Свой среди чужих

Чан никогда раньше не принимал участие в такой охоте. Не в целях обучения молодых, не для пропитания стаи, даже не ради забавы. Огромные волки гнали холодный вечерний воздух из широких ноздрей, чтобы вдохнуть в следующую секунду как можно больше запахов, сопрятанных меж высоких стволов. Их глаза горели во тьме леса, что впервые воспринял их как врагов. Но чудовищам было не до загадок и сказок о природных чудесах. Они выли и рычали, ударяли по деревьям мускулистыми спинами и резали заточенными о мясо и кости когтями стволы. Чан не мог сейчас противостоять трём молодым вожакам, не когда он сам ещё не удостоился доверия главных стай, но что-то внутри него обрывалось каждый раз, когда кто-то из них срывался вглубь неизвестной территории. Волк внутри него противился резким звукам и пугающему вою. Он не хотел давить морально на существо, которому пришлось прятаться одному среди тех, кто никогда не был ему сородичем. Но приказ был давно отдан. Запугать, выманить, сломать лапы, если потребуется, но привести его. Несправедливо. Кошку поведут на казнь за то, что она отличается от них. За то, что никогда не видевшие таких существ оборотни, готовы защищаться от него. Нападение ведь лучшая защита, правда? Они рассчитывали, что справятся за пару дней, свою стаю Чан вообще обнадежил лишь одним вечером. Но лес водит их кругами и сводит с ума, имитируя движения и запахи, чтобы увести охотников вглубь темноты. Спустя всего несколько часов они с Доюном остались вдвоём. Ещё двое вожаков молодых стай устремились куда-то вперёд, почуяв чужака (как им казалось). Но лес молчал, а значит они не нашли ничего, а только лишь этой спешкой заставили их группу разделиться. Чан знал, что друг не заведёт с ним разговор. Хоть тоски и не было в его запахе, это не означало, что на его чёрной морде её тоже удавалось скрывать. Как не было бы Бану жалко этого чужака, свою стаю ему жаль куда больше. Когда он уходил, глаза его семьи горели надеждой, они ждали его на следующий же день с маленьким волчонком в зубах. Он бы стал их надеждой, их последней недостающей деталью, что скрепит связь, позволит им заглянуть в мысли друг друга даже в образе зверей. И, кто знает, может даже введёт такое популярное разделение на альф, омег и бет, которое они часто игнорировали, разделяя работу не по полу, а по необходимости для семьи. Чёрный волк крутит головой из стороны в сторону, разгоняя от себя ненужные мысли и мелких мошек, что так и норовили попасть ему в глаза или нос. Страшно. Не от тьмы враждебного леса, не от воя в стороне поселений, не от близости чужака. Чана пугал его же разум, что так упорно подкидывал мысли, разрушающие его изнутри. Одна из них: реакция Хенджина на возвращение вожака в одиночку. Он будет убит горем. Чан не идиот. Он же видит как тяжело Хенджину тащить на себе младших, как сам он отчаянно нуждается в поддержке и помощи кого-то, кто поймёт его, кто примет те горести, что он считает пустяками. Но не принесет ли ещё один ребёнок больше неприятностей им? Не сломает и без того хрупкое равновесие? И не сломается ли под той ответственностью, что уже возложила на него его стая?... Доюн опустился к земле. Его шерсть стала дыбом, а клыки впились в собственную плоть. "Он чует его?" - глубоко дыша, Чан пытается ухватить в воздухе что-то кроме волчьего запаха, наполневшего дикую ночь. Но нет ничего, кроме запаха грозы, что готовится обрушиться на землю. Хенджин должен собрать всех волков в большом зале и уложить на подушки спать одной кучей. Так щенки чувствуют себя в безопасности. Мысли о доме и семье снова отвлекают Чана, но Доюн срывается с места. Времени думать больше не остаётся. Бан бежит следом за ним, мощными лапами взрывая землю под собой. Он следует по следам несущегося впереди друга. Слишком быстрого для обычного охотника. И находясь ещё совсем близко, Чан отчётливо ощущал, что всего через пару поворотов он останется позади. И как назло сам лес едва ли не нарочно пытался отделить молодых волков друг от друга. Будто не скрываясь, деревья тянули свои древние корни, совы кричали в чувствительные уши, и даже мелкие зверьки повылезали из нор, путая лапы опасных хищников.

***

Необжитые территории давно назвали общими, а лес в этой части был и вовсе запретным для щенков. Кто ни охотился бы здесь - терпел неудачу. Ворвавшиеся же сюда посреди ночи могли просто пропасть, какими бы острыми не были их зрение и нюх. Эта часть леса, непокорная и жестокая, не терпела оборотней на своей территории. И Чан знал, что этой ночью обязательно произойдёт что-то, что породит новые мифы и легенды среди стай. Детей будут запугивать шумом листвы, молодым запретят ошиваться на краю леса, остерегаясь новых чужаков, старые же волки, что выросли среди легенд и обрядов, будут верить в сверхъестественные силы. И, конечно, Чан не считал себя уже матерым волком, но...когда неизвестная темная масса сбивает его с лап прямо посреди погони...знаете, он готов поверить и в леших.

