Мягкая походка

Тасянь-цзюню всегда нравились ноги Чу Ваньнина. Длинные, с тонкими лодыжками и мясистыми бёдрами, они отлично смотрелись на его плечах, пока Ваньнин изо всех сил сдерживал стоны и с дрожью наслаждения принимал всё, чем одарил его муж. У этих ног были тонкие, изящные лодыжки, на которые порой удавалось нацепить браслеты с колокольчиками, звенящими в такт толчков, а ещё сама стопа была столь аккуратна и красива, что Тасянь-цзюнь не раз ловил себя на мысли, что хотел облизать её, втянуть в рот каждый палец, прикусить нежную пятку. Но в то время он считал подобное ниже своего достоинства. Ведь это ему должны были целовать и вылизывать ноги. И весь заклинательский мир вылизывал. Весь, кроме Чу Ваньнина и его любимчика, Сюэ Мэна, трусливой шавкой сбежавшего в горы Куньлунь и думающего, что такой слабак, как он, собравший вокруг себя кучку таких же слабаков, сможет сделать что-то Императору, наступающему на бессмертных. Тасянь-цзюнь топтал таких букашек, вдавливал их в грязь с особым наслаждением и потом смотрел на их размозженные, сломанные тела и шёл вытирать сапоги о другую спину. Он вообще любил наступать на лебезящее перед ним отродье. Как-то раз ему показалось весьма забавным спуститься со своего высокого трона по спинам навестивших его советников, и всех, кто хоть как-то пискнул или пошевелился в тот момент, когда нога Императора надавила на их жалкие спины, приказано было казнить. Неизвестно как прознавший об этом Чу Ваньнин, запертый в Павильоне Алого лотоса без возможности узнавать новости из вне, накинулся на него с тирадой о жестокости и глупых, кровавых играх, а Тасянь-цзюнь, усмехнувшись, предложил бывшему учителю тоже поиграть в эту игру. Он приказал Чу Ваньнину лечь на пол, подставив спину, и, если тот не шевельнётся и не издаст никакого звука, то он, так уж и быть, помилует выродков, казнь которых была назначена на утро. Чу Ваньнин некоторое время в упор смотрел на него, и в этих упрямых глазах феникса Тасянь-цзюнь видел боль, унижение и стыд. И когда он уже решил, что его учитель, всегда слишком гордый и не способный принимать поражений, откажется, тот медленно опустился коленями на деревянный пол, сложил перед собой руки, словно в поклоне, уткнулся в них лбом и так и замер. — Эх, Ваньнин, Ваньнин, — зацокал языком Тасянь-цзюнь, едва сдерживая клокочущую в горле ярость, — ты, как и всегда, готов на любое унижение, если это поможет спасти жизни какого-то мусора. Но скажи я тебе просто поклониться мне, и ты это сделаешь, только если я переломаю тебе ноги. Чу Ваньнин на этот выпад ничего не ответил. Даже спина его осталась расслабленной и лишь слегка изогнутой, и Тасянь-цзюнь, скрипя зубами и подавляя в себе желание с силой пнуть ненавистного учителя, быстро подошёл к нему и поставил ногу, обутую в тяжёлый сапог, на раболепно подставленную спину. Чу Ваньнин остался неподвижен и тих, и тогда Тасянь-цзюнь, всегда выходящий из себя, когда этот холодный и упрямый человек молча сносил любое унижение, встал на него всем телом. Он знал, что весил немало. Помимо его мышц и костей, на нём также были тяжёлые ткани императорских одежд и жёсткие сапоги, и всё это сейчас давило на тонкого, давно утратившего золотое ядро Чу Ваньнина, который весил в два раза меньше и явно испытывал большое давление. Тасянь-цзюнь не отрываясь смотрел на чужую макушку с распущенными длинными волосами, ожидая, когда та зашевелится и издаст болезненный стон, но Чу Ваньнин не изменял себе и своему упрямству