Moon&Sun

Like moon, like sun We share one sky But never meet You’re so close But yet so far It’s bitter-sweet

      Маленький город купался в кротких лучах осеннего солнца. Дорога, мокрая от грибного дождя, была цвета чернющего синяка и пахла петрикоровыми камнями. Старый пикап цвета ржавеющего неба похрипывал и стучал колодками где-то под капотом. В старом салоне пахло древесным одеколоном отца и ароматизатором-ёлочкой. Хёнджин перевёл взгляд от остроконечных елей на водителя и всмотрелся в борозды, накрепко вросшие, укоренившиеся и привязавшиеся к лицу отца.       Постарел.       Ещё бы. Сын ведь умирает.       По мнению Хвана это разумеется был пустяк. Подумаешь порок сердца. Глупость смешанная с дешёвым бензином. Но отца было не угомонить. Его лицо в кабинете доктора было белым, как крошащийся школьный мел, а потом его глаза наполнились звёздами и он опустил руки. Опустил потому что жить Хван Хёнджину осталось меньше полу года. Интересно, за это время получится выучиться играть на гитаре?       — Я сегодня взял ночную смену, можешь не ждать и ложиться спать. — металлический, как звон монет, голос отца раскрошил тишину и вилками впился в затылок. Хёнджин понимает, что отец берёт дополнительные смены и пропадает из дома из-за него. Он не обижается, его можно понять.       Они въехали на знакомую улицу. Дома и деревья украшены белыми нитями паутин, на которых сидят чёрные пластиковые или мохнатые пауки с блестящими глазами-бусинами. Скелеты свесили свои костяные руки вдоль туловища подобно солдатам готовящихся пугать этой ночью маленьких детей, одетых в костюмы ведьм и приведений. Эта ночь услышит много всхлипов.       — Конечно, пап. — запоздало ответил Хван.       Группа подростков неспеша шла вдоль улицы. Впереди, возглавляя шествие, шёл мальчик с щеками как у белки и в костюме странной перекошенной тыквы, на мягкой основе блестели и брякали железные значки с черепами и анархистскими символами.       Рядом с ним шёл мальчик в костюме чёрного кота, его ледяной взгляд словно нож, входящий в тёплое мясо, смягчался при взгляде на белку. За ними шёл крупный парень в костюме супергероя, далее бежал маленький мальчик в белой простыне с отверстиями для глаз, медленно шёл зомби, поглядывающий на наручные часы и всю процессию замыкал вампир, он улыбался, глядя на идущих впереди, словно мама-утка.        Пикап остановился у одного из домов, отличающегося своей непраздничной атмосферой. Даже туалетной бумаги на деревьях не было. Хёнджин открыл дверь и в нос ударил надвигающийся запах восковых свеч, разноцветных леденцов, пастилы и яблок в жидкой горячей карамели. Сердце неприятно заныло, и он вошёл в дом, не помахав отцу на прощанье.       Дом встретил его тягучей темнотой. Хёнджин не стал включать свет. Он стянул с себя чёрные потрепанные асфальтом конверсы разрисованные белым маркером, и поплёлся по лестнице в комнату.       Белые стены, так ненавистные Хвану окунули его в своё молочное месиво, как только он вошёл в свою комнату. Шторы-стекляшки покачивались на ветру, посередине висел прозрачный голубой месяц отражая свет прямо под ноги. В углу стояла односпальная деревянная кровать с чёрным пледом и крестом над