Чёрт

      Деревенька Близкая встретила Тараса и Настю не слишком дружелюбно. Серые, лишенные украшений, покосившиеся дома, и точно такие же жители. Казалось, все они были заняты чем-то важным, когда их оторвали от дел и заставили принимать непрошеных гостей.       Тарас не мог идти быстро и не хотел сильно обременять Настю, так что они довольно сильно отстали от основной группы пассажиров и прибыли на место едва ли не самыми последними. Большая часть жителей уже предоставила для ночлега свои дома и теперь, недовольно переглядываясь между собой, провожала к себе новых постояльцев.       Завидев Настю и Тараса, ковыляющих по главной дороге, староста тихо крякнул в усы и приглашающе помахал рукой. Оглядел оставшихся жителей, прикидывая, кому бы подсунуть этих бедолаг. Вариантов почти не оставалось, впрочем, не так уж это было и важно после того, как сам староста пригласил себе в дом господина Михайловского. Если уж у него нашлась целая комната, то и остальные уж как-нибудь отыщут в своих домах свободный уголок.       Маруся, дочь знахаря, тоже заприметила новых гостей, а когда поняла, что мужчина хромает, поспешила к ним навстречу. Староста открыл было рот, но шмыгнул носом и махнул рукой — такой расклад его вполне устраивал.       Маруся всплеснула руками:       — Как же так, сударь?! Что же вы с больной ногой-то, и ходите? Пойдемте со мной. Отец с ранеными в Петербург поехал, сопровождающим, но я и сама лекарскому делу обучена, постараюсь помочь. Как раз и комната его свободна, там и разместитесь, — она взяла Тараса под локоть за руку, в которой был чемодан, и потянула за собой. — Идемте.       Тарас остался на месте, переглянулся с Настей, которая, чуть нахмурившись, изучала Марусю. Девушка была симпатичная, с остреньким курносым носом, хоть и какая-то хилая, будто недавно оправилась от хвори. Настя чувствовала в ней что-то неуловимое, отталкивающее. Неясно, во внешности ли дело или в её поведении — в том, как по-хозяйски она вцепилась сейчас в Тараса и глядела на него большими оленьими глазами. Настя медленно выдохнула и едва заметно пожала плечами — глупости какие-то.       — Спасибо, сударыня, — настороженно сказал Тарас. — Нам с барышней бы…       — С барышней? — Маруся словно бы только сейчас заметила Настю. — О, конечно. Супруга ваша? — она улыбнулась и кивнула в знак приветствия.       — Нет, не супруга, пока еще… — начал Тарас.       — Ах, коль не супруга, не положено, — Маруся развела руками. — А я-то и смотрю, что колец на вас нет. Что ж, у нас здесь всё строго, не могу вас двоих вместе положить, раз не венчаны — беда накличете, а уж разговоры пойдут…       Настя едва слышно фыркнула.       Тарас, предчувствуя, что беда может подкрасться совсем с другой стороны, и что ночь им с Настей придется провести прямо тут, у колодца, на лавочке, уточнил:       — Позвольте, всё же представиться. Смолокуров, Тарас Петрович и моя невеста, — он сделал паузу, — Анастасия Андреевна Ардашникова. Так как же вы сами, сударыня? Скрепы нарушать не боитесь?       — Меня Марусей зовите. Знахари мы, — мягко улыбнулась девушка. — Нам всё одно: что мужчина, что женщина, что дитя… О больных заботимся, а дело это благое, и никакого греха в себе не таит, а даже наоборот.       — Что ты тут, Маруся, всё балаболишь? — к ним вразвалку подошел старик, громко хлюпнул вздернутым носом и вытер его рукавом. — Тебя обижают, аль сама? — он подмигнул Тарасу, чего тот предпочел не заметить.       — Да вот беда у нас. Сударь хворый, а лечиться не торопится, и вот еще и барышню разместить негде, — вздохнула Маруся.       — Барышню? — старик окинул Настю взглядом с головы до пят. — Ну, что ж, барышня. У Маруси, коли молодец болен, ему получше будет. Отвары у ней всякие имеются, сам пользуюсь. А вам могу предложить свою обитель. У меня дом большой, считай, хоромы. Семеро… а, уже шестеро девок у меня живет: дочки-внучки-невестки… Весь этаж в их распоряжении, и вам постель найдется.       Тарас и Настя снова переглянулись, оба сделали шаг ближе друг к другу, так что столкнулись плечами. Так и остались, расходиться не стали.       — Слушайте, ну… Право, неловко даже вас уговаривать. Но то ж на одну ночь всего, велика ли разница, где спать уложиться? — старик снова шмыгнул носом. — Все одно не найдёте избы с двумя комнатами свободными, уже все заняли. А девки мои баньку растопили, сейчас париться пойдут, да и вас, барышня, попарят. Вы ж, поди, не знаете даже, каково это, а? В тряпках, ой, в платьях сможете пошуршать, авось найдете чего приглядного, чем мои девки поделятся, а то с дороги-то, поди…       Небо уже совсем потемнело. На деревню спустились сумерки, и яркие окошки так и светились уютом. Тарас кивнул Марусе и старику, благодаря их за гостеприимство, затем вздохнул и приобнял Настю, привлек ее к себе и негромко сказал:       — Переживем как-нибудь эту ночь, а завтра к вечеру уже будем в Петербурге. Что скажешь?       — Скажу всё то же самое, Тарас Петрович. До завтра. Ну, если вдруг что… — она сделала страшные глаза, — … ну вы и сами знаете. «Ау!». Тарас усмехнулся и слегка ущипнул её за талию, чтобы пощекотать, но Настя даже бровью не повела.       — Никаких «ау», звезда моя путеводная. А эти корсеты… — пробормотал он уже себе под нос, — всю малину портят, ей-богу.