и лежал тихо. Лишь его спина напряглась от усилия выдержать неравномерное давление. На мгновение в Императоре вспыхнуло желание немного сместить ноги и сломать чужой позвоночник, навсегда приковав Чу Ваньнина к постели и заставив его вспоминать о былых днях в «плену», как о вполне мирных и счастливых. Но эта идея быстро вызвала раздражение: если его дорогая наложница Чу станет калекой, то с ней больше не будет настолько же весело в постели, и потому Император, спрыгнув с так и не шевельнувшегося и молчаливого учителя, наклонился к нему и, подняв его голову за волосы так, чтобы их глаза встретились, оскалился: — Молодец, Ваньнин, а теперь мы поиграем в другую игру. В ту ночь Чу Ваньнин, как и обычно, когда был в своём уме, а не под эффектом афродизиаков, брыкался и шипел, как дикая кошка, но всё равно кончал под умелыми руками, знающими гибкое тело под собой наизусть и так же знающего, что казнь утром всё равно состоится. Отребье не заслуживало помилования, хоть сделайся Чу Ваньнин подставкой под ноги до конца своих дней, потому что Император, наступающий на бессмертных, имел полное право проходиться по этим мешкам крови и костей без того, чтобы слушать их жалкие стоны. Но всё это осталось в прошлом. Сейчас ноги Тасянь-цзюня не ступали по мраморным полам своего дворца, по дорогим коврам или тем более усыпавшим землю трупам. Теперь его босые ноги утопали в мягкой, тёплой от дождей почве, пока его спина гнулась, а руки умело высаживали рис. Солнце стояло высоко в зените, но никто на поле, казалось, не собирался идти в тень деревьев на обед. Обливающийся потом Тасянь-цзюнь про себя проклинал каждого деревенского работягу, потому что сам он не мог уйти, ведь для него, заклинателя, подобная работа считалась пустяком. И она и была им, особенно для этого тела, привыкшего к подобной работе, но Тасянь-цзюнь, вообще-то, не нанимался всем этим заниматься! Он планировал провести свой день намного более приятным образом, но этот тупица Мо-цзунши ещё неделю назад пообещал деревенским с помощью в посадке риса, и деваться было некуда, особенно когда Чу Ваньнин, высоко подвязав волосы и штаны с рукавами, безразлично пожал плечами и кинул: — Если не хочешь, я могу сходить сам. А Тасянь-цзюнь не хотел! Но ещё больше он не хотел отпускать своего мужа туда, где на него будут пялиться деревенские бабы и мужики, капая слюной на стройную, красивую фигуру и прекрасное лицо небожителя. Знал Тасянь-цзюнь этих мило улыбающихся девиц и жадных до новой плоти мужчин и потому не мог позволить Ваньнину, улучшившему свои навыки в посадке риса, разгуливать под солнцепёком одному, тем более с оголёнными по колено стройными ногами. Тасянь-цзюнь несколько раз ловил себя на том, что нещадно залипал на чужих бледных икрах над гладкой блестящей водой, и в купе с тем, как сжималось горло от желания слизать все бисеринки пота с сосредоточенного лица, работа у него шла не так живо, как могла бы. Пусть тупые люди скажут спасибо за то, что Император тут вообще на них корячился! Когда всё запланированное деревенским старостой наконец было сделано, а солнце алым диском опустилось к горизонту, Чу Ваньнин откланялся за двоих, так как вымотавшийся и не насытившийся скудным поздним обедом Тасянь-цзюнь отказывался даже словом обмолвиться с узурпаторами его сегодняшнего дня, принял скромное подношение в знак благодарности за помощь в виде мешка овощей и, дёрнув насупленного мужа за грязный и сырой рукав, отправился вместе с ним домой. Путь не