Омега на троне

Николай в расшитой белым мехом алой мантии и с роскошной короной, увенчанной изумительным рубином, наслаждался величием момента. Он, омега, несмотря на козни света и мятеж декабрьских бунтовщиков стал Императором Всероссийским. В величественном Успенском соборе все поклонились высокому, стройному, красивому молодому правителю. Николай Павлович упивался безграничной властью, знанием, что никто из альф никогда более не будет иметь над ним власть. И в этот день, и позднее он видел, как жадно глядят на него альфы. Николаю даже нравилось играть их чувствами. Специально не скрывал свой аромат, чтобы глядеть, как те мучаются от желания, но если кто смел хоть знаком или словом намекнуть, император жёстко пресекал и высылал из столицы. От того почти все важные правительственные должности вскоре стали занимать беты. Исключением являлся Александр Христофорович Бенкендорф. Николай видел лишь, как слегка расширялись его зрачки, когда шеф жандармерии приносил ему отчёты третьего отделения и они оставались одни в монаршьем кабинете в почти что интимной обстановке. Однако ничто более не менялось в этом, казалось, железном человеке. Взгляд ровный, спокойный, разговоры или о службе, или на нейтральные светские темы. Николая это интриговало. На самом деле, он даже не хотел терять этого полезного России человека, великолепно проявившего себя во время следствия над декабрьскими бунтовщиками, но обида на альф все равно не давала покоя. Николай, еще будучи великим князем твёрдо решил, что не оставит в высшем круге ни одного из альф. Они все одинаковые — в голове только желание секса, оттого им нет места у руля империи. И Александр Христофорович наверняка такой же, надо лишь усилить эффект. Когда у Николая вновь началась течка, он стал особенно часто проводить время с Бенкендорфом. Они и играли в теннис, и обсуждали Пушкина, и ходили в театр. Николай мазал себе на шею и руки собственные феромоны и цепко следил за Александром. Но ни взгляд, ни действие, ни слово не давали намека на влечение. Лишь только в присутствии императора дыхание графа становилось глубже, словно тот упивался каждым вдохом. Как-то Николай наведался в его кабинет. Встал за спиной и следил, как Бенкендорф, стойко и бесчувственно, как всегда, цензурировал новое произведение Пушкина. — Очередное вольнодумство, — отметил Бенкендорф, покусывая белое перо. — Позвольте взглянуть. Длинные тонкие пальцы сначала провокационно накрыли ладонь Александра, а после ловко выхватили лист со стихотворением. Пробежавшись по строчкам, Николай разочарованно вздохнул, затем разорвал лист пополам. — Пусть меньше пишет о пустом влечении альф, тем более рисуя из них свободолюбивых героев. — Я солидарен с вами, Ваше Величество. Особенно мне не понравился карикатурный образ омеги. — Неужто? — хмыкнул Николай. — Омеги существа возвышенные и прекрасные. Они как ангелы, посетившие наш грешный мир. От этих неожиданных слов Николай удивленно замер. — Отчего вы так думаете? — уточнил император. — Все омеги, которых я встречал, были таковы, а вы особенно. Сердце Николая забилось быстрее. Он словно невзначай поднёс руку с феромонами к лицу Александра, коснулся щеки. Ноздри Бенкендорфа расширились, и сейчас альфа уже не смог не податься навстречу. — Сие лишь низкое животное влечение, — разочарованно произнёс Николай и отдернул руку. С комом в горле направился к выходу из кабинета. — Вы не правы, Николай Павлович, — проговорил ему в след Бенкендорф. — Я люблю не ваш запах, а вас, как личность, как моего императора, и готов служить вам верой и правдою до конца моих дней. Николай повернулся к нему, в янтарных глазах играло пламя подавляемой обиды. — Вы стойкий человек, то я уяснил, но против природы не пойдёшь, не так ли? Ты говоришь сии слова, потому что на самом деле хочешь меня, — Николай провокационно потянулся к пуговице на мундире. — А что хотите вы? — Бенкендорф поднялся из-за стола и приблизился к Николаю. Остановил его руку на третьей пуговице мундира, принялся застегивать обратно. Император молчал. — На дворе поздний час, Ваше Величество, не пора ли нам разойтись и погрузиться в царство Морфея? Взгляды встретились. Спокойный темный шоколад и жгучий янтарь. Николай, так и не сумев ничего прочитать в глазах Бенкендорфа, кивнул и чеканным шагом покинул кабинет шефа жандаромов. ~~~ За окном расцвела весна, деревья, как и весь Петербург, проснулись от зимней спячки и рассыпались маленькими салатовыми листочками. Николай глядел из окна, как прыгают по траве черноперые скворцы и что-то выискивают в прелой земле. Но не о птицах думал Николь, а о Александре Христофоровиче. О его железной выдержке, чёрных спокойных глазах и собачьей