Меньше трёпа, больше дела

— Я тебе не культистик, чтобы в жилетку реветь, — и это правда. Тоджи знает, что с такими как он трахаются, бухают, веселятся, дерутся, но ближе не подпускают. Но Блонди в нем разглядел что-то сволочное родственное и с тех пор прилип, как банный лист. Хотя по всем законам жанра, наоборот должен был отъебаться. Но вот они здесь. Сидят за одной барной стойкой и точат лясы. А могли бы совмещать приятное с полезным. По скромному мнению Фушигуро это его член в тощей заднице Шестиглазого. Разговаривать, в целом, в таком положении можно параллельно. — Ты дилдо с голосовой функцией, — когда Барби напивается, то и без того потерянный в лучшие времена речевой фильтр снижается до критического минимума, если не стирается вовсе. Он бодает лбом Тоджи в плечо и негромко смеется, лапая за коленную чашечку. — Не обремененный совестью, моралью и остальными общечеловеческими качествами. Его монах так-то тоже такой, только ему такую поеботу не выкатывают. А может и выкатывают, кто он такой чтобы лезть в отношения голубков. Ему главное чтобы кукла периодически в его койке мелькал, а дальше все как-нибудь само. С ним интереснее. До слез, до боли, до криков, когда хваленая бесконечность не дает присунуть, а лучший шаман тысячелетия лежит свернувшись клубком посреди отельной койки. Сатору в такие моменты, все равно что рыба, выброшенная на берег. Сжимается вокруг пустоты, сипит что-то неразборчивое и негромко скулит, пока комкает простыни под собою. — Хочешь поебаться? — это в меньшей степени вопрос и по большей части утверждение. — Либо в толчке, либо терпи до дома. — А у тебя появился дом? Он оттягивает темную ткань повязки и смотрит. В этом есть что-то инфернально хуевое. В этих гляделках, в этом поведении, в том, как он отчаянно липнет. В последний раз, такой разрушенный и готовый получить по заднице, явился когда они с дружком в пух и прах разошлись. Это не помешало белобрысому через месяц другой залезть культисту под юбку и как следует поискать там его хозяйство, но… Как любит повторять Тоджи, мелочи жизни. — Не паясничай, Барби, — Фушигуро клацает зубами у самого уха блонди и соскальзывает с барного стула, кидая на липкий ублюдский стол пару смятых купюр. Тут можно заплатить ради исключения. Годжо благо никак не комментирует, лишь виртуозно старается повторить его фокус и вместо этого утыкается Тоджи в сиськи, со своим идиотским «был-тых». Пьяный гогот вибрирует по коже, а шалые быстрые касания паучьих пальцев приятно подогревают интерес к грядущей ночи. Нарывается эта кукла, ох нарывается. За каждый проеб мордой в подушку, да жопу повыше. И смотреть как эта жадная дырка принимает его по самые яйца. — Поехали уже, любитель прекрасного, — взвалить эту верещащую тушку себе на плечо и вынести из бара составляет ноль целых хрен десятых по энергозатратности. Кукла высокий, но глиста глистой, сколько бы не качался. // В тачке все возводится в апогей. Сатору «любезно» пускает его за руль, пока сам обустраивается на соседнем сидении, весь на взводе, готовенький, разве что глаз не видно, но те наверняка блестят. Розовый кончик языка облизывает тонкие губы, а Барби паскудно открывает рот… ровно для того чтобы Тоджи просунул в него два пальца. — Не пизди и не отвлекай на дороге, — в прошлый раз их чудеса на виражах грозили бы превратиться в смятую груду железа и куколку, что откусил бы ему хуй при аварии. Не Тоджи возникать насчет премии Дарвина, но сдохнуть настолько глупо, он и вправду не торопится. Тем более, оставлять сына сиротой по всем фронтам было бы паскудно. А тут, на случай если что у него всегда есть Барби. Фушигуро оттягивает внутреннюю стенку щеки. Наслаждается видком и подтекающей из уголка чужих губ слюной. Кукла — весь оголенный нерв. Уже вздрагивает, поскуливает, чуть облизывает костяшки пальцев, пытаясь сомкнуть губы. Сатору Годжо — мальчик онлифанс, человек салют… тронь его, и рассыпется конфетти по всей тачке, Тоджи этот беспорядок оттирать