занял много времени — деревня и её поля были довольно близко к горе Наньпин, и до полуночи оставалось ещё несколько часов, когда дверь их жилища тихо скрипнула, а с заднего двора примчался счастливо лающий Гоу. — Вот только тебя не хватало, — раздражённо процедил Тасянь-цзюнь и, отодвинув пса ногой с пути в дом, закрыл дверь прямо перед недовольной собачьей мордой. Но сам Тасянь-цзюнь был не в пример недовольнее. Все его планы на день, когда его сознание всплывало со дна небытия и могло управлять телом, делимым вместе с Мо-цзунши, были нарушены. Он даже ни разу не смог поцеловать Чу Ваньнина! Они проснулись и сразу отправились в деревню, там некогда было уединиться, а по пути назад главным было добраться домой, а не зажиматься по кустам. И вот теперь, наблюдая за тем, как Чу Ваньнин грел воду для купания и при этом устало потирал поясницу и сонно моргал, Тасянь-цзюнь пришёл к выводу, что и перед сном ему вряд ли что-то перепадёт. Чу Ваньнин устал и мучить его тело не хотелось — это раньше он мог прийти, когда вздумается, развести молочные, искусанные бёдра и войти без подготовки, не заботясь и даже наслаждаясь чужой болью. Теперь же всё было иначе. Сейчас в груди не благоухал демонический цветок, преломляющий зверства в совершенно ином свете, и любая боль Чу Ваньнина ощущалась как собственная, приумноженная на два. И хоть Тасянь-цзюню, в отличии от простофили Мо-цзунши, было прекрасно известно, что мужу на самом деле нравился быстрый, жёсткий трах, когда его брали до обмороков и могли в запальчивом «нет» услышать смущённое и сокровенное «да», это вовсе не значило, что его нужно было мучить сейчас, когда сил оставалось только на ленивый ужин вчерашними баоцзы, остающимися тёплыми благодаря печати сохранения температуры, и быстрое принятие ванны. Не став мешать Ваньнину отмываться от пота и грязи, Тасянь-цзюнь с недовольной складкой на лбу замешал холодную кашу с разогретым жиром, выставил миску сидящему под дверью Гоу и, разминая затёкшие от целого дня в поле шею и плечи, отправился мыть посуду. Было до сих пор непривычно, насколько приятными чувствовались обычные домашние дела, особенно при том, что Тасянь-цзюнь знал, что этот дом — не только его, но и Чу Ваньнина. Делить с ним быт, одну постель и одну жизнь — оказывается, он так сильно желал этого даже в бытие Императора, только не мог понять себя из-за противоречивых чувств и забытых воспоминаний, заменённых чем-то искажённым и уродливым. Сейчас же в груди спокойно и любяще билось сердце, готовое унять звериное желание наброситься и вжать в себя стройное, сильное тело и вместо этого позволить тому с тихим вздохом облегчения улечься на расстеленную постель, а самому отправиться стирать с себя следы тяжёлого дня. Вылив на улицу мутную и мыльную воду, Тасянь-цзюнь со свечой в руке вернулся в спальню, ожидая увидеть Ваньнина уже свернувшимся в калачик и посапывающим, но тот неожиданно не спал, а смотрел на него влажными и мягкими глазами феникса с небольшой улыбкой, от которой в груди всё затрещало от обожания и собственничества. — Ты долго, — тихо произнёс Чу Ваньнин, откидывая лёгкую простынь в сторону там, где было место Тасянь-цзюня. До сих пор не верилось, что оно у него в принципе было. — Думал, ты уже спишь, — взъерошив влажную после мытья чёлку, ответил Тасянь-цзюнь и прилёг рядом на приятно холодные простыни. Духота дня ещё не до конца растворилась во свежести подступающей ночи. Подумав о приближении полуночи, а значит — и своём