Право по рождению

Солнце мелькало за окнами, периодически освещая парту с лежащим на ней нетронутым пергаментом. Альбус устало вздохнул и потянулся за очками, которые носил в последнее время всё чаще и чаще. Протирая их стёклышки, он слушал то, что можно было назвать бесполезной частью урока — для него. Профессор Уизли демонстративно ругала ученика, забывшего первое из пяти исключений к закону Гэмпа об элементарных трансфигурациях. Как бы правильно сказать, трансфигурировать что-либо в еду всё же было можно, но это не была еда ни в каком смысле этого слова, лишь мираж, обладающий составом первоначального предмета. Есть подобную субстанцию было… не рекомендовано. В Хогвартсе первое исключение подробно прошли ещё на первом курсе. И что такого важного пытался доказать Маклагген пуффендуйцам, намереваясь съесть это? Дамблдор, разумеется — он внутренне усмехнулся, — был абсолютно согласен с её криками. Если бы не вмешательство его любимой преподавательницы, бедняга валялся бы хладным трупом. Ситуация была в чём-то комичной, но также печальной. К шестому курсу трансфигурацию выбирали уже как основной для С.О.В. предмет, и такие личности и их полная некомпетентность вызывали уныние по поводу современной молодёжи и её состоятельности. Положа руку на сердце, Альбус и в старшем поколении видел частую необразованность, хоть и смягчённую опытом многих лет. В конце концов, не ему их судить. По крайней мере — не сейчас. Альбус привычно потянулся влево, чтобы сказать Элфиасу… и осёкся перед пустым стулом, наконец вспомнив, что у друга сегодня тренировка перед последним матчем по квиддичу. Сам Альбус бросил занятия квиддичем ещё год назад, когда совмещать его исследования и спорт стало совсем невозможно. Он неловко опёрся руками на спинку стула, но, словно осознав, как выглядит, перенёс вес обратно и удобно прилёг на парту. В этом году сезон растянулся до мая из-за постоянных переносов. Травмы игроков, отбывание наказаний — всё стандартно. Альбус вдруг подумал, что профессор слишком уж долго молчит — что случается лишь в мечтах учеников, получающих только «Тролль», — и поднял глаза, встретив нахмуренное и встревоженное лицо Матильды Уизли. — Мистер Дамблдор? — Да, профессор? Поджав губы, она отвернулась от него, сложив руки за спину, и продолжила лекцию. — Итак, продолжим, все вы давно знаете фундаментальную разницу между чарами и трансфигурацией, однако ближе к седьмому курсу мы должны начать проходить более тонкую материю… Её пастельная юбка прошелестела мимо него, и звуки каблуков раздались вдали класса. Ему стало стыдно за свою рассеянность, и он решительно старался не смотреть по сторонам с его облюбленной первой парты. Взгляды сокурсников сейчас он видеть не хотел, как и в последние несколько недель. Круги под глазами и нехарактерная помятость говорили сами за себя. Взгляды гриффиндорцев были неприятны ему. Гриффиндорцы, которые до недавнего времени были полностью под его руководством, которых он когда-то направлял почти каждый вечер, которым помогал делать домашние задания… Недавно Альбуса, если так можно выразиться, повысили в должности. Он мысленно одёрнул себя, поняв, что опять отвлёкся, пытаясь перейти на более приятную тему. Что с ним происходило?.. Он всегда был так собран, а сейчас… Ему никогда ничего не снилось, а теперь каждую изнуряющую ночь он видел тени, безымянные лица, которые сливались в одно — холод смерти. И что-то, что-то цепляло струны души, смахивая сон, как лёгкую пыль, и… Иногда казалось: он снова видит серое лицо отца и Азкабан: сумрачный, холодный и наводящий ужас. Ему казалось, что всё это уже было позади, что его отец полностью упокоился в его памяти, что… В коридоре послышался чей-то громкий топот, и через мгновение дверь с громким стуком распахнулась, явив в проходе раскрасневшегося Дожа. В правой руке у него была метла, в левой — смятое нечто, отдалённо напоминавшее письмо. Элфи впился в него прожигающим взглядом и отпросил его у профессора — хотя это было ни к чему, учитывая её и альбусовы отношения, — схватил его за рукав мантии и вывел в коридор. — Альбус, профессор Бэгшот написала. Это по поводу… по поводу твоей матери. Лицо Эла — Альбус только сейчас это понял — начало сереть. Его короткие русые волосы были в полном беспорядке; квиддичная форма вся мокрая от пота. Письмо друг не отдавал и, похоже, не собирался. Дамблдор похолодел, застыв, и требовательно проговорил тихим, низким голосом: — Что случилось? Дож замешкался, явно пытаясь смягчить новость, какой бы она ни была. Его серые глаза неотрывно смотрели на Альбуса снизу вверх, такие печальные и… сочувствующие. — Мне очень жаль, но… — нет. Невозможно. — Её не стало. Нет. Нет, нет, нет, о Мерлин, пусть это будет… Ноги стали ватными, а сердце заколотилось как бешеное, ухая где-то глубоко в груди. Он почувствовал твёрдую руку на предплечье, поддерживающую его, прежде чем сделал шаг назад и, ощутив холодную стену, сполз по ней. Нет. Мама… писала ему всего неделю назад… Что могло случиться? Он поднял взгляд на друга. Тот его не щадил и тихо заговорил: — Альбус, всё плохо, мисс Бэгшот говорит, что тебе нужно лично быть в доме, и как можно скорее, — губы Элфи сжались в тонкую полоску, а пальцы побелели до цвета костяшек. — Она сказала не брать Аберфорта. Ты должен быть один, пока никто другой там не появился, понимаешь? До авроров и колдомедиков. Ты понимаешь меня? Альбус наконец вздохнул — будто не дышал всё это время, — кивнул и поднялся на нетвёрдых ногах, сдёрнув руку Эла. Его взгляд был слишком жалостливым, чтобы это можно было вытерпеть. Ему нужно было в директорский кабинет. Блэк не жаловал никого, когда его отвлекали в послеобеденное время, но сегодня ему придётся потерпеть. В конце концов, других таких учеников, как Альбус, у него нет. Дамблдор и так часто шёл на крайне неприятные уступки ради прихотей нахального черноволосого мужчины. Иногда директору нужно было поумерить своё эго — и свой послеобеденный сон.

