Истинный

И действительно, собрание длится уже битые три часа. Душный кабинет с намешанными запахами альф, высшего генералитета, раздражающий для не выспавшийся мозговой системы скрип перьев по бумаге и еще множество прочих деталей, которые постепенно "капают" на мозги. Романов готов поклясться, что еще немного, и он последует совету, который ему всегда давал его верный граф - послать всех к черту на рога. Но, Николай император, он не может позволить себе такого. Тяжело вздохнув, попутно поерзав на стуле, Николай Павлович обратил внимание на явно недовольных генералов и политических деятелей-Мои высокоуважаемые подчинённые, нас сегодня почтил своим присутствием Сергей Семёнович. Сергей Семёнович, любезный, расскажите своему императору, как у нас обстоят дела с просветлением молодых особ? Уваров-альфа, уважаемый человек в высшем свете Петербурга. Сергей немного устало вздохнул, поднимаясь с стула-Ваше, императорское величество, я бы сказал, что все более чем прекрасно. Дворяне читают литературу и благодаря нашему Александру Христофоровичу, качественную, соответствующую законам и взглядам нашей великой родины. Романов одобрительно улыбнулся уголками губ, чуть кивая. Его взгляд ненароком скользнул к почему-то сидящему поодаль Бенкендорфу. Не спал. Явно ослушался приказа. Нужно будет обсудить с ним его непослушание- Это хорошо, Сергей Семёнович. Вы прелестно выполняете свою работу, думаю, что вам с уважаемым Александром Христофоровичем есть что обсудить по поводу литературы. Вы можете сесть, Сергей Семёнович. Уваров лишь кивнул, усаживаясь обратно в кресло. Николай Павлович прошёлся взглядом по высшим чинам, выбирая себе новую жертву-Так...я хочу сказать, что получил и ознакомился со всеми документами, что вы мне предоставили. В целом, я удовлетворён..-на этом "удовлетворён", по кабинету прошёлся смешок от некоторых служащих. Но заметив испепеляющий взгляд балтийского немца, все замолкли, а Романов благодарно посмотрел на него-..вашей работой. Также хочу отметить что...- не успел Романов закончить, как резко зашипел, хватаясь за живот. Лицо молодого императора сильно перекосило, а в уголках глаз появились слёзы- Александр Христофорович.... Все участники собрания встрепенулись, боязно переглядываясь и перешептываясь. Бенкендорф понял, что дело пахнет жареным. Еще пару минут и от Романова будет пахнуть так, что никто из этих "уважаемых" самим графом людей не сдержится. Александр одним рывком поднялся с места, бегло пробежавшись взглядом по всем присутствующим. И честно был готов удушить каждого.- Коллеги, нашему императору нездоровится. Попрошу всех, кто не работает во дворце, незамедлительно покинуть его, иным же пройти на свои рабочие места. С этого момента собрание объявляется закрытым. Откуда-то послышался язвительный смешок- Не много ли ты на себя берёшь, Бенкендорф? Что, уже императором себя возомнил? Граф, что уже находился подле императора и помогал подняться с кресла, придерживая его за плечи, "убийственно" оглядел эту биомассу и, невыдержав, рявкнул:Verpiss dich hier! Persönlich werde ich allen die Kehle überhitzen und die Augen ausstechen! Schnell, schnell! Даже те, кто не понимал немецкий, быстро ушли, поджав хвосты. Уж больно устрашающе выглядит сейчас граф. *** Работники дворца пытались помочь. Ледяной страж империи, граф Александр Христофорович Бенкендорф нес великого императора на руках, будто тот совсем ничего не весил. Романов был смущён до мозга костей, то, с каким спокойствием немец воспринимал сие действие, просто убивало. Когда они добрались до опочивальни императора, Бенкендорф бережно, словно дорогой фарфор, положил Романова на постель и хотел было уйти, да только слабая хватка на его руке удерживала его-Александр, Христофорович,..дорогой мой человек, не уходите, пожалуйста..умоляю...