отказывается, только на поводу идет. Так веселее. Чего там еще интересного выкинет бедовая голова. — Штаны приспусти, — мотор негромко урчит, а на парковке ни души, хотя устроить фан зрелище было бы здорово. Барби бы верещал, как заведенный. Внимание он любит. У Тоджи вон, до сих пор сохранилось видео в аналах допотопного компа. Где сильнейший мира сего стоял нетвердыми коленями на матрасе и сосал ему жадно и с таким рвением, будто от члена наемника зависит его жизнь. Тоджи так-то не наемник, уже приличное время. Тренер в качалке. Проводит мастер классы для милф и пубертатников, что трусы при виде него мочат только в путь. Сатору в этом звене пищевой сексуальной цепочки нечто среднее. Что-то между мамочкой в декрете и горячим пацаном, что вместо воды между подходами хлещет энергетик как не в себя. Штаны с бельем оседают гармошкой в районе дорогих туфель из какого-то выебистого бутика, кое-чья голая задница забавно елозит по сидению, вот уж реально шило в одном месте. Остается только вытащить пальцы изо рта и пару раз шлепнуть по бледным щекам. — Сегодня хочешь по лайту? Или может… — Без может, — Фушигуро давит добродушный оскал. — Оближи-ка напоследок. Чем лучше поработаешь языком, тем легче будет скользить. Мальчик вроде взрослый и правила должен знать. Барби и исполняет, лижет быстро, по-собачьи и не пиздит. Знак хреновый, значит вилы у глотки стоят буквально, а он с культистиком в очередной раз в контрах. Значит лучше не в отель ехать, а в семейное гнездо. Там и спальня получше. И ассортимент по игрушкам больше. Запихнуть ту стеклянную пробку и смотреть как нежные розовые стенки пульсируют. Может даже выйдет разглядеть подтекающие капли смазки и собственной спермы. Сделать пару фоток на память. Круглая безволосая задница, хорошенько выпоротая и оприходованная. Так чтобы края буквально выворачивались. Чтобы мышцы припухли от долго заезда. Тоджи дергает уголком губ и опускает руку к чужому паху. — Давай, красотка. Вперед и с песней. Рука в твоем распоряжении, кончишь до дома дважды и даже вознагражу языком в твоей заднице. Барби то не скорострел. До оргазма, особенно когда в башке каша доходит еле-еле. Так что для него это все одна огромная задача со звездой во лбу. Голова варит, член стоит, а спустить без внутренней стимуляции хуй выйдет. Красная напряженная головка тычется в ладонь, пока Тоджи одной рукой выруливает с парковки. Что ж. Кукле развлечение, а ему бонус к зрелищу. Видно, как в свете оранжевых фонарей, что целуют бледную кожу, пока они несутся мимо, вдоль комбини, многочисленных магазинов, подрагивают напряженные мышцы внизу живота, как шаман в рваном ритме вскидывает бедра, ловя крупицы необходимого удовольствия. — Ничего святого в тебе, старпер, — пыхтит он вбиваясь с мокрым шлепком в руку. — Хоть бы пониже опустил. — Запачкаешь мне ладошку в первый раз, как раз и опущу. Не отлынивай, Барби. Меньше трепа, больше дела. — Какая же ты сука, — Барби воет на одной ноте, стараясь найти более удобную позу. Ничего, стерпится слюбится. // В семейном гнезде, когда кукла перегруженный и перевозбужденный распластался на руках, его ожидает сюрприз. Вернее, сюрприз для каждого участника этой сцены. Рыбка так вообще в восторге, смотрит своими космическими зенками на культистика, что иронично приподняв бровь встречает их на пороге спальни. Вот тебе и развлекались без лишних ушей, рук и драмы. — Как… мило, — роняет Гето рассматривая расхристанного и еле соображающего Сатору. — Только боюсь, что мне нужно покинуть эту идилию. — Уже уходишь, а вроде только пришел, — Фушигуро сгружает каланчу на койку. — Боишься не выдержать конкуренции? Хей, а у тебя кинк какой-то, Барби? Спать с классовым врагом. — Классовый враг, в этой комнате, только ты, горилла-переросток, — вежливая змеиная доброжелательность с посылом в пешее эротическое. Тоджи не то чтобы хорош в понимании намеков, но когда культистик открывает рот в его адрес, ждать чего-то хорошего, как минимум, глупо. — Что он тут делает? Годжо