***

Когда он наконец аппарировал, свет ударил ему прямо в глаза — Годрикова Впадина была залита нечастым полуденным солнцем; было прохладно, так характерно сдержанному английскому лету. Он медленно повернулся. Их двухэтажный дом, обычно такой красивый в солнечных лучах, больше таким не был. Первый этаж раскурочило, открывая вид на кухню и мамину комнату. В полу была дыра — она же была на фасаде, — через которую дом было видно как на ладони. Потирая мокрые ладони о мантию, он судорожно осматривал нанесённый ущерб: балки, пол, часть второго этажа — комнаты их троих тоже немного цепануло. Альбус пялился на чёрно-серые следы повсюду, пытаясь успокоить сердце. Голос Бэгшот раздался позади него: — Альбус, я точно не знаю, что там случилось, но я нашла Ариану сидящей на крыльце и забрала её к себе. Девочка в оцепенении, а дома всё почерневшее, обугленное, как будто что-то взорвалось. Ещё я чувствую, как бы правильно выразиться, след стихийной магии? Будь аккуратен, прошу. Что бы ты там ни увидел, постарайся не принимать её вид… близко к сердцу. Я ничего не трогала, только проверяла, как она. Профессор Бэгшот убрала тёплую ладонь с плеча и дотянулась до щеки, заставляя посмотреть ей в глаза. На её лице уже появились первые морщинки, но она выглядела так же молодо, как и шесть лет назад, когда они только приехали в Годрикову Впадину, — её растрёпанные золотые волосы ложились на пышное синее платье, завиваясь на концах. Альбус задумчиво моргнул, осознавая, как долго он на неё смотрит. Но она не отстранялась, поглаживая одной рукой его предплечье, а другой — вытирая пот на лице, который он не почувствовал до её касания. Она всегда была такой холодной — её глаза зажигались только от разговоров и писем о новых и эксклюзивных исторических источниках и его корреспонденции с Фламелем, — почему решила пожалеть сейчас? Всё это было так неправильно. Альбус вспомнил содержание её письма и нахмурился. Оно звучало, как будто бы она знала — или просто догадывалась? Сцепив зубы, он наконец нашёл в себе силы отойти и отвернулся от неё, осматривая дом. Ладони нашли собственное лицо, провели по разгорячённым щекам и опустились, схватившись за воротник рубашки, который — казалось — его придушивал. Идти внутрь не хотелось. Вокруг дома мелькали белые, едва светящиеся нити — маглоотталкивающие чары, наложенные женщиной наспех. — А что насчёт колдовства несовершеннолетних? — прошелестел он. Бэгшот прошуршала полами платья и встала рядом, смотря на неприятный вид перед ними и тяжело вздыхая. В её руках то и дело мелькал красный платочек с вышитыми буквами, которые с его зрением издалека казались ему витиеватым узором. — Возьми мою палочку, мальчик, к тебе сейчас не должно быть лишних вопросов. Я скажу, что накладывала чары, и ты скажешь мне, что именно ты делал. Ты знаешь — надзор закреплён за домом, а не волшебниками, поэтому не волнуйся лишний раз. Альбус послушно схватил протянутое деревце, так непохожее на его собственное. Ощущалось это тянуще неправильно, но для марафета, который он, видимо, должен будет навести, — сойдёт. Проблема с её словами была в том, что они очень вероятно смогут установить точное время смерти — и это определённо не полдень, а ночь. Неужели ему придётся покрывать случившееся? Как же ему не хотелось идти! У него возникло ощущение: только он сделает шаг вперёд — жизнь его изменится безвозвратно. В голове было почти пусто — только воспоминания, как назойливые мухи, летали вокруг него, навевая силуэты обездушенных узников Азкабана и тела отца. Это было так давно. Почему так скоро? Почему мама? Ариана, — прошептал его разум, привлекая внимание к чёрным следам в доме. Конечно, это она. Она опять всё испортила.

