Тёмный призрак прошлого

Те, кто несчастлив, хватаются за тени и, чтобы доставить себе удовольствие, в котором им отказывает Бог, они искусно создают всевозможные иллюзии.   – Маркиз де Сад     Воздух сгустился, пропитанный тяжёлой, липкой патокой перебродившего рома и сладковатой, тошнотворной свежестью ещё не тронутой тленом плоти. Он, опьянённый до бесчувствия, склонился над хрупким, безвольным телом, омерзительный самому себе, совершая акт преступной, богопротивной любви. От него несло алкоголем, а с губ срывались судорожные, обрывающиеся стоны, больше напоминающие то хриплое звериное рычание, какое зверь издаёт при смерти. Из кармана пиджака, звеня о цементный пол, высыпались сливочные карамельки – по-детски нелепые, насмешливо контрастирующие с мерзостью происходящего. Сырость подвала, пропитанная запахом плесени, смешивалась с ароматом свежего молока в забытой миске, оставленной кем-то для бездомного чёрного кота, – безмолвного наблюдателя за преступлением, что совершал один пьяный, больной человек. Он был подобен животному, лишившись на время своего пугающего занятия, всего того, что должно было быть присуще человеку. А может быть, как раз таки наоборот, в нём просыпался человек. Человек, которому доставляло удовольствие измываться над тем, кто не может дать отпор, человек-поэт, человек, страстно желающий удовлетворить себя. По мере того, как двигалось тело, поначалу медленно, потом – быстрее, он разгорячёно следил за движением выпирающих рёбер, покрывал поцелуями блестящие в приглушённом свете ключицы, шептал, ей-богу, как Ромео у Шекспира, признания в любвидо гроба, пальцами приподнимая веки с прожилками синих вен и заглядывая в, вообще-то, давно закатившиеся глаза. И наконец… Яркая вспышка. Ослепляющая и пробирающая до костей. Всё вокруг исказилось: цвета поблёкли, звуки слились в неразборчивый гул.  Внезапная волна жара прокатилась по его телу, подступила к горлу, сдавливая дыхание. Он зажмурился, чувствуя, как напряглись все мышцы, а затем — с побледневших губ сорвался резкий выдох, словно с его груди сорвали тяжёлую невидимую цепь, как если бы он стал освобождённым Прометеем. На мгновение всё погрузилось в давящую на уши тишину, прежде чем к нему вернулись ощущения: резкий запах сырости подвала, холодный цемент, к которому он прижимался лбом, покрытым потом, едва уловимая сладость, исходившая от раздавленной карамели на полу. Он приоткрыл глаза, но видел всё сквозь какую-то мутную пелену, а потом его тело пробила крупная приятнаядрожь. И в этот самый момент он понял, почему убивали Тед Банди, Родни Алькала, Дин Корлл... Это мгновение, коротенький миг, который длился совсем недолго, но накрывал волной, позволял душе побывать в раю, пока Дьявол об этом не догадывался, стоил всего на этом белом свете. В его случае – чёрном свете. Конвульсивный спазм сотряс его тело, вырывая из оцепенения, из сладостного забвения. Он приподнялся, пошарил дрожащими пальцами по карманам, извлёк мятую пачку неплохих сигарет и дрожащими руками прикурил. Горький дым, едкий, как разъедающее изнутри раскаяние, обжигал горло. Безобразные рыдания раздирали грудь. Он, как в лихорадочном бреду, вскочил на ноги. Желание умчаться прочь, смыть с себя грязь этой ночи, сдавливало его пульсирующие виски, он желал затеряться в лабиринтах тёмных улиц, пока ноги сами не привели его к мнимому утешению церковных сводов. Там, под высокими тёмными потолками, терпкий, одурманивающий аромат ладана смешивался с отчаянием, пропитывая собой молитвы, пустые и бессмысленные, обращённые к глухому небу. К Богу, который, как он верно догадывался, ни за что не примет его в свои утешающие объятия. Не простит. Такое не прощают. Холодные стены храма не принесли утешения. Растворяющиеся в гулкой тишине молитвы, если бы они были кинжалами, очевидно, пробили витражные церковные окна, которые, резко разбившись, падали бы вниз, осколками разлетаясь по каменному полу. Да, он знал – Бог не простит. И осознание, тяжёлое, подобное могильной плите, давило на грудь, не позволяя