Мороженое хочу!

      Душно. В офисе, как в сауне. Дышать нечем. Воздух выкачали незримым насосом, взамен оставив раскалённое нечто. Чонгук обмахивается импровизированным опахалом из пары листов А4, только что вытащенных из принтера. Других под рукой не нашлось. Где-то в кабинете босс, наверное, уже на десятый круг переговоров пошёл. Обед давно наступил — минут пять назад точно. Самому бы выйти, да только не отпустил ещё. Едва успевает закатить глаза, как дверь с грохотом отлетает от косяка — настроение у Тэхёна, судя по всему, дикое, рабочее.       — Пошли поедим, — коротко, почти в приказном тоне.       — В такую жару? Не, пас. У меня другие планы, начальник, — Чонгук встаёт, начинает рыскать по столу в поисках кошелька. Тщетно. Приходится лезть в ящики — видимо, туда закинул.       — И какие же? — Тэхён нависает, следя за этими бесплодными попытками найти хоть что-то в творческом хаосе. — Я оплачу хотелки, пойдём уже.       — Раз так, то ладно. Но есть совсем не хочется... Я мороженое хочу. И чтобы не в помещении. На улице воздухом подышим. В четырёх стенах уже мутит, они как будто сжимаются, — машет руками, демонстрируя фрагмент фильма ужасов, но, пока ворчит, сам обходит Тэхёна по дуге и шустро направляется к лифту, решительно намеренный быть первым.       У здания бизнес-центра расположен небольшой парк. В обеденный перерыв офисный планктон не прочь посидеть в тени деревьев с охлаждающими напитками и сэндвичами. Да и просто так, подышать, сделать паузу, дать глазам насладиться яркими красками, а не серостью бездушного помещения.       Чонгук крейсером ломится в сторону ларька с мороженым. Глаза разбегаются, как у восторженной пятилетки: сорбет, пломбир, эскимо! Что же выбрать? Всего и побольше! Но останавливает свой выбор на безупречной классике. Ванильный пломбир в сахарном вафельном рожке. Тэхён хмыкает. Ванильный мальчик. Платит.       Идут в сторону облюбованного ранее места: в тени раскидистого дерева проводили время не раз, не два и не десять — в этом здании уже трудятся года четыре.       Чонгук лижет мороженое. Не кусает, ему нравится так: уменьшать сладкое молоко понемногу, растягивать процесс на максимум. Он прикрывает глаза от лёгкого дуновения совсем не освежающего ветра, но ловит его на лице с удовольствием.       — Чонгук, — начальник внимательно наблюдает за тем, как тот эстетично слизывает холодную массу. — Скажи мне… Ты когда-нибудь думал, как разнообразить жизнь?       — Не совсем понимаю вопрос, учитывая, что ты сейчас перетягиваешь всё внимание на себя от этого прекрасного изобретения человечества, — кивает на мороженое, которое буквально само утыкается в рот как по волшебству.       — Забудь, — тяжело вздыхает, оглядывая линейный персонал фирмы, который, похоже, работать в такую жару вовсе не собирался.       — Ты уж говори, раз начал, товарищ большой начальник, — ухмыляется, демонстративно небрежно вытирая тыльной стороной ладони вымазанные белым губы. — Обычно ты так разговоры не обрываешь. Ну и как же мы должны разнообразить суровые серые будни?       Тэхён вновь переводит взгляд на секретаря, пытаясь сформулировать то, что крутится в голове. Чон работает у них уже довольно давно: исполнительный, хоть и ворчун, а временами и вовсе как ребёнок. Вот и сейчас ведёт себя игриво и бесстыже. Почти развалился, вылизывает купленное боссом мороженое, не замечая ничего вокруг. Хотелка удовлетворена, и этого вполне достаточно.       — Может, прогуляемся? — выходит хрипловато, хотя ничего такого и не предложил. — И так засиделись, как ты выразился, что стены давят. Пойдём в сторону старого квартала. У нас ещё времени вагон.       — Ну пошли, босс. Я в компании человек маленький, как скажешь, так и будет, — выдавливает странноватую улыбку, будто мысли читать умеет. Тэхён бы труханул, честное слово, если бы так оно и было.       — Нетипично быстро соглашаешься, — тянется, выпрямляясь во весь рост. — Уже боюсь, что конкуренты уведут у меня такого прекрасного секретаря. Что же тогда делать?       — Поднять зарплату? — смешно подёргивает бровью, принимаясь снова за мороженое прямо на ходу.       Старый квартал начинался почти незаметно — стоило свернуть с шумной центральной улицы, как ритм города сразу сбавлял обороты. Улочки становились всё уже. Тэхён оборачивается, внимательно смотрит на неторопливого Чона, который разглядывает облупившуюся штукатурку и кованые балконы на высоких этажах.       Чонгук вообще аппетитно ест. Всегда. Будь то рамён или чипсы, сочный стейк или спелые фрукты. Когда видишь его за поглощением пищи, слюна выделяется как-то рефлекторно и хочется тоже что-то засунуть себе в рот, даже если до этого не был голоден. Но это чёртово мороженое. Вроде парень не красуется, не привлекает к себе внимания, но процесс выглядит... провокационно.       И хочется тоже.       Погрузить в холодную, чуть подтаявшую сладкую вязкость язык и пробороздить глубокую дорожку титановой штангой, а после ждать, пока лакомство растает на губах и потечёт по подбородку... И тогда, едва заметно дрожа от удовольствия, ловить капли кончиком языка, медленно слизывая предательски сладкий след. Густой аромат ванили смешивается с теплом дыхания, а ледяная нега перекликается с жаром, разливающимся под кожей. Хочется не спеша, сантиметр за сантиметром исследовать каждую грань, каждый изгиб рожка. От этого зависит весь вкус... томный, липкий, беззастенчиво искренний.       А что, если горячим языком ворваться в холодный и сладкий рот, собрав белёсые подтёки мороженого по губам и коже вокруг, что так неаккуратно, но явно намеренно были оставлены? Прочувствовать ванильные ноты вкусовыми рецепторами, сходящими с ума и от сладости чужой слюны... И от самого поцелуя жадного, глубокого, до треска в шее и звона в висках.       Больше не фантазирует. Делает. Нападает.       Чонгук ахает, языки сталкиваются, как два несдержанных. Сладкое уже не мороженое, а сцепленные за поясницей пальцы, и тихий, срывающийся выдох прямо в рот. Холодная масса продолжает таять. Стекает медленно: по подбородку, по шее, щекоча чувствительную кожу, пока одна капля не добирается до ключицы и не исчезает там, под горячим языком. Ваниль уже давно смешалась с чем-то плотным — с солью кожи, с жаром дыхания, с мягкими, ускользающими стонами...       На шее явно ощущается помимо прочего аромат цветочного парфюма, что добавляет горькой спиртовой ноты рассыпанным по коже поцелуям. Стыд. Вокруг люди. Вылизывать чужой рот и позволять себе столь фривольное поведение в общественном месте недопустимо. Но жар там внутри, по венам, под тонким слоем нижнего белья, начинающего промокать так быстро и бесстыдно. Тянут за руку, куда-то в переулок, облегчение. Снова огненные губы на ключице, рубашка рвётся, пуговицы отстукивают бит по асфальту, мурашки выстраиваются в хоровод от ветра. Тишину разрезает стон, такой протяжный и довольный.       Ткань сминается в кулаках. Пальцы вцепляются в чужие плечи — единственная реальность посреди гудящих улиц. Позади мир, машины, прохожие. А здесь — переулок, душный от летнего жара, и руки Тэхёна, шарящие по телу с жадностью голодного зверя. Вкус всё тот же... Сладковато-горький, как карамель на грани подгорания. И от этого только сильнее накатывает. Спина Чона прижимается к тёплой, шершавой стене. Колени подгибаются. Дыхание срывается рывками в тот самый момент, когда пальцы проникают под одежду бестактно.       Лязгает пряжка ремня, который вырывается из шлёвок. Пуговица отправляется к своим собратьям на асфальте, молния вниз. Ладонь оттягивает пояс чёрных брюк, цепляя указательным и средним широкую полоску с брендовой надписью на стильном белом белье. Вороватый взгляд по сторонам — никого, выдыхает. Но это сейчас, через минуту, две, любой проходящий мимо может увидеть, заметить то, что фонит от пары мужчин, прижатых к стене обшарпанного здания. Внезапно это только будоражит, побуждая кровь закипать, как и член, который практически дымится и хлёстко ударяется о каменный пресс того, кто у стены, красиво пачкая смуглую кожу следами своего возбуждения.       