-едва не плача, отчаянно шептал самодержец. Бенкендорфа будто холодной водой окотили, не в силах сдвинуться с места, он стоял как вкопанный. Ему и так было не просто, всё-таки его сущность давала о себе знать. Дьявол. Весь вид Романова, так и манит, а запах... Граф глубоко вздохнул, что стала ещё большей ошибкой- Николай, Павлович, вы не в себе. Отпустите Христа ради, вы будете жалеть об этом. Да,только императору абсолютно побоку, гормоны берут вверх над разумом. Николай Павлович, собравшись с силами, потянул графа на себя, от чего тот с тихим шипением свалился прямо на него. Романов тянется к губам графа в невинном поцелуе, жмурится, лихорадочно втягивает пропитавшийся их запахами воздух. Его-сладкий и юношеский и графа-тяжёлая смесь коньяка, грецкого ореха и мёда-Саша, Сашенька, прошу... Всё. Военная выдержка покидает генерала. Александр ведёт ладонями по мундиру, элегантные пальцы небрежно расстёгивают пуговицы, отбрасывая мундир и рубашку в неизвестном направлении. Александр Христофорович тихо присвистнул от вида разгорячённого и безумно красивого императора. Бенкендорф как-то неловко улыбнулся, припадая губами к нежной шейке. Оставляя мягкие поцелуи, местами прикусывая кожу, оставляя постепенно проявляющиеся отметины винного цвета. Здравый рассудок помахал Романову белым платочком еще в зале совещания. Николай Павлович сходил с ума. Может, это покажется чем-то удивительным, но Романов был во всех смыслах девственник. Его разум таял, таял от шершавых губ на нежной коже шеи, от вездесущих рук. Он таял в умелых руках Бенкендорфа. Александр Христофорович спускается нежными поцелуями вниз к грудной клетке, проходясь пальцами по чуть видневшимся ребрам. Бенкендорф прильнул губами к горошинке соска, неожиданно сильно покусывая, тут же вылизывая в знак извинения за излишнюю пылкость. Романов уже дрожал от возбуждения, каждое прикосновение Бенкендорфа оставалось горячим клеймом на молодом невинном теле- Сашенька...- на выдохе шепчет самодержец, запуская пальцы в седеющие волосы генерала-адъютанта. Бенкендорф довольно промычал от ощущения легонько сжимающих его волосы рук Романова, немного отстраняясь от юного по сравнению с самим графом тела- Sei still,Kolya, alles ist in Ordnung.. Alles ist in Ordnung, sanfter Junge...—Бенкендорф мягко улыбнулся уголками губ, нежно целуя Романова в кончик носа, смахивая со лба прилипшие рыжие прядки. Александр Христофорович скользит руками по телу императора, останавливаясь у пояса брюк. Бенкендорф притягивает Романова за бёдра, из-за чего тот вскрикивает. Ремень и брюки познали ту же участь, что и мундир, Александр Христофорович отбрасывает их в размытое "куда-то". Бенкендорф уже едва ли держался, вид Романова и омежий запах сводили его с ума, хотелось сорваться и взять его полностью и без остатка. Николай Павлович тяжело дышит ртом, воздуха катастрофически не хватало. В воздухе витала смесь их запахов, особенно чувствовался запах генерала. И помутневшему разуму самодержца безумно льстило, что он смог завести такого человека как Бенкендорф. Романов ощущает горячие пальцы на своей дырочке, от чего тут же вздрагивает. Бенкендорф даже не удивился такому количеству выделяемой смазки, было и так понятно, что Романов возбуждён до мозга костей. Чужие пальцы слегка потирают вход, то надавливая, то отстраняясь. Постепенно надавливание сменилось небольшим проникновением, было волнительно, император еще никогда не подпускал кого-то настолько близко. Лицо Николая Павловича сморщилось, когда первый палец, наконец, полностью протиснулся в него. Это странное чувство присутствия чего-то и совсем лёгкое жжение заставили его слегка зашипеть. Бенкендорф наклонился ближе, не смотря на него, однако шепча какую-то ересь на родном для него немецком, чтобы его успокоить, да только в ушах самодержца был звон. Вот в него протиснулся уже второй палец, жжение осталось, а это чувство полноты очевидно усилилось. Александр Христофорович начал раздвигать пальцы то на манер ножниц, то просто тыкаясь, будто что-то ища, возможно, Николай бы посмеялся этому, если бы эти пальцы не были бы в нем. Он, не отрывая головы от подушек, начал рассматривать Бенкендорфа, как всегда сосредоточенный. А в голову предательски начали лезть разные мысли, все же не каждый день теряешь девственность. Но, к его счастью, он в одно мгновение забывает обо всём, что до этого его беспокоило. Чужие пальцы резко ударяют в какую-то точку, и от этого у него появились звёздочки перед глазами. Жжения в это мгновение просто исчезает, оставляя место лишь быстрому удовольствию. Всё это вызвало у императора до чёртиков неловкий, протяжный стон. Пускай всё это и произошло за пару секунд после этого, Романов всё никак не мог отойти, перед глазами блистали звёздочки. Бенкендорф издал какой-то