кровати. Но писал.       Он протянул письма Чонгуку. Тот взял их осторожно, будто это были не листы бумаги, а порванные куски чьей-то души.       — Ты знал… всё это время? — надломленным голосом прошептал омега.       — Да, — просто ответил Юнги. — И я ненавижу себя за то, что не отдал их сразу. Но он просил.       Чонгук кивнул. Медленно. Без упрёка. Как будто его эмоции больше не вмещались в слова. Он открыл первое письмо прямо там, на полу гостиной у кресла. Почерк — родной, неровный.       «Прости меня, Гуки…» — начиналось оно.       Юнги встал направляясь к двери.       — Я оставлю тебя. Но если захочешь, всегда можешь позвонить и я приеду, — не громко говорит Мин.       Он уходит тихо, даже не хлопнув дверью. А Чонгук остался. Омега сжал в пальцах бумагу и начал читать первое письмо.       «Прости меня, Гуки.       Если бы я мог найти другие слова — мягче, правильнее, — я бы с них и начал. Но единственное, что сейчас рвётся наружу — это прости. За всё. За ложь. За боль. За то, что ушёл, ничего не объяснив. За то, что не дал тебе права выбора, когда сам лишал себя будущего.       Я люблю тебя. Безмерно. Беззаветно. Больше, чем когда-либо признавался даже себе. Я любил тебя тогда, люблю сейчас и буду любить, даже если меня больше не будет. Мои слова тогда были ложью. Мне было трудно врать, но это было не тем, что я чувствовал, а тем, что должен был сказать. Чтобы уберечь. Чтобы отпустить тебя раньше, чем ты увидишь, как я угасаю.       Я был болен, Гуки. Был болен давно. Рак лёгких. Моя же зависимость, моё слабое место, оно и стало моим концом. И пока ты прижимал меня к себе, шептал, что всё будет хорошо, я чувствовал, как всё становится только хуже. Твоё тепло лечило душу, но не спасало тело.       Я не сказал тебе, потому что боялся. Боялся твоей боли больше, чем своей. Не мог позволить тебе видеть меня таким — слабым, угасающим, чужим даже себе.       Дышать стало трудно без тебя. Каждое утро — как будто просыпаюсь с лёгкими, полными камней. Будто в них кто-то посадил цветы, и они разрослись, вплелись в меня. Красиво и мучительно.       Я не знаю, когда ты читаешь это письмо. Не знаю, когда Юнги решит отдать тебе все, что я писал. Возможно, я уже растворился в земле, и весенний ветер касается твоих волос вместо моей руки. Но если ты чувствуешь тепло — хоть каплю — знай, это я. Я рядом, просто по-другому.       Ты — самое светлое, что было в моей короткой, но насыщенной жизни. Спасибо за это. За твою любовь. За твоё терпение. За то, что был.       Пожалуйста, живи. Люби. Не носи мой груз на своих плечах. Ты не виноват. Никогда не был. И если ты вдруг когда-нибудь посмотришь на небо и оно покажется тебе особенно чистым — улыбнись. Я увижу. Всегда буду смотреть.

      Я люблю тебя, Гуки».