Вторая резинка белья оттягивается и шлёпает по коже. Пальцы скользят ниже — туда, где жар уже на грани безумия, где плоть дрожит, туго набухшая, готовая выстрелить от одного лишь прикосновения. Завёл. Сжимает не осторожно, а с аппетитом, проверяя вес и влажность. Трёт головку, получая в награду низкий сексуальный звук. Чонгук выдыхает сквозь стиснутые зубы, пытается не сорваться, не вскрикнуть на всю улицу.       Елозит, вбивается в ладонь сам нетерпеливо, пытается скорее коснуться, ухватиться за член напротив — такой же горячий, блестящий от возбуждения. Но руки убирают. Колено врезается между ног, бёдра подаются вперёд настойчиво, и уже возбуждённая плоть трётся о плоть. Держа инициативу, гладит тыльной стороной ладони по паху, не трогая то, что требует внимания. Там, где особенно чувствительно. Там, где одного прикосновения хватает, чтобы всхлипнуть. Затем схватывает крепче. Подтягивает ближе. Рот находит губы с нажимом, впивается, заглушая стоны. Кусает нижнюю. Грубо. Отчего-то хочется увидеть маленькую каплю крови. И вот она, слизывает, мычит. Пальцы обхватывают член, а Чонгук всё скулит, отдаваясь ощущениям, забывая, где находятся.       Тэхён рушится на колени и крошится изнутри. Брюки дорогие, дизайнерские пачкаются — так похуй. Наконец, вес и бархат солоноватой кожи поистине королевского члена на его языке. Стонет, смыкая губы, языком обводит по ободку головки, дразня намеренно, то усиливая нажим самым кончиком, то расслабляя и делая широкие мазки по всей длине. Синие вены вздулись, как на стволе, так и на шее, висках, предплечьях. Одного. И другого. Резко насаживается, не дышит, узкое горло сдавливает до кругов под закрытыми веками, яркие фосфены создают эффект нереальности происходящего, но вибрация от горловых стонов возвращает в этот практически наэлектризованный сексуальной энергией переулок. И даже хочется, чтобы кто-то увидел сейчас строгого босса, стоящего на коленях перед своим секретарём во время обеденного перерыва. Гортань расслаблена, хлюпающие звуки врезаются в уши, слюна пошло течёт и пачкает выглаженный воротник белоснежной сорочки.       — И вот ты уже на коленях, глава компании Ким Тэхён, — задыхается от наращивания амплитуды, от узости горла, что, кажется, только сильнее сжимается.       Сумасшедший. Переулок далеко не тёмный, заметят. Тут и сотрудники иногда ошиваются. Мысль мелькает быстро, почти неуловимо — возбуждение вновь перекрывает здравый смысл. Член вбивается всё глубже, а босс отсасывает с каким-то неистовым рвением. Своё удовольствие берёт жадно: стон вызывает стоном, язык по всей длине, и вот уже головка на языке, облизывается смачно, даже показательно. Чувствительное местечко прямо под ободком сильно сжимается губами, а длинные, охуительно длинные пальцы мнут мошонку, массируют, царапают ногтями.       — Дразнишь? — Чонгук покусывает губы нервно, смотрит на раскрасневшееся, когда-то строгое лицо начальника. — Надеюсь, после такого ещё и зарплату поднимешь.       Ответа нет — вновь заглатывание, глубже, интенсивнее, пока не приходит первая судорога в животе, перехватывая дыхание, вызывая дрожь в ногах. Бьётся затылком об бетон, морщится от боли, жмурится от всего вместе. Тэхён такой опытный в облизывании членов, даже пробегает шальная мыслишка: предложить себя завалить на собственном столе. Там, в холле, где все сотрудники могли бы воочию убедиться, насколько сговорчив руководитель. Чмокает вульгарно, обсасывает старательно. Шикарный босс. Уже и не секс, а премиальная корпоративная мотивация.       Наконец, отстраняется.       