исчезновении на следующие три дня, Тасянь-цзюнь почувствовал укол недовольства и спешно смежил веки, стараясь не думать о несправедливости мира и о горячем, соблазнительном теле в одних нательных одеждах подле себя. О теле, которое вдруг недвусмысленно прижалось к нему и накрыло сжатые губы в целомудренном поцелуе. — Что ты делаешь? — распахнув глаза, тут же спросил Тасянь-цзюнь. Слегка нависший над ним Чу Ваньнин, подсвеченный лунным светом тёплого весеннего дня, неуверенно посмотрел ему в глаза и полувопросительно ответил: — Целую тебя? Тасянь-цзюнь хотел было сказать, что это клевание мало походило на поцелуй, которым стоило одаривать своего горячо любимого мужа, но сдержался и вместо этого, нахмурившись и обняв мужчину за тонкую талию, поинтересовался: — Разве ты не устал? Мы целый день работали в этом сраном поле, мой дорогой учитель, должно быть, валится с ног. Чу Ваньнин оскорблённо фыркнул. — За кого ты меня принимаешь? И правда, за кого? За нежную девицу или же немощного юношу? Чу Ваньнин не был ни одни из них. Он был сильным и выносливым — Тасянь-цзюнь, истязавший его многие годы в прошлой жизни, знал об этом не понаслышке. И именно потому, что ему было известно, сколько всего испытало это тело, он сейчас и старался относиться к нему как можно бережнее. Было ли это его собственным ощущением правильности или же на него начала действовать личность Мо-цзунши, Тасянь-цзюнь не знал, но в любом случае, по-настоящему принуждать Чу Ваньнина к чему-либо он не хотел. Хотя учитель сейчас вовсе не выглядел, как тот, кого принуждали. Скорее он походил на того, кто желал к себе внимания, и горячая твёрдая промежность, вжимающееся в бедро Императора, намекала об этом как ни что другое. От мысли, что Чу Ваньнин не засыпал, а ждал его и его грубых, страстных ласк, в паху потяжелело, и Тасянь-цзюнь рывком перевернул его на спину, нависнув сверху и зашептав в чувствительное ухо: — О, так значит, мой дорогой Ваньнин хочет, чтобы его муж позаботился о его распутном теле? Не можешь спать, если этот достопочтенный не трахнет тебя? Даже в полутьме было видно, как заполыхало всегда слишком худое для подобных откровенностей лицо. Чу Ваньнин и сам знал, что почти каждое чужое слово было правдой, но всё равно не мог побороть своё смущение и начал пытаться отпихнуть от себя Тасянь-цзюня, шипя: — Отвали, ложись спать. — Как я могу спать, если мой супруг лежит рядом неудовлетворённый? — промурлыкал Тасянь-цзюнь, утыкаясь носом во вкусно пахнущую шею и не обращая внимания на слабое, показное сопротивление. — Или ты собрался подождать этого пса Мо-цзунши и попрыгать уже на нём? Ваньнин, но тебе же известно, что я лучше знаю, что тебе нужно. Чу Ваньнин громко фыркнул. — Сейчас мне нужно отдохнуть. Я устал. Тасянь-цзюнь едва не расхохотался. Ох уж этот Ваньнин. Сам полез к нему, а теперь строит из себя саму невинность, будто не у него под тонкой тканью всё стояло и текло. У самого Тасянь-цзюня тоже стояло. Он всегда, сколько себя помнил, очень легко и быстро возбуждался, стоило лишь вдохнуть аромат хайтана, исходящий от гладкой кожи, или посмотреть на тонкую талию своего учителя. Поэтому сейчас, едва с другой стороны показалась инициатива, он отбросил все свои решения позволить Чу Ваньнину отдохнуть и начал стаскивать с него рубашку. Чу Ваньнин, как и обычно при подобных случаях, начал пинаться, не особо активно, но достаточно для того, чтобы слегка согнуть колено и попасть ногой по чужому паху. Тасянь-цзюнь вздрогнул, а