***

Когда Альбус вошёл в то, что осталось от их дома, он сначала не увидел её полностью — лишь подол чёрного платья, выглядывающий из-под острой доски, раньше бывшей обеденным столом. Дрожащей рукой он потянул кусок дерева на себя и — отвернув голову в сторону беспорядка в углу, — отбросил подальше, наверняка подцепив несколько заноз в пальцы. Звук от падения больно ударил по ушам; правая рука засаднила. Альбус чувствовал искрящуюся магию и видел чёрную пыль, летающую в воздухе. Она оседала на его мантии, на руках, на волосах. Она ощущалась живой. Сил отвести взгляда не было; краем глаза Альбус цеплял красноту, расползающуюся по полу. Скрепя сердце и рвано вдохнув нечистый воздух, он взглянул вниз. Мама лежала на спине. Её чёрные глаза были открыты и смотрели в никуда. Её некогда острое и угловатое лицо более таковым не являлось — черты начали расплываться. Оно было обугленным и обезображенным, рваная рана пересекала по диагонали лицо от подбородка через нос и к линии роста волос. Крови почти не было, края раны почернели. Её прямые волосы цвета воронова крыла разметались по полу; новые седые пряди ярко выделялись, как и новые морщины на лице, — она казалась такой уставшей. Кровь была под ней, под её головой… Альбус понял, что произошло, стоило ему только мельком взглянуть на неё. Магия Арианы. Обскур. Редко, превозмогая себя и понимая бесполезность всех этих жалких попыток, он садился за старые фолианты про обскуров и читал, и читал. Дети не жили так долго, но если они дорастали до возраста, когда становились по-настоящему опасными, их жертвы выглядели невероятно идентично. Мама тоже соответствовала. Эта грязная, запятнанная магия, пожирающая носителя и всех вокруг, очень характерно выглядела. Он вдруг заметил, что стоит в том месте, где её глаза смотрели именно на него. Альбус рухнул на колени, одной трясущейся рукой касаясь костяшками пальцев её холодной щеки, а другой — опираясь на грязный пол. Его взгляд опустился на руки: картина сразу показалась крайне неправильной. Он понял, чего не заметил, когда вошёл, но сейчас всё стало видно: одна рука до сих пор крепко сжимала палочку из светлого дерева, а вторая была так близко к его собственной, будто тянувшись, что Альбус застыл и сглотнул. Острый комок нервов оцарапал горло. Перед глазами вдруг стало темно, будто свет приглушили, а уши заложило. Глаза устремились наверх, ко второму этажу с дырой в потолке, но Альбус ничего не смог увидеть. Ужас подкрался незаметно, заставляя обернуться и наткнуться лишь на темень. Впервые в жизни он был так потерян, так напуган, — это всё не имело смысла, — и эта мысль была последним, что он запомнил, перед тем как выронить палочку из ослабевшей ладони и рухнуть во тьму.