      Слезы скатываются по щекам, холодят кожу, и текут дальше за шиворот. Капли касаются и бумаги, слегка размывая строки, но их все ещё можно прочесть. Чонгук не может успокоиться. Захлёбывается чувствами, что утихли совсем недавно, но вспыхнули с новой силой. Он заставляет себя подняться на ноги и сесть в кресло, кутаясь в любимый плед Тэхёна, который больше не пахнет им. И читает остальные письма.Читает до самого утра, пока снег продолжал идти. Одно письмо за другим. В каждом — голос Тэхёна. Его тепло. Его смех. Его боль. Его любовь.       И чем больше он читал, тем сильнее осознавал: Тэхён знал. Что уйдёт. Что больно будет. Что разорвёт. Но он оставил ему это — как мост, по которому можно пройти сквозь пустоту.       Пальцы немного дрожат, когда он доходит до последнего письма. То сложено не так как остальные, будто не Тэхён его складывал а кто-то другой.       «Я не знаю, с чего начать. Снова. Уже в который раз. Все мои письма тебе — это будто разговор, который никогда не случится. Словно я всё ещё могу повернуть время назад, остаться в нашей квартире рассказать тебе всю правду сразу. Но мне всегда не хватало храбрости. Я пишу, потому что так легче. Потому что так ты слышишь меня, даже если не рядом.       Ты пахнешь как природа после дождя. Знаешь? Этим чистым, хрупким петрикором, от которого у меня внутри становится немного теплее. Иногда мне кажется, что я вдыхаю тебя — и мне легче дышать. Только твой запах мог касаться моей души так тонко. Он был особенным.       Мне жаль. Жаль, что я снова начал курить, что скрывал это и обманывал тебя. Жаль, что я не смог быть сильным до конца. Жаль, что не рассказал тебе правду. Я не хотел, чтобы ты страдал, чтобы твои глаза больше не светились, как раньше. Хотел защитить тебя от этого.       Ты всегда держал меня за руку, даже когда я сам не верил в себя. Ты спасал меня, даже не зная этого. Твои поцелуи — как пластырь на разбитые ребра. Твои объятия — как дом, в котором не страшно.       А теперь... теперь мне всё сложнее писать. Рука дрожит. Глаза плывут. Мне страшно, Гук. Не потому, что смерть близко. А потому что я боюсь, что ты не успеешь. Что я не смогу увидеть тебя хотя бы на миг перед тем, как окончально умру.       Если бы ты сейчас держал меня за руку...»       Письмо обрывается. Чонгук сразу понимает, почему именно оно стало последним. Именно его писал альфа перед своей смертью. Хотел написать что-то важное, но не успел.       Когда рассвело, Чонгук сидел с письмами, сложенными на коленях, и вдруг впервые за долгое время закрыл глаза и почувствовал, как возвращается дыхание.       Пусть хрупкое, пусть прерывистое — но живое.       Чонгук теряет счёт времени. Перечитывает письма раз за разом. Хватается за эту тонкую невидимую нить, будто сможет что-то исправить. Он долго сидит в пустой комнате, окружённый молчанием, будто всё живое вымерло вместе с последней строчкой писем Тэхёна. Снаружи зима продолжает дышать в окна — медленно, размеренно, как будто специально не даёт забыться. Письма всё ещё лежат на его коленях, бережно выровненные, будто они живые, и ему страшно их потревожить. Он перечитал их по десятому кругу, пока не понял: теперь его очередь.       Омега достаёт чистый лист бумаги. Немного колеблется — не знает, как начать. Слишком много чувств, слишком много боли. Ручка дрожит в пальцах, как будто не хочет писать. Но он начинает.       «Тэхён,       Я не знаю, зачем пишу. Может, чтобы не сойти с ума. Может, чтобы ты знал — если где-то там ты ещё есть, хоть каплей, хоть тенью — я всё ещё говорю с тобой.       Я злюсь на тебя. Каждый день. Не могу не злиться. Ты исчез, будто наши отношения ничего не стоили. Будто всё было выдумкой. Ты оставил меня — и при этом сделал вид, что так нужно. Ты выбрал молчание. Ты выбрал одиночество. Ты выбрал смерть — и не дал мне права выбрать остаться рядом.       Знаешь, как я жил после этого?       Я просыпался в нашей постели и каждый раз забывал, что ты ушёл. Каждый день — заново. Я слушал наши плейлисты, пока не начинал ненавидеть музыку. Я звонил Юнги. Уговаривал. Кричал. Молил. Я ломал себя — снова и снова. Я винил себя, тебя, воздух, стены, чашку на кухне, трещину в плитке, всё.       Я пытался тебя забыть — но не смог. Потому что ты — нечто большее, чем просто воспоминание. Ты под кожей. В голосе. В каждом выдохе. Ты всегда здесь.       А потом я увидел тебя. Я так боялся, что не успею. Боялся, что больше не услышу твой голос хотя бы на миг. Но я держал твою руку, и она хоть и была холодной, я всё ещё ощущал тепло. Я смог, успел. Но всё равно этого было недостаточно. Слишком мало времени.       Я вспоминал, как ты смеялся, когда мы ели мороженое зимой. И как дразнил меня за тёплые носки. И как говорил, что "всё будет, Гуки, не бойся".       Мне страшно. Но я живу. И если когда-нибудь ты сможешь услышать — знай: я не прощаю, но понимаю.       И люблю. Так же, как тогда. И буду любить пока сам не окажусь на твоём месте. Пока не встречу тебя снова, где бы ты ни был.»       Чонгук не перечитывает. Просто складывает письмо и кладёт его рядом с письмами Тэхёна. Пусть лежит. Пусть ждёт. Впервые за долгое время он чувствует нечто похожее на тишину внутри. Не пустоту — а тишину.       Почти покой.