***

      На том они и расстались. Тарас и Маруся направились к домику знахаря, а Настя в сопровождении старика, который представился Григорием Иванычем, пошла в сторону его жилья. Несколько раз она обернулась, но в конце концов решила, что выглядит в глазах местных жителей совсем уж глупо — неужто физически не может с женихом расстаться?!       Она выпрямила спину и гордо пошла дальше, размышляя о том, что они с Тарасом уже сотни раз расставались по вечерам, но никогда прежде она не чувствовала себя при этом такой одинокой.       Никакой логики в этом не было — ну и пусть. Спорить с сердцем было бессмысленно, и Настя не стала. Разглядывая окружающие дома, закатное небо и песчаную дорогу под ногами, Настя полностью отдалась мыслям о Тарасе: о том, болит ли у него сейчас колено и как скоро оно заживет; о том, как же он будет, хромая, ходить на службу; о том, не отравит ли его, случайно или же специально, эта Маруся; о том, как они завтра поедут в Петербург; о том, думает ли он сейчас о ней…       Вдруг Настя поняла, что увидела знакомое лицо, и вовсе не кого-то из пассажиров Мужчина показался в окне лишь на мгновение, чтобы наглухо закрыть ставни.       Настя нахмурилась и остановилась. Старик, все это время тащивший её чемодан, сделал еще несколько шагов вперед, затем заметил, что его спутница отстала и тоже остановился, поставив свою ношу на землю.       — В чем дело, барышня? — он отвернулся, видимо, пытаясь соблюсти какие-никакие приличия, и высморкался.       — Скажите, кто здесь живет? — Настя указала на дом.       — Здесь? Кто-кто… Степан с семьей и живет. А что?       — Пожалуй, я его видела сегодня. Он выбежал к нашему поезду из леса, ужасно напуганный… Лишился чувств, не успев ничего рассказать… Видела, как его на телеге увозили, думала, в Петербург…       — Эво как.       — Так он отсюда… Что же могло его так напугать? Поговорить бы с ним…       — Ну-ну, барышня. Время уже позднее, коли именно его видели, так завтра уж расспросите. Может, зверя какого увидел, али духа лесного. Мы-то привыкшие, а нет-нет да кто-нибудь и впечатлится, особенно, после водочки-то. Кхм. Уболтайте, вон, девчонок моих, они вам понарасскажут страшилок таких, ух, волосы дыбом встанут. У меня и у самого иногда встают, хотя чему там вставать-то — ужо почти все повыпадали… А вот и пришли.       Старик не соврал. Дом оказался и вправду огромный, и Настю встретила целая толпа юных хозяек. Все они были как будто похожи между собой: невысокие, тоненькие и хрупкие, с острыми чертами лица и четкими скулами. Курносая девчушка, самая младшая из них, принялась восторженно разглядывать Настину поясную сумочку.       — Аннушка, сошьешь мне такую же? — шмыгнув носом, спросила девочка, изучая крышку-бабочку со всех сторон.       — Что ж ты там носить-то будешь, горе моё? Корм для своих курочек?       — А я, может, в город поеду. В Петербург, — насупилась девочка. — Буду пу-дре-ни-цу носить.       — Знаешь ведь, что не поедешь, — Анна ласково погладила девочку по волосам. — Дом наш и место наше здесь, родная. Так матушка завещала, али ты ослушаться хочешь, да духов разгневать?       Девочка потупилась и, вывернувшись из рук Аннушки, скрылась среди серых сарафанных юбок.       — Ну что, ягодки мои, принимайте гостью, — сказал Григорий Иваныч. — Анастасия… как? Андреевна, да… Ну вы уж сами знакомьтесь, я вас всех и не упомню, — он хохотнул. — Это, в баньку с собой её возьмите, да переодеться дайте, чего поприличнее, столичная барышня все таки…       — Что вы, Григорий Иванович, перестаньте…       — Да знаю я натуру вашу баб… барышневскую. Ну, сыновей-молодцев-красавцев у меня не водится, да и сам стар ужо. Так дайте хоть так вас порадую.       Настя медленно моргнула и, опомнившись, закивала головой, соглашаясь на наименьшее зло.       — Ну, вот и славно. И это, девки, а-та-та, чур, в бане не гадать! Нечего барышню почём зря пугать, да и жоних у неё, кажись, уже есть и других не надобно. Увижу — надаю прямо по гадалищам вашим, будете знать! Вот так-то! А после баньки, Анастасия Андреевна, как отдохнете, приходите чаю выпить, с баранками.       Услышав о баранках, Настя сразу же снова вспомнила о Тарасе и тяжело вздохнула.       Интересно, как он там? Может, баранку для него припасти?