***

Альбус очнулся, почувствовав холод напольных досок прямо на щеке. Глаза Кендры Дамблдор смотрели прямо на него, её голова повёрнута к нему. Голова болела нестерпимо, как и всё тело. Очки удивительным образом удержались на носу, но в чём-то испачкались, вынуждая потянуться к ним дрожащей рукой, будто не принадлежащей ему, и протереть их. Альбус медленно начал вставать, пытаясь осознать, что только что произошло. При взгляде на обезображенный и жалкий труп самого дорогого ему человека в голове странным образом не возникало ни единой мысли, но знал он одно: действовать надо сейчас, время утекало — скоро могли закончиться занятия. Аберфорт мог его увидеть. Тряхнув головой, он сосредоточился. Палочка профессора откатилась от Альбуса в дальний конец кухни, кончик поблёскивал под чугунной кастрюлей. Дотянувшись, он первым делом направил её на горло и прохрипел: — Анапнео! — и дышать сразу стало легче. Что бы ни произошло мгновениями ранее в этом доме, он должен был… заморозить эту ситуацию всеми возможными способами. Оттянуть решение. На ум приходило одно. Такое простое и незамысловатое заклинание. Направив палочку на неё и отвернувшись, он шепнул: — Глациус… — послышался тихий хруст. Всё было просчитано; тело слегка заморозилось, тонкий слой инея укрыл его в кокон, останавливая процесс разложения. Альбус уже делал подобное, правда, во время экспериментов по алхимии. Кто же это был? Ах, недавно пойманные билливиги. После разморозки действие их яда, на удивление, значительно увеличивалось. Дамблдор окинул взглядом первый этаж, нахмурив брови. Что касается беспорядка… Такое не объяснить никаким обыденным происшествием, так? Альбус подумал о моральной картине: то, чем он занимался, было бы приемлемо, если бы… у него не было сестры. Её переменная меняла смысл нахождения здесь; письмо профессора было только ему именно из-за Арианы. Всё, что он здесь делал, было для того, чтобы что? Покрыть и скрыть? Обезопасить её после того, что она сделала? Безумие. Она таким же образом могла убить и его брата. Альбус вдруг отдалённо осознал, что здесь ему больше делать нечего. Он узнал, что случилось и как. Он дал себе время. Пора было убираться из этого склепа.