***

      Ранняя весна приходит несмело. Осторожно. Словно сама боится тревожить то, что мёртвое. Воздух ещё пахнет талым снегом и влажной землёй, деревья стоят голыми, но под корой уже теплеет. Где-то на краю города, за железной оградой, на склоне среди сосен, стоит могила с чёрной гранитной плитой.

«Ким Тэхён»

      Имя, чье сердце застыло с первым снегом, теперь навеки выгравировано на черной мраморной плите.       Чонгук приходит туда впервые за долгие месяцы.       Он не ходил зимой. Не мог. Слишком холодно было — не снаружи, внутри. Он боялся, что если придёт, то не выдержит. Или наоборот — ничего не почувствует. А теперь вот стоит. Сжимает в кармане сложенный вчетверо листок бумаги. Свой ответ. Свою боль, превращённую в слова.       Он подходит медленно. Тихо. Как будто не хочет разбудить. На плите уже нет снега — растаял. Пальцы дрожат, когда он касается холодного камня. Ветер шевелит ворот куртки. Где-то далеко слышен лай собаки, звякает цепь. А здесь — тишина. Мягкая, сдержанная. Почти живая.       — Привет, Тэ, — произносит он, и голос звучит чужим. Сухим. Он кашляет, отводит глаза, будто кто-то наблюдает. — Я… давно не приходил. Ты, наверное, злишься, да?       Он садится на корточки у могилы. Достаёт письмо.       — Я написал тебе. Всё, что не сказал. Всё, что сдерживал. Всё, что болело, когда ты ушёл. Я не знаю, услышишь ли ты. Но пусть будет тут.       Омега кладёт письмо у основания могильного камня, придавливает его круглым камнем, чтобы не унесло ветром. Потом, чуть поколебавшись, поднимается и проводит пальцами по гравировке чужого имени, что как родное отпечатано на его сердце. Аккуратно. Почти нежно.       — Я скучаю. Знаешь, весна приходит, а мне всё кажется, что ты где-то рядом. Просто вышел за чаем. Просто спрятался. Я ищу тебя в лицах прохожих. В песнях. В запахах, — признается совершенно неожиданно, хотя знает, что его наверное не слышат. — Мне легче после твоих писем. Честно. Не полностью. Но легче. Спасибо тебе, что писал. Спасибо, что жил. Спасибо, что был. Я читаю их часто, представляю, что ты рядом. Как ты писал в одном из них. Сидишь и молча ждёшь когда я закончу.       Он замолкает. Стоит так ещё какое-то время. Глаза — влажные. Но он не плачет. Просто стоит, пока ветер не приносит с собой аромат набухающих почек и землю, пахнущую свежестью.       С тяжестью на сердце он делает пару шагов.       — Я ещё приду. Но не потому что должен, а потому что хочу. Хорошо?       И, развернувшись, идёт прочь. Медленно.       Не торопясь. Ветер словно чуть теплеет за его спиной и Чонгук будто ощущает чужое присутствие.       Ощущает, будто руки Тэхёна нежно обнимают его со спины успокаивая.