сделать вдох. Он тихо хихикнул про себя – вспомнил сцену из одного старого любимого фильма ужасов, где одного из главных героев придавливает огромный каменный гроб в склепе. Он широко, дико улыбнулся, взглядом всё ещё прожигая пустоту перед собой. Это его поведение, быстрая смена настроения, заставило нахмуриться проходившего мимо священнослужителя. Когда он вышел из церкви, то снова почувствовал на себе липкую тяжесть свинцового ночного неба над головой. Ноги сами, помимо воли, понесли его обратно, к месту совершённого ужасающего преступления. Сладковатый запах разложения, едва уловимый прежде, теперь пропитывал воздух, обвивал, душил. Он укрыл телосорванными по дороге цветами гелиотропа, их приторно-ванильный аромат казался ему кощунственным в этом царстве смерти. Вытащил из кармана пальто плитку чёрного шоколада, горького, как его собственная душа, – шоколада, который она так любила при жизни. Этот бессмысленный жест был своего рода жалкой попыткой искупления, каплей в море непролитых слёз и несказанных слов прощения. Он брёл по ночным улицам, не зная, куда идёт, пока не вышел к железнодорожной насыпи. В лунном свете он увидел тёмное пятно на рельсах – сбитого поездом теленка. Тёмная лужа крови блестела при свете луны и казалась ему отражением его собственной, искорёженной, сломанной жизни. И в эту минуту безнадёжности, стоя на грани между жизнью и смертью, он захотел покончить со всем, раствориться в небытии, в темноте, которая казалась ему единственным спасением от самого себя. Он смотрел на искалеченное тело телёнка, торчащие кости, на тёмную лужу крови, растёкшуюся по щебню, ивдыхал запахи ночи, мяса и… молока. Казалось, сам воздухбыл вокруг пропитан отчаянием. Шум приближающегося поезда прорезал ночную тишину, вибрация рельс отдалась дрожью в его собственных костях. Вот оно, избавление, конец мучительному существованию, искупление в холодной стальной обители небытия. Но в последний миг, когда свет фар уже резал и без того воспалённые глаза, что-то остановило его. Не страх, нет. Скорее, какое-то тупое, животное чувство самосохранения, глухой инстинкт, заставляющий цепляться за жизнь, даже такую ничтожную и проклятую. Он отшатнулся от рельс, сделал несколько шагов назад, тяжело опустился на землю, схватившись за голову, за свои русые, кое-где даже седые кудри. Мысли, словно испуганные, истошно орущиевороны, метались в черепной коробке, не имея возможности вылететь. Будущее представлялось беспросветной пустыней, бесконечным продолжением этой ночи, пропитанной запахом рома, крови и смерти. Он был жив, но жизнь эта казалась ему страшнее смерти. Он поднялся с колен, отряхивая с пиджака и брюк пыль. Ночь, казалось, начала бледнеть, уступая место холодному, равнодушному рассвету. Он шёл, не разбирая дороги, не зная времени, ноги сами несли его прочь от города, прочь от людей, прочь от самого себя. Он дошёл до реки, сел на берегу, смотрел на мутную, лениво текущую воду. В ней, как в кривом зеркале, отражалось серое, бесцветное небо. В кармане нащупал оставшиеся карамельки. Развернул одну, положил в рот, под язык. Сладкий, приторный вкус показался ему чужим, непривычным. Он выплюнул карамельку в реку, смотрел, как её медленно уносит течением. Вместе с ней, казалось, уходила и какая-то часть его самого. Часть, которую он хотел бы забыть. Он не знал, что ждёт его впереди. Не знал, сможет ли когда-нибудь смыть с себя грязь этой ночи. Но он, конченный изувер, шёл. Шёл навстречу неизвестности, навстречу новому дню, который встретил его холодным, безразличным молчанием. И в этом молчании было что-то утешающее. Возможно, именно это и было тем самым небытием, которого он так жаждал. Не смерть, но пустота. Пустота, в которой можно было начать всё сначала. Или просто существовать. Без прошлого, без будущего. Только здесь и сейчас. На берегу реки, под равнодушным небом. Избавившись от этого, нелицеприятного компаньона, тёмного призрака прошлого, теперь – совершенно один. Один. Прощённый существом, что жило в его больном, извращённом разуме. ​