***

На улице воздух был прохладным — и свежим, только сейчас заметил Альбус, на контрасте с запахом там, — но всё равно душил его, почему-то ощущаясь разреженным — нужно было поскорее убираться из деревни. В его настоящий дом. — Моя сестра не зарегистрирована в Министерстве, они не могли зафиксировать, что здесь произошло. Они не придут, если их не позвать, — он сказал это настолько твёрдо, насколько мог. Он был почти полностью уверен: они не придут. Ключевое слово — почти. Нужно было торопиться. Кто знает, какие новые законы были недавно введены и могли прямо сейчас действовать против… его ситуации. В последние месяцы он ушёл в науку. — Я продлил ваши чары, их хватит где-то на два дня. Скорее, полтора, учитывая палочку. Я также сделал иллюзию дома без повреждений… для других волшебников, — Дамблдор начинал тараторить. — Неважно. Времени хватит для принятия дальнейших решений. Спасибо вам за помощь, профессор Бэгшот, и за ваше письмо! Мне нужно идти! — Альбус, погодите! Как же мне быть с Арианой? Дамблдор застыл. Конечно, сестра. Он не забывал про неё — ты хотел просто забыть, прошептало ему что-то в голове, или ты хотел оставить такую ответственность на волю случая? — но сейчас Альбус так не хотел ничего помнить, связанного с ней! Неужели он и правда хотел уйти, оставив краеугольный камень всех его семейных проблем без должного присмотра? Ему стало стыдно. — Будет ли большой услугой попросить вас побыть с ней до вечера? — наконец он дал волю влаге в глазах и посмотрел соседке в глаза. — Пожалуйста? Альбус рисковал, и рисковал сильно. Приступы девочки были редкими, а само воплощение невыраженной магии появлялось настолько редко, что все случаи можно было сосчитать по пальцам. Обскур внутри неё проявлялся мягко и вяло. К его ужасу — не сегодня. Последние три года зелья, что они готовили на пару с мамой, сохраняли сознание сестры в спокойствии и относительном благополучии. Они требовали редких ингредиентов и уйму времени. Неужели кончились? А если нет, то почему случился приступ? В последних письмах они спорили о дозировке — мама согласилась увеличить. Неужели… он просчитался? Он виноват?.. Дамблдор сжал палочку и стиснул зубы. Что бы ни послужило причиной произошедшего, было ясно как день: оставлять сейчас Ариану без присмотра было откровенно опасно. Существовал огромный риск, что всё могло повториться. Профессор была точно не готова к подобной магии. Альбус видел, как крутятся шестерёнки в её голове, видел её внутренние рассуждения. Она догадывалась или уже догадалась — в конце концов, такому талантливому историку, как мисс Бэгшот, точно не составит труда понять — пусть и не скоро, — что она сегодня увидела. Но что бы она смогла сделать, даже если мама не справилась? Но если Ари будет одна, есть шанс, что она поймёт, что сотворила своими собственными руками, намного быстрее… Его любимая сестрёнка, такая умная и тихая. Такая понимающая. Даже после всего. Одной ей думалось лучше, как и Альбусу. В этом они похожи, как и были когда-то во многом — до того самого случая. После изменились все: мама, он, Берти и, конечно, она. Альбус вдруг понял: он точно не сможет прийти к какому-либо рациональному решению здесь. С трупом матери в двадцати ярдах от него. Холодный пот всё стекал по спине; прохладный ветер остужал ещё сильнее. Ему срочно нужно в Хогвартс — там думается лучше. — Конечно, милый. Тебе нужно идти, сообщить брату!.. — Да, да, — с тяжёлым вздохом нарочито согласился Дамблдор, подавляя желание сгорбиться, и представил себе реакцию Берти. Он уже наперёд увидел опустошённое ужасом лицо и бесконечную горечь его пылающего и дерзкого сердца. Аберфорту всего четырнадцать лет, он такой маленький… Стоп, — прозвучало в голове. Пора. И Альбус, словно сорвавшийся с цепи пёс, побежал на нетвёрдых ногах к лежащему возле дома профессора портключу, который сделал директор. Нужно было подумать в одиночестве. Никто не должен был его видеть — он не сможет скрыть эмоции на лице, никак нет. Не сегодня и не сейчас. Её лицо всё ещё было перед глазами и не пропадало, когда он закрывал их, как будто оно отпечаталось на веках и не хотело уходить. Как будто оно собиралось остаться там навсегда. Альбус почувствовал, как желчь поднимается по горлу, и, не успев ещё раз обдумать все возможные сценарии развития событий, схватился за портключ.

***

Он аппарировал обратно в кабинет директора. Повезло: стол пустовал… Портреты заинтересованно наблюдали за ним их пустыми глазками, явно готовясь ухватить любую деталь и передать Блэку, если та окажется интересной. Альбус вдруг понял, что стоит как вкопанный, пялясь на них, и, отмерев, поспешил вон. Хогвартс встретил его тишиной. Значит, дети всё ещё были на занятиях — ему никто не попадётся, но нужно было быть осторожным. Дамблдор достал свою палочку, что приятно согрела руку после недолгого расставания, и наложил на себя дезиллюминационные чары. Вариантов было много: пойти в гостиную факультета, пойти к деревьям возле озера, пойти на Астрономическую Башню… Он поплёлся по коридорам, проводя рукой по шершавым каменным стенам. Почему он не плакал? В голове летала очевидная идея — зелья, вот ответ. Поставить их так, чтобы обезобразить труп ещё больше, чтобы скрыть следы магии Арианы, выставить всё как неправильную варку. Существовало несколько сложных зелий, способных устроить взрыв настолько сильный, чтобы уничтожить полдома, — вероятно, у них даже были нужные ингредиенты. Это могло бы получиться, нужно было лишь время на изготовку. Только что бы он делал с трупом, на лице которого отпечаталась редкая магия? Своей рукой обезобразил бы ещё больше? Его горячность начинала отступать. Он задумался о том, что вообще заполняло его голову: абсолютно гнусные мысли, отвратительные мысли, — как он мог так с ней поступить? Всё равно, что собственноручно резать себе сердце. Вдруг Альбус понял, что это был мираж — ложь, отсрочка эмоций, — перед глазами замельтешили чёрные мушки, ноги чувствовались чужими. В глазах потемнело, но главное — его затошнило. Осознание, что всё случится прямо в коридоре, едва успело промелькнуть на границе сознания, как он услышал треск в стене напротив. В изумлении он зажал рот ладонью. Чёрные линии начали проходить по ней, вырисовывая очертания двери. Раздался щелчок, и появился вход. Честно говоря, — несмотря на потенциально опасную тайну замка, — он без особых опасений и раздумий открыл дверь. Дамблдор так устал. Перед ним предстала небольшая ванная комната, до ужаса напоминающая ту, что была у них дома. На ватных ногах Альбус дошёл до ванной, желчь наконец поднялась по горлу, и его стошнило.