преданности. Ники поправил ворот мундира, прикусил губу. «Я люблю не ваш запах, а вас, как личность», — звучали в голове слова Александра. Когда-то Николай верил, что его могут любить, как личность, но тот альфа лишь мерзко воспользовался наивным великим князем. — Пустое, — поморщился Николай, не желая ворошить недалекое прошлое. Император приметил, как два скворца игриво скакали по полянке, словно бы заигрывая друг с другом. Николь грустно улыбнулся. Почему-то подумал об Александре Бенкендорфе. Чего греха таить, на самом деле Николаю очень хотелось отпустить себя и прижаться к сильному альфе. Тело омеги, против воли разума, горячо отреагировало на сии порочные желания. — Весна, весна — пора любви, — задумчиво произнес император. Подумал: «А может к черту всё?». Николай не перестанет быть императором если позволит себе развлечься, но, безусловно, на своих условиях. Император хитро улыбнулся, придумывая план, как подчинить себе Бенкендорфа, сделать с ним всё, что душе угодно, а затем выгнать из столицы прочь. ~~~ На следующий день император вновь посетил шефа жандаромов. Бенкендорф спокойно и собранно выводил что-то на желтоватом листе. — Оставьте нас, — приказал император другим работникам третьего отделения. Все послушно ретировались. Александр Христофорович, заметив прибытие государя, чинно поднялся и отдал честь. — Продолжайте работать, что вы, — с хитрецой произнёс Николай. Бенкендорф вернулся за темно-каштановый письменный стол, полный ровных стопочек различных донесений и отцензурированных произведений. — Чем обязан вашему визиту, Ваше Величество? — Я желаю наблюдать, как работает шеф третьего отделения. Николай обошёл Александра и как в прошлый раз встал у него за спиной. — Мне разумеется лестно ваше внимание… — начал Бенкендорф, но был прерван недовольным цокотом. — Представьте, что меня здесь нет, и вернитесь к делам, — произнес Николай с долей строгости. Бенкендорф покорно опустил перо в чернильницу и продолжил выводить письмо главе московского отделения жандармерии, стараясь не обращать внимания, на сладковатый, как мед, аромат, растекающийся дурманом по комнате. Затем запах стал ярче, оттого что Николай подошёл совсем близко. Длинные тонкие пальцы коснулись шершавой щеки, озорливо провели по линии челюсти. — Вы мне мешаете, Ваше Величество, — сквозь зубы произнес Александр Христофорович. Николай спустил ладони на его плечи, принялся массировать. — Николай Па… — Молчать, — приказал император. Николай спустил руки ниже, стал упоенно водить по мундиру, цепляя пальцами серебряные пуговицы. Бенкендорф замер в каком-то оцепенении, не зная как поступить. Послал же Бог ему такую странную напасть. «Минуй нас пуще всех печалей И барский гнев, и барская любовь» — вспомнил отрывок комедии Грибоедова, — и как ж драматург оказался чертовски прав. Шея Николая, источающая сладкий, как мед, аромат, ныне была так близко, стоило лишь голову повернуть. Дурман сводил с ума. «Может у него течка, вот и ластится неподобающим образом?» — подумал Александр. Принюхался, но не мог утверждать этого наверняка. Николай тем временем стал неумолимо спускать руку ниже. — Пожалуйста, перестаньте, Николай Павлович, — пробормотал Бенкендорф. — А то что? — шаловливо заявил царь. — Я не желаю нарушать устав. Николай поцеловал его в шею, насколько позволял ворот мундира. — Как император, я позволяю ныне его отбросить, — Бенкендорф выдохнул от того, что монаршья рука накрыла его внизу. — Чёрт… Вы правда сего хотите? — произнес Александр из последних сил. — Хочу, но на моих условиях. Écoute et obéis. — Oui, votre majesté. Николай хищно улыбнулся и наглым образом куснул Александра за шею. «Сдалась же мне этакая напасть… — подумал шеф жандармов. — но может он тоже любит меня?..» — Встань, — приказал Николай. Бенкендорф послушно исполнил приказ императора. Александр Христофорович невольно залюбовался янтарными переливами николаевских глаз, его высокой стройной утончённой фигурой. Рука сама потянулась к тонкой омежьей талии. Бенкендорф слегка погладил монарший пояс, словно спрашивая разрешения. Николай зорко следил за его действиями, затем хитро улыбнулся. Обхватил руками за шершавые щеки и подарил, как милость, лёгкий поцелуй. Сладость омежьих губ была подобна яблочному сидру и пряному мёду. Александр в упоенье и тихой радости сжал Николая за пояс. — Ich lieber Sie, Nikolas — прошептал Александр на глухом немецком. Руки альфы уже уверенно стали бродить по спине императора, а Николай все больее расслаблялся, ощущая внутри нарастающие желания. Омежья суть довольно трепетала, желая отдаться сильному альфе, однако Николай хотел, чтобы Бенкендорф не забывал, кто тут главный. Николай перехватил руку