вопрос игнорирует с каким-то невероятным мастерством. Еще секунду назад же пускал слюни и скулил, откуда такая прыть? Вот его, судя по виду, сейчас больше интересует клубника в шоколаде на прикроватной тумбе (смотрите-ка, мистер монах расстарался для этой вертлявой жопы), чем их маленькая игра в войнушку. — Я подумал, — оттягивая края маски, кидает жвачку слов он. — Что вы все равно друг о друге знаете. Можно совместить приятное с полезным. /о, так пьяные сопли были фарсом? Аплодисменты злобному гению, который видимо, захотел два члена в одно отверстие/ Вопросы о вечном, в виде моногамии (не Тоджи тут открывать свой рот), тонут в абсолютно непомерном эго Годжо Сатору и его наглости, по совместительству. Самоуверенность выше гор, знает же, что никто на попятную не пойдет. У культиста гордость взыграет. А мериться письками они явно с ним будут в одной и той же плоскости. Если не сказать «дырке». — О, как славно, — шипит змейка, обнимая коленку куклы ладонью, сквозь учительские брюки. Сугуру выглядит, как тот, кто может трахнуть детку тентаклями, как во второсортном хентае в качестве 360. Да-да, кое-кто любит попиздеть о том, что было за закрытыми дверьми храма самопровозглашенного божка. — Ты, оказывается, умеешь думать. Повязка остаётся лежать на соседней подушке, а маг подтягивает к себе корзину с ягодами. — Я ухожу, Сатору, — ласковая горечь, горных цветов и перелив уколотого самолюбия. Да вы гляньте, кто тут обиделся. — И не забудь помыться после эт… — Страшно, что не вывезешь? — Тоджи прислоняется бедром к дверному косяку. Он бы и патлатого трахнул. Со спины все равно как баба. И сиськи ничего. Только он все равно не подпустит ближе дозволенного. Будет огрызаться дикой кошкой. — Барби подо мной кипятком ссыт. А с тобой я что-то подобных рассказов не припомню. Фиолетовые зенки смотрят на него, как на идиота. Зрачок опасно сужен. Еще немного и дикая кошка расцарапает все лицо. Ничего. Фушигуро и не таких успокаивал. Тем более с этой пантерой и опыт имеется. Годжо разбивает напряжением звонким хохотом. — Он не купится, и мы не в детском саду, — льдинки за шиворот. Эта игровая площадка не в компетенции наемника. Тоджи знает, ему сюда и не надо. Пусть детки сами выясняют, что между ними. А он свое, в любом случае, урвет. Барби задорно подмигивает ему. — Если хочешь идти, тебя никто не… — Что значит «ссытся кипятком»? — вежливое «я ебал его еще до того, как ты — обезьяна, возник в нашей жизни» сквозит в каждой интонации. Улыбка ядовитая настолько, что еще пара слов вполне может убить слона. — У Тору иногда память отбивает… знаешь ли. Бывает, когда… — Затрахаешь его в слюни? Знаю. Синие гляделки мерцают с немым вопросом и неверием. Ну-ну, куколка, ты ж сам напрашивался на два ствола. Распишись и получи. Ладонь по-хозяйски ложится на чужую лодыжку. У Сатору нервно дергается кадык. // Растянутый, расхристанный по койке и жалобно скулящий, как сучка для случки. Такое не сыграешь даже после двух оргазмов в машине, где он извивался ужом и канючил, как ему неудобно, бедра затекли и вообще, кто-то обещал опустить руку пониже. Рука пониже опущена, не важно, что сейчас, но это мелочи жизни. Мышцы ануса чуть опухли и покраснели от долгого трения. Куколка, может и лежит на коленях змеюки, отчаянно цепляясь за монашеские шмотки, но ситуацию в его случае это не спасает. Будет хуже. Дольше… А еще очень мокро и пошло. Особенно, с членом культиста в глотке, что рыбка так активно обнимает кольцом губ и забавно елозит стараясь подстроиться под ритм, которого нет. Руки связанные черной повязкой, раскрытые глазки на мокром месте. Фушигуро демонстративно льет еще смазки на пальцы. Куколке видно, слышно, а скоро еще и почувствует в себе все, что надо. — Ты кулак в него запихнуть собираешься? — змеюка почти нежно зачесывает снежно-белые пряди назад, Барби хлюпает глоткой. Весь в слюне и слезах, отчаянно старается заглотить столько, сколько может. — И кулак, если детка прекратит сжимать дырку