Чу Ваньнин испуганно замер, видимо, решив, что ударил слишком сильно. — Прости, — пробормотал он и начал убирать ногу, но Тасянь-цзюнь обхватил тонкую лодыжку мозолистыми горячими пальцами и только сильнее вдавил её в свой стояк, чем вызвал удивлённый выдох. — Что ты делаешь?.. Тасянь-цзюнь хотел задать себе тот же вопрос. Что он делал всё это время, которое жил рядом со своим любимым человеком, если до сих пор не исполнил то, чего хотел ещё в прошлой своей жизни, когда был полноправным Императором, наступающим на бессмертных? Почему он до сих пор уделял так мало внимания ногам своего мужа, ногам, от которых всё в штанах так быстро набухало? Наверняка щенок Мо-цзунши, этот показательный праведник, лицемерно заперший своих внутренних демонов на замок, уже не единожды исцеловывал выступающие косточки, вылизывал всю стопу и жадно вбирал в рот каждый палец, но ничего. Тасянь-цзюнь ещё умел удивлять. — Ваньнин, — протянул он, выпрямляясь так, чтобы сидеть на подогнутых под себя ногах, в то время как подтянувшийся на подушке Чу Ваньнин лежал напротив, с непониманием в глазах. — Можешь кое-что сделать для меня? — Что? — нахмурился мужчина. Тасянь-цзюнь немного сдвинул чужую стопу, чтобы пальцы оказались аккурат на головке, натягивающей тонкую ткань штанов, и выдохнул: — Наступи на меня. Судя по широко распахнутым глазам и взлетевшим мечевидным бровям, Чу Ваньнин слышал подобную просьбу впервые, что, конечно же, не могло не радовать. Тупая псина просто не могла додуматься до подобного сама! Тасянь-цзюнь его обошёл! — Зачем? — уточнил Чу Ваньнин, недоверчиво глядя туда, где его нога прижималась к толстой и горячей длине. — За тем, — хмыкнул Тасянь-цзюнь, обхватывая одной рукой вторую ногу мужа и приподнимая её на уровне своего лица так, чтобы поцеловать в слегка дёрнувшуюся пятку, — что я так захотел. Он много чего хотел за всю свою жизнь и многое из этого, как он думал, получил, став Императором. Но правда оказалась в том, что все дворцы, горы драгоценностей и самые красивые девы и юноши в гареме — были пустышкой, пытающейся наполнить сосуд его жизни, но постоянно утекающей через трещины. И только руки Чу Ваньнина, ласковые и нежные, пытались прикрыть эти трещины и не дать ему опустошиться до конца. Именно поэтому Чу Ваньнин был единственным, с кем Тасянь-цзюнь хотел быть всегда и по всякому. Он видел Чу Ваньнина, как и Чу Ваньнин видел его, и то, что в прошлой жизни могло показаться отвратительным, недостойным статуса Императора и непозволительным жалкому пленнику, в которого превратился его учитель, сейчас казалось правильным и очень желанным. И это чувствовал не только Тасянь-цзюнь. Ведь судя по тому, как задрожали чужие ресницы, отбрасывая тени на гладкие щёки, подсвеченные холодным лунным светом, Чу Ваньнин разделял его эмоции и желания. Поэтому, немного помолчав, он показательно сухо изрёк: — Тогда садись на пол, — и вырвал свои ноги без особых проблем, поправляя ворот рубахи. Тасянь-цзюнь широко ухмыльнулся и резво соскочил с постели, щёлкнув пальцами и заставив до этого потушенную свечу, стоящую на столике рядом с кроватью, зажечься. На недовольный зырк он пожал плечами и беспечно хмыкнул: — Хочу видеть твоё лицо, — а затем опустился на колени, перенёс вес на стопы и раздвинул бёдра так, чтобы острому взгляду Чу Ваньнина была отлично видна выпуклость на светлых одеждах. Чу Ваньнин сглотнул, сел на постели, свесив пятки с края, и, вцепившись пальцами в простыни по обе стороны от себя, медленно