графа и спустил на свой член, немного упирающийся в плотную ткань штанов. — Приласкай меня, — игриво произнес Николь. Бенкендорф стал слегка сжимать разжимать член любимого императора, чувствуя, как монаршье достоинство становится твёрже. Лисья улыбка Николая стала шире. Обхватив Александра за шею, монарх прижался лбом к его лбу, в удовольствии прикрыв глаза. — Я люблю вас, Николай Павлович, — прошептал Александр уже по-русски. - Я хочу вас. — За такие слова к императору, любого впору выгнать из столицы, — лукаво заметил Никс. — Но ведь и вы хотите меня? — Александр огладил выпирающий члена монарха, затем провокационно провел по ягодицам. Никс рассмеялся, игриво склонил голову, затем кивнул в сторону дивана. «Определённо у него течка — решил Александр Христофорович. — Иначе и быть не может». Член самого Бенкендорфа уже болезненно упирался в штаны, лишая терпения. Очень хотелось скорее заняться любовью с объектом долгого воздыхания, но нужно проявить выдержку и терпение, дабы не оплошать с переменчивым, как ветер, Никсом. Николай намеренно порочно оперся одним коленом о диван, не отрывая от Бенкендорфа задорного взгляда, принялся изящно растегивать пуговицы мундира. — Позвольте мне, — вызвался Александр. Хотелось самому снять с императора всю защиту и с упоением погладить теплую гладкую кожу омеги. С азартом Бенкендорф растегивал пуговицы, а затем, наконец, с предвкушением провел по рубашке. — Sie sind so schön, — прошептал Александр на немецком. Николай не повел и ухом. Бенкендорфу было мало гладить по ткани, от того он внетерпении впустил ладони под рубашку. — Отставить, — приказал монарх, сверкнув взглядом. — Что ж вы так нетерпеливы. — Как пожелаете, Николай Павлович, — Бенкендорф покорно убрал руки. Безприкословное подчинение безусловно нравилось озорливому Никсу. С чёртиками в глазах государь принялся сам растегивать темно-зеленый с оттенком голубизны мундир шефа жандармерии. Пуговицу за пуговицей. Александр млел от предвкушения. Когда оба мужчины остались без мундиров, они вновь слились поцелуем. Бенкендорф с упоением вдыхал аромат императора-омеги, пьянея от его феромонов. Николай, на удивление, не сопротивлялся, и когда Александр жадно провел по монаршьим ягодицам, и когда спустил руку под одежду и коснулся пальцем источавшего смазку входа. Николай горячо выдохнул Бенкендорфу в щеку. — Погладь… Бенкендорф послушно исполнял желания императора, был его верным и покорным слугою, несмотря на то, что Николай омега. — Вы позволите доставить вам удовольствие? Мужчины встретились взглядами. В янтарных глазах Николая искрился порочный огонёк, но на мгновение Бенкендорф увидел в них неведомую тоску. Александр Христофорович положил руки Николаю на плечи. — Я люблю тебя, как личность, — повторил Бенкендорф с теплом и заботой. В глазах Николая мелькнуло сомнение. Император некоторое время молчал, затем без тени озорства подался вперёд к Бенкендорфу. Александр Христофорович обхватил его крепкими сильными руками и с теплотою обнял. — Ники, Николь… — заботливо прошептал Бенкендорф. Николай тяжело дышал ему в плечо. — Я… я просто хочу любви… — тихо произнёс Николь, не как император, а как просто человек. — Но настоящей, а не… — Я понимаю. Позволь мне её дать. Бенкендорф уложил Николая на диван, обсыпал нежными поцелуями его губы и шею, затем снял с него рубашку и продолжил ласкать и целовать утончённый торс — гладкий и пряный как мед. Николь, прикрыв глаза, тихо млел. Чуть погодя, Бенкендорф перевернул Николая на живот, и, предварительно растянув, хоть это и не особо требовалось омеге, аккуратно вошёл. Ники выдохнул от удовольствия. Руки Александра обхватили его за плечи, ритмичные толчки приносили наслаждение. Николай чуть приподнялся, и член альфы стал попадать прямо по чувствительной точке, отчего внизу рассыпались искры. — Мм, — простонал омега. Бенкендорф входил то медленно и глубоко, то быстро и страстно, прислушивась к реакции Николая. Так хорошо Ники не было уже очень давно. Бенкендорф же утопал не только в физическом, но и душевном наслаждении. Мужчины пришли к пику почти что одновременно. Бенкендорф излился глубоко внутрь омеги, добавив к медовому аромату Николая свой собственный — шоколадно-каштановый. Чуть погодя, Николай, вновь чинно одевшись в мундир, отдыхал на диване, расслаблено склонив голову на плечо Бенкендорфа. — Но имей в виду, сие не даёт тебе права оспаривать мою власть. Я Император Всероссийский. — Безусловно, Ваше Величество, — произнёс Бенкендорф. — Но могу ли я наедине называть тебя Ники? Или Никс? Или Николь? — Александр в шутку тыкнул его в бок. Николай хихикнул. На монаршьей душе теперь царило умиротворение. — Можешь называть меня Никс.