и наконец расслабится как следует, — звонкий шлепок по бедрам. Сатору натурально визжит с хреном во рту и сжимается на всех четырех пальцах. — А лучше на два хуя. Культист смотрит на него томным, долгим нечитаемым взглядом. Так смотрят на неразумных зверенышей, которые сделали хуйню. Ну знаете, собака на ковер нассала, ругать жалко, потому что зверушка симпатичная. — С тобой? — Не волнуйся, змейка, я не заразный. — А мне казалось ВИЧ, как раз от обезьянок передается, — в зубоскальстве мудню не занимать. Разложить его с каждой секундой хочется все больше и больше. Чтобы спесь сбить. С куклой, так-то, сработало. Намотать эти длинные волосы на кулак и драть его пока не отключится лицом в подушку, забрызгав кончей под собой все что можно и нельзя. Но это так, фантазия на будущее. Они еще к этому вернутся, когда-то. — Может просто продолжите как есть? — ох, Барби, лучше б ты не выпускал член из глотки. — Так тоже неплохо… — И не посмотреть на то, как ты сидишь сразу на двух стволах? Куколка, подумай еще, — смех и грех. Влажные ресницы, что слиплись и потеки слез. До перегруза, как будто не так уж и долго. Змеюка хмыкает, явно представив эту картину в нужном масштабе, а возможно даже со всеми вытекающими подробностями. — Надень презерватив, горилла. — Только после тебя, культист. Пальцы внутри намеренно сильнее давят на бугорок простаты, Барби в немом крике раскрывает рот, выгибаясь до хруста костей и стараясь ухватиться связанными руками хоть за что-то. Возможно, за остатки собственной гордости. // Кукла лепечет что-то неразборчиво, задыхаясь, пока головка толкается в растянутую дырку. Было бы легче, если бы змеюка в процессе не ерзал и выдавал миллион похабных комментариев в секунду, от которых Барби мажет тонким слоем масло. И сжимается он почти до боли, когда удается войти в него напополам с культистким хуем. Буквально. Напряженный свод трапецевидной мышцы, зажмуренные глаза и хриплый стон в довесок. В комнате пахнет смесью мускуса, спермы и клубники в шоколаде. Смазка подтекает вязкими каплями между их тел. Тонкие нити остаются везде. — Не могу, — Сатору откидывается затылком ему на плечо. — Не могу, не могу, не мо… Тоджи выкручивает опухший от ласк сосок, наслаждаясь очередным несдержанным выкриком. Культист прикусывает быстро бьющуюся жилку на шее. — Можешь, — припечатывает змеюка. — И примешь. По самые яйца. Давай, вдох и… Ласковые руки, контраст заботы и тихого шипения, вынужденная поза. Сугуру тянется длинными пальцами вниз и буквально помогает, раскрывая натруженные мышцы шире, давая больше места для маневра. Барби выдает очередную глупую трель звуков. Как птичка. Высокая, жилистая, болтливая и до ужаса тесная. Фушигуро толкается вперед, оказываясь почти полностью внутри. — А говорил не сможешь, — вселенская насмешка. Стоит прикусить за ушко и надавить на животик, пока змея с довольным видом откидывается на подушки и покачивает бедрами. Неспешный расслабленный ритм, чтобы Кукла сразу не поплыл. Мило. Но не методы Фушигуро. Он обводит тазовые кости ладонями, шлепает, щиплет, откровенно лапает, обхватывает в цепкий плен круглую задницу и вколачивается в податливую дырку в удобном для него темпе. Резче, грубее, диссонанс в противовес ленности культиста. — Да бля, — Барби всхлипывает, не зная куда себя деть и у кого просить помощи. Откровенная потеряшка. — Вы хоть координируйте движение… — Как ты ловко скоординировал нас в одной койке, Тору? — вежливо уточняет Гето. — Ну же, зачем тогда жалуешься? Барби открывает варежку, собираясь выдать что-то гениальное в свое оправдание. Не то чтобы это сейчас нужно. Тоджи запечатляет укус на стыке плеча и шеи. Бутон пиона-укуса станет багровым к рассвету. — Меньше слов, Кукла, больше дела. Резче бедрами, резче, — влажный хлюпающий звук отдается в ушах музыкой. Мышцы стараются обхватить сильнее, а горячие влажные стенки кишечника пульсируют. Культист одобрительно низко стонет, рассыпаясь по койке будто огромная сытая довольная кошка.