***

      Тарас еще издалека увидел, как стайка девушек пронеслась по двору огромного дома в сторону небольшой пристройки, из трубы которой шел густой дым. Он было ускорился, но тут же бросил эту затею.       Из всего потока сладких речей Маруси он уяснил себе и согласился только с одним — ногу ему всё-таки стоит поберечь. Вот и приходилось ковылять еле-еле. Все остальное… ну, кроме чая с вареньем, хотя и тут, стоило ему отставить чашку, как перед глазами возникла осуждающе качающая головой Настя…       Так вот, все остальное он отрицал: и примочки, и обезболивающий массаж, для которого, почему-то, нужно было бы раздеться до пояса, и ночные бдения у кровати больного… Маруся глубоко вздыхала и продолжала настаивать, да таким тоном, будто говорила то ли с умалишенным, то ли с малым дитём.       В конце концов Тарас сбежал, насколько ему позволяла скорость и такт, и отправился пройтись по медленно погружающейся в ночь деревне. Глупо, но почему-то он высматривал тот самый большой дом, в котором должна была бы сейчас быть Настя.       А ищущий — да обрящет.       Когда он наконец добрался до того двора и остановился, прислонившись к калитке, девушки уже скрылись в бане — их голоса и смех были слышны на улице, хотя выделить из них Настю Тарас не мог. Да он и сомневался, что она стала бы развлекаться таким образом. Вот если бы в этой бане нашли бы чей-нибудь труп…       Впрочем, возможно, ему только хотелось так думать. Горько было осознавать, что его невеста, где-то тут, вроде бы совсем рядом, обнаженная и раскрасневшаяся, заливается звонким смехом — и без него. Волосы распущены, мягкими влажными волнами стекают по её плечам. По её коже, сейчас такой распаренной и чувствительной, стекают капельки влаги. Она лежит на животе, такая довольная и расслабленная. А березовый веник проходится вниз по её спине до самой…       — Грешник!       Тарас едва не свалился, благо, вовремя оперся спиной о забор. Колено, тем не менее, прострелило от такой неожиданной смены положения, и он едва не вскрикнул от боли. Впрочем, зато разум его моментально прояснился, и Тарас принялся крутить головой, выискивая источник звука.       — Грешник явился по наши души! — голосил издалека мужской раскатистый бас, карикатурно сорвавшийся на визг на последнем слове. — Он приведет с собой других, и заберет всех, чьи помысли нечисты!       Тарас нахмурился. Голос показался ему знакомым. С другой стороны, такие же речи они с Настей слышали в поезде, от того сумасшедшего, но сказать наверняка что это он же Тарас не мог — не слишком доверял себе, оглушенному.       — Адский огонь очистит ваши грехи, ваши кости будут гореть! — голос стал тише, кричавший удалялся.       Тарас, кинув последний взгляд на баню и убедившись, что ничего подозрительного в ней нет, захромал на крик. Из домов выглядывали жители, со злобой и настороженностью. На их фоне явно выделялись пассажиры поезда — на их лицах был написан неподдельный ужас, кое у кого разбавленный ноткой упрямого любопытства.       Посреди дороги стояли двое, Тарас узнал их со спины. Староста деревни, тот самый, что махал им рукой, но так и не удосужился лично обеспокоиться их размещением, а с ним Михайловский — хамоватый самопровозглашенный наследник местных железных дорог.       Оба глядели куда-то вдаль, туда, где кончалась деревня и начинался лес, и, поравнявшись с ними, Тарас пригляделся и коротко, но ёмко выругался. Староста придержал его рукой поперек груди, но Тарас и сам замер, как вкопанный.       Между деревьями, то скрываясь из виду, то вновь появляясь, бродил горящий адским пламенем скелет.