***

Тёмное нечто, сбившее Чана с ног, оказалось кошкой. Если быть точнее, то пантерой. Затихший, не желающий напугать и причинить боль, волк неподвижно следил за причиной своего падения. Кошка же не двигалась с места то ли испугавшись его, то ли переводя дух после столкновения с огромных размеров тушей. Бан никогда не видел раньше таких, как он, потому и простил себе излишнее любопытство, когда завороженно разглядывал чужака. Словно кусок лесной тьмы ожил и сбился маленькой кучкой под его носом. Шерсть его отдавала блеском звезд, изгибы тела даже после падения бросались в глаза своей грациозностью. И странно вдруг вспоминать как старшие говорили, что эти существа хитры и опасны... Тяжело бояться того, кто в зверином обличье практически в два раза тебя меньше. Их общий "враг" был так хрупок и так мал. Дрожащий от силы удара и изнеможения, он лишь глубоко и часто дышал. Вожак надеялся, что ничего не сломал этому прекрасному существу. Но время идёт и лес полон волков, что готовы содрать шкуру с чужака. Сам Чан, кажется, минуту назад был одним из них... Волк клацает тихо зубами, привлекая внимание к себе. Раньше так он ругал Джисона, когда сорванец-волчонок, боящийся лая, переходил границы дозволенного в своём возрасте. Сейчас же этот едва слышный звук раздаётся оглашетельным шумом в тишине ночного леса. Всё резко затихло. Тьма сгустилась. Тело перед Чаном медленно поднималось на лапы. Но те подводили его. И снова существо падало, ударяясь об землю. Оно не скулило и не рычало, лишь упорно пыталось подняться. Молча. Бан поджал мохнатые уши. Кажется, он сделал из него лёгкую мишень. Обрек на гибель от клыков и когтей...

***

Минхо кажется это всё жестокой шуткой судьбы. На чужой территории, среди чужих существ, враг всему и каждому, раненный и вынужденный скрывать не только тело, но даже свою сущность. Когда в последний раз он был в обличье человека? Когда он видел хоть кого-то, от кого не нужно было бежать? Когда он сможет остановиться хотя бы на пару минут и вдохнуть? Когда когда когда...бесконечные вопросы, загоняющие его в угол, словно стая разьяренных чудовищ. Им нет конца, им нет объяснения. И хочется лишь одного. Чтобы закончился этот кошмар. Даже если это означает, что сегодня последний день Минхо. Он не планировал врезаться в этого нерасторопного волка. Не планировал разбивать о него свое измученное тело. Не планировал вот так падать перед ним беспомощно. Но сил сражаться больше нет. Может быть смерть его будет не такой мучительной, как жизнь? Хотя...это уже и так не имеет значения. Главное, что сейчас виден конец этого проклятия. Скрипучее ожидание удара, скользящее ужасом между рёбер к позвоночнику, оглушающая надежда и сердце, отбивающее ритм так быстро, что слышны уже не удары его, а звон. Умирать так страшно... Минхо слышит как двигается тело где-то за его спиной, когда окончательно понимает, что подняться он больше не сможет. Изуродованное бедро ноет и, кажется, вновь кровоточит. Интересно, чувствует ли волк запах его крови? Хочет ли пролить её больше? Или противно ему даже смотреть на него? Но страх ближе, чем кажется. Холодный волчий нос касается его уха. Минхо знает, что он проверяет жив ли его враг. И, наверное, осознав, что кот ещё дышит, он убьёт его уже сам. Грозный чёрный зверь тяжело выдыхает ему в морду и тянет за холку подальше от голой поляны. Может, он боится дождя? Или не хочет запачкать шкуру? Минхо не дёргается, не кричит и не просит его помиловать. Но волк нежно тянет его в тень, из жалости пряча от воды и первых раскатов грома. Так сильно хочется плакать. Неужели единственная нежность, что он испытает будет такой? Предсмертной. Зверь остаётся рядом с ним, накрывает шерстью своей и запахом прячет от охотников. Минхо не хочется бежать от такой жестокой шутки. Он хочет верить этому запаху, что манит куда-то, где всегда тепло, где можно верить, не боясь, где можно быть человеком, а не животным. Так сильно хочется довериться, уснуть... и сказать "спасибо". Волк тихо скулит ему прямо в ухо маленьким щенком. Коту так смешно с такого большого и грозного волчонка. Но расслабляться страшно. И поддаваться чужой заботе страшно. Должно быть, он прячет его, чтобы после поделиться добычей с остальными. Внутренне закипает гнев, рычание рвётся наружу. Странно, так хочется, чтобы его убил именно этот волк. Что прячет в тёплой шерсти от дождя. Волк снова скулит и тычется носом куда-то за ухом. Но у Минхо нет запаха. Он уже и сам забыл каков он. Как и его человеческая форма. Пусть даже не старается. И нечего скулить тут над ухом. Он же грозный чёрный волк.