опустил ногу на пах Тасянь-цзюня. Тот одобрительно выдохнул, и тогда стопа прижалась решительнее, надавливая так, чтобы гигантская длина оказалась прижата к животу. — Так? — едва слышно спросил Чу Ваньнин, слегка меняя положение и начиная практически незаметно, но всё же двигать ногой. — Да, — кивнул Тасянь-цзюнь, сдерживаясь, чтобы снова не вцепиться пальцами в стройную ногу и не задать собственный темп. Он хотел, чтобы Чу Ваньнин сам всё сделал, и только подсказал: — Добавь и вторую ногу. Чу Ваньнин послушно поднёс вторую, немного сместив первую и добившись того, чтобы толстый, пульсирующий член Императора оказался зажат между двух тёплых стоп, давящих на него через тонкую ткань, прилипшую к кончику из-за выделяемого предсемени. В комнате стало душно несмотря на то, что сырость начала заползать через открытое на кухне окно. Чу Ваньнин заворожённо смотрел на свои ноги, мнущие горячий член, и довольно быстро вошёл во вкус, то давя на твёрдую плоть так, чтобы та прижималась к животу, напряжённому бедру или даже полу, то отводя ноги так, чтобы лишь кончики пальцев скользили по всей длине, словно повторяя контуры вен. А ведь Ваньнин наверняка наизусть знал, где и как извивались венки на члене мужа, ведь множество раз ласкал их своим языком, и понимание этого заставляло обожание и похоть смешиваться в кипящей крови Тасянь-цзюня в опасную смесь. Он сидел, практически не двигаясь, и позволял себе лишь слегка поддаваться бёдрами вперёд, пока его руки были сцеплены сзади во избежание потери контроля, который и без того истончался с каждой секундой приятного, необычного давления, немного схожего с ублажением руками, но всё же сильно от него отличающегося. Как-то давно Тасянь-цзюнь делал нечто подобное с парочкой своих любовников. Те расхваливали его постельное мастерство, захлёбываясь стонами, и нашлись среди бесконечного числа выебанных и забытых такие, кто тёрся о его ноги, как течные сучки, а потом прижимал его широкую ступню к своему возбуждению и сладостно кончал от доставленного самому себе унижения. Пару раз Император, увлечённый этой сценой, позволял изливаться себе на ногу, затем заставляя любовников счищать всё своими языками, но бывало и так, что у него оказывалось скверное настроение, и вместо того, чтобы доставить удовольствие, он раздавливал чужие гениталии и наслаждался криками агонии. Глядя на подобную падаль, умирающую от болевого шока всего от одной его ноги, Тасянь-цзюнь с усмешкой думал, что не зря выбрал для себя статус Императора, наступающего на бессмертных, и что сам бы в жизни никому так не подставился. Но сейчас он не просто подставлялся. Он одобрительно постанывал, бормоча «умница, Ваньнин, ещё сильнее, дави, мни мои яйца», и мечтал навсегда остаться сидящим под давлением чужих ног, под влажным, страстным взглядом Чу Ваньнина, глядящего на него с плохо скрытым восхищением и желанием. Его возбуждение тоже оттягивало нательные штаны, и Тасянь-цзюнь, всё же не сумевший сдержаться, обхватил тонкие лодыжки и с силой вжался в них, трясь влажной, липкой длиной и мысленно обещая себе, что обязательно хорошенько позаботиться о своём муже. Так же хорошо, как Чу Ваньнин заботился о нём. И если очнувшийся Мо Жань немного и удивился, обнаружив себя сидящим на холодном полу и кончающим в штаны, пока пальцы ног Чу Ваньнина сжимались и разжимались на его головке, то он решил поговорить об этом позже, мысленно соболезнуя Тасянь-цзюню в том, что он отобрал у него наверняка долгожданный оргазм.