утвердительный звук, будто добился того, чего так хотел. И чужие пальцы продолжили бить эту непонятную точку, причём будто вдавливая её ещё глубже в горячую плоть. Николай Павлович только и успевал на каждый удар отвечать стоном всё более и более жалобным. Жжения он уже не чувствовал, на дискомфорт от чужого тела в анале не обращал внимания. Вдруг пальцы его покидают, его волшебная точка ноет, а задница теперь ощущается странно, без постороннего тела внутри себя. Сам от себя не ожидая, Романов жалобно стонет или даже скорее скулит, прося, чтобы в него вернули эти замечательные пальцы. Александр Христофорович бегло стягивает с себя одежду, отбрасывая в далекое "куда-то"-Jetzt kann es ein bisschen weh, tun sei geduldig, sanfter Junge— Романов даже не успевает понять, что Александр ему что-то сказал, как он опять чувствует давление на свой задний проход. Только теперь оно сильнее и больше, теперь Николай понимает, что спросили у него, однако думает, что ответ тут излишен. Бенкендорф медленно, аккуратно, не торопясь, входит в него. И, кажется, готов взвыть от ощущения сжимающей тесноты внутри-Kolja...bist du wirklich..?- не договаривает граф, но получает утвердительный кивок. Дьявол. Теперь уже точно Бенкендорф сойдёт с ума... Жжение возвращается с новой силой, от чего император не сдерживает шипения. Александр поцеловал младшего в нос, тут же начиная шептать разные успокаивающие глупости, гладит руками по бокам. Однако это не останавливало его медленного проникновения, зато отвлекало Романова, помогало проще пройти. Когда жжение утихло и появилось какое-то новое чувство, будто чего-то не хватает, император кивнул, как бы говоря, что он готов. Бенкендорф, не отрываясь от чужого лица, начал медленно двигаться. Сначала он полностью вышел, а потом мягко вошёл обратно. Он опять задел какую-то зону в его теле, из-за чего Романов тихо застонал, откидывая голову назад, зарываясь ещё глубже в подушки. После этого Бенкендорф начал действовать быстро, но бережно помня об этом чёртовом кивке. С каждым толчком. Он всё время задевал эту волшебную зону, теперь громкие стоны раздаются с каждым новым толчком, а меж этим вырываются какие-то неразборчивые просьбы. Просьбы о большем, о не прекращении этого греховного удовольствия. Любые неприятные ощущения, которые были вначале, сменились лишь непомерным удовольствием. Рука Александра опустилась на чужой член. Она надрачивала, крепко сжимая чужое достоинство, иногда поглаживая саму головку. Николай Павлович просто таял, таял от переизбытка прикосновений, таял от стимуляции всего, даже того, о чём он не подозревал в человеческом организме, таял от всех этих милых слов и шептаний... Если честно, уже ничего не соображал, кроме самого удовольствия, это всего, что он понимал, кажется, будто он был пьян, он не мог уже трезво соображать. Он даже не замечает, когда наконец, кончает, лишь потом, когда он почувствует неприятную липкость на животе, он это понимает. Движения Бенкендорфа становятся более резкими и быстрыми, шлепки голой кожи друг о друга уже становятся обычным фоновым шумом. Даже после того, как Романов кончил, он не перестал легко ему дрочить, лишь опускаясь ниже, посасывая чужую шею. Не удержавшись, слегка укусил в область сонной артерии и отправился к чужой груди, он накрывает своими губами чужой сосок, массируя и сминая у себя во рту. Николай уже, наверное, сорвал себе голос, так как стоны оставались такими же яркими, однако чуть охрипли. —Scheiße- хриплый стон срывается с губ Бенкендорфа. Его последние толчки сбиваются с хоть какого-то темпа, они становятся такими глубокими, будто он хочет полностью зарыться в чужое тело. После последнего такого толчка Александр Христофорович резко выходит из Романова, на что тот огорчённо скулит, жалея о потери. Он соединяет своё естество с естеством Романова и несколько секунд додрачивает себе и заодно Николаю. Густая белая жижица выливается на чужой живот, что уже был испачкан в точно такой же. Лёгкая отдышка, и Бенкендорф сам ложится рядом с другим. Некое время они лежали безмолвно, восстанавливаясь после такого. Но Бенкендорф все же решил нарушить идиллию, нарушая обволакивающую тишину- Wie geht es dir? Романов нехотя повернул голову так, чтобы видеть лицо старшего. Слабая улыбка приукрасила его лицо-Отлично.