Приподнимается. Дышит тяжело. Чонгук с поцелуем лезет вперёд, пытаясь запомнить общий вкус. И собственный, и того самого ванильного рожка, с которого всё и началось. Язык проникает глубже, пока тот, кто ещё полчаса назад одним взглядом держал всех в страхе, не растворяется под этим нажимом. Рубашка жалкой тряпкой болтается то ли на локтях, то ли на честном слове.       — И кто кого? — отстраняется, облизывая переслащённые губы.       — Знаешь, Чонгук-и... Вот сейчас думаю: зря я целый год морозился и не говорил тебе прямо, как меня заводит секс в общественных местах. Это же нереально возбуждает.       Секретарь пошло ухмыляется, всё ещё подрагивая сокращающимися мышцами. Вообще-то, для их пары это обычное дело. Тэхёну — строить из себя неприступную крепость и не вестись на провокации младшего, а Чону — уговаривать, дразнить, подстрекать и... добиваться своего в итоге. Каждый раз. Снова и снова. Оба эти правила игры усвоили и приняли.       — А теперь, бусина, лицом к стене, своим прекрасным задом ко мне. Трахать буду. Чонгук улыбается во все двадцать восемь. Мудрые зубы удалил ещё три года назад. Поворачивается, чего уж. Послушный. Довольный, трахать будут. Оттопыривает зад. Пробка. Ну, конечно.       — Ты ж знал, да, что так выйдет, бусина. Сука ты мелкая!       — Конечно, знал, Ким. Сомнения?       — Прогнись давай.       Пробка с пошлым хлюпом покидает покрытое мурашками тело и опускается в карман пиджака Тэ. В самом деле, не на землю же бросать столь изысканный аксессуар.       — Ты агрегат для задницы себе как сувенир оставил? — выгибается сильнее, выставляя всё на обозрение, чтобы Тэхён наконец-то разглядел получше. Может, фыркать перестанет надменно.       Хотя у того в характере автоматически идёт тариф «всё включено», который отключить лень, хоть и деньги снимаются стабильно. В случае Чонгука — так вообще пожизненная подписка.       — Жаль, что саму задницу как сувенир не забрать, бусина, — шлёпает с такой силой, что по переулку эхо разносится. — Ещё гнись давай.       — Ты из меня гимнаста-то не делай, я практически свой максимум демонстрирую, — повиливая бёдрами, чтобы точно оценили старания.       — Отдам тебя на йогу, — усмехается, вставляя сразу два пальца, растягивая шире, чем позволяла пробка. От той не так много толку, член сразу не пролезет.       — Сильнее, Тэ... — всё же выгибаясь чуть больше под натиском пальцев, что как по команде: «раз, два... нашёл!» давят точно в простату.       — Бусина, терпение... я и так уже мысленно на завершающем этапе, — хрипит, добавляя третий палец. Ответом сдавленный стон. — Интересно…       — Что тебе там интересно вдруг стало? — недовольно, сквозь зубы.       — Ты сейчас на дамочку лёгкого поведения похож в этой подворотне. Неужели, Чонгук, так хочется повышения?       Изогнутое тело резко напрягается. Оборачивается. Смотрит с потемневшими, почти опасными глазами.       — На сколько?       — Что?       — На сколько поднимешь? Я ведь и не против.       — Неудачная шутка. Едем дальше, — хрипло, вынимая пальцы, планируя заменить собой.       — Если ты сейчас не встаааааааа…. Блять! — на одной ноте воет Чон, ощущая, как вообще-то пиздец какой крупный орган босса раздвигает его мягкие стенки, как шлёпаются увесистые яйца об ягодицы. Как хлюпает и течёт по бёдрам смазка, щедро запертая до этого пробкой.       — Доволен? — хмыкает Ким.       — Сука, — шипит Чонгук. — Что застыл? Давай, двигайся!       — Я сказал тебе, гнись сильнее, хочу видеть богический прогиб в пояснице, чтобы можно было спокойно бокал на тонкой ножке с винишком поставить. А то не видать тебе повышения, бусина.       — Нахуй мне твоё повышение не нужно! — огрызается. — Трахай молча. Тэхён выходит из сокращающегося сфинктера, копит во рту слюну и сцеживает её прямо на покрасневшую звёздочку, резко загоняет обратно и начинает размашисто двигаться.       — Повышение не нужно? А чего ты хочешь тогда, хороший мой?       — Замуж, блять! Женишься на мне, Ким? Или только трахать и пиздеть умеешь?       