***

Сидя в маленькой каморке, Альбус не совсем понимал, где оказался. Может, он всё ещё лежал на полу с ней, и это была больная фантазия его разума? Он стал таким же, как отец? На мгновенье Альбус прикрыл глаза и откинул голову на холодный кафель. Когда же он их открыл, то понял, что заснул. Голова разболелась окончательно; очки неприятно сдавливали переносицу. Подняв глаза от пола, дыхание перехватило: комната расширилась — теперь в углу стояло огромное зеркало. Чем бы ни была эта комната, и где бы он ни был, — ему было не принципиально, содержимое — вот, что важно. Естественное желание искать, и искать до самого конца, выискивать и докапываться до ответов, пересилило мысли об осторожности, как и всегда. Он поплёлся к нему, радостно сжимая металлическое основание своей палочки. Его идеальная помощница. Словно вторя мыслям, она приятно откликалась, готовясь сотворить нужные заклятья в случае нужды. Зеркало было захватывающе красивым, обрамлённое золотом и украшенное витиеватым орнаментом. Зеркало было на ярд выше него и стояло на подставке, походившей на ножки со впившимися в пол когтями. Вверху рамы темнела надпись: «Ацдрес огешав еи належ он оциле шавеню авыза копя». Желание сердца, значит? Опустив голову, Альбус ожидал увидеть растрёпанные волосы, грязные щёки и помятую белую рубашку, но… Он удивлённо вгляделся в зеркало. На него смотрела довольная фигура с длинными тёмно-медными волосами и решительным, острым лицом. Выражение полного облегчения расцвело на лице, делая его почти ликующим. Осанка была гордой, будто лишённой веса удушающих его проблем и сомнений. С широких плеч спадала алая мантия, расшитая бесчисленными цветами. Отражению дышалось легче; волосы мягче струились на мантии. Он выглядел так же, но изменилось всё. Юноша перевёл взгляд на лицо, и рука с палочкой непроизвольно сжалась — отражение едко ухмыльнулось. Дамблдор коснулся собственного похолодевшего лица: усмешки не было. Альбус знал одно — это ложь, в то же время являющаяся самой яркой правдой в жизни. Зеркало достало из глубины души то, чего бы он не признал под страхом смерти: он трус. В отражении на него смотрел трус — шляпа была права, желая отправить его куда угодно, только не на львиный факультет. Зря его отправили на Гриффиндор, его место совершенно не там. Не после того, что сделал его двойник в зеркале, не после того, что — Альбус вдруг кристально чисто осознал — сделает он сам. Такое мог сделать только предатель семьи и жалкий, никчёмный трус. Он не хотел быть таким, искренне не хотел, но отражение завлекало, разжигая желание воплотить давнюю мечту в реальность. — Ты заслуживаешь освободить себя, Альбус. Кто, кроме тебя, примет это решение? Это твоё право, — беззвучно и нежно прошептал незнакомец по ту сторону, склоняя голову набок. Дамблдор задрожал, отворачиваясь от зеркала в ужасе от увиденного, и обхватил себя руками. Решение на поверхности, не так ли? Закатывая рукав левой руки и направляя на неё кончик палочки, Альбус впервые за эти часы дал себе волю и задушенно зарыдал. Горячие слёзы наполнили глаза, помутняя зрение и принося с собой осознание принятого решения, за которое ему не будет прощения.