Тэхён довольно улыбается. Давно хотел, чтобы его строптивая и дерзкая на язык бусина согласилась на брак, не знал, как предложить, на какой козе подъехать, а он, оказывается, и сам об этом мечтает. Но об этом позже.       Ким двумя руками оглаживает влажную от испарины и температуры на улице кожу на узкой до неприличия талии Гука, тянется к животу и проводит инвентаризацию кубиков на плоском животе. Все восемь на месте. Далее плывёт вверх и зажимает большими и указательными острые соски. Вскрик глушится бездушной стеной. Задняя сторона шеи подвергается нападкам мокрого языка и острых зубов. Член босса увеличивается в размерах, распирает изнутри так качественно и просит больше не мучать ожиданием. Такая же часть тела его партнёра неистово течёт, соглашаясь в желании.       Чонгук шумно дышит через открытый рот, тянется рукой к готовой взорваться подрагивающей плоти, чтобы ускорить разрядку, но Тэхён отбрасывает его кисть назад, заводит за спину, сгибая в локте и делая захват. Второй позволяет цепляться за шершавую стену, дабы обезопасить прекрасное лицо от повреждений.       — Без рук! Кончишь так. Напрягись, давай со мной. Если сделаем это одновременно, завтра вылетаем в Европу. И я на тебе женюсь где-нибудь романтичненько в Париже.       — О, вот это стимул, — спина сама просится под бокал, а мышцы сфинктера вытягивают из Тэхёна последних демонов. — Только смотри, если завтра не увижу билетов, ты будешь жениться с переломанными ногами.       — А мне ходить и не надо будет, — тянет со стоном, прикусывая плечо. — Я буду лежать. Уставший и довольный. Женатый. На самом красивом, вредном, потрясающем мужике офиса.       — В городе, — поправляет, захлёбываясь дыханием от очередного толчка. — В стране. Во всей ёбаной галактике!       — Сожми сильнее! — темп ускоряется, губы срываются на полустон. — Отлично, бусина. Кончи со мной. Мечтаю тебя к рукам прибрать.       — Кольцо моё где? Красивое предложение руки и сердца? — сдерживается из последних сил — мотивация и правда весомая.       — Я на коленях в подворотне отсасывал, чем не предложение? — цапает за ухо, тянет серебряное колечко зубами, горячим дыханием вызывая последний поток мурашек. — Пять... Четыре...       — Только обратного отсчёта и не хватало, — сжимает так, что сверху заскулили от стянутости и узости.       — Два...       — Эй, там три должно было быть! — выкрикивает в конце, именно в ту секунду, когда получает точное попадание по простате.       — Один!       Чонгук, как самый послушный в мире щеночек, пульсирующими струями заливает кирпичную кладку на стене, одновременно чувствуя, как его нутро заполняет горячая сперма жениха.       — Кольцо, — тяжело дышит босс, — в машине. Две недели уже в бардачке катается.       — То есть кольцо есть, а презик надеть не додумался?       — Презик в кармане, просто хотел в тебя. Чтобы вот в этом переулке ты стоял весь такой оттраханный, с текущей из задницы моей спермой и готовящийся выйти замуж.       — Сука, говорю же, — беззлобно.       — Ну... — тянет Тэхён, заправляя опавший после оргазма член в брюки, — скорее, твой любимый мужчина. Ты же любишь меня больше жизни, бусина.       Не вопрос. Утверждение. Да с ним никто и не спорит. Очевидные факты же.       — Это не мешает тебе быть сукой, — фыркает Чон.       Смотрят друг другу в глаза. И как-то так хорошо сейчас. Тела удовлетворены. Будущее предопределено. Даже дышится по жаре не так трудно, как ещё полчаса назад.       — Скажи.       — Кольцо сначала. А то видишь, палец замёрз, — Чонгук оттопыривает безымянный, ржёт, натягивает свои брюки, поднимает ремень, вешает его на плечо, рубашку просто запахивает кое-как, заправляя за пояс, ерошит мокрые от пота волосы и с детским визгом срывается с места.       — Детский сад, блять, — фэйспалмит Тэхён, но улыбается сыто. Мужем скоро будет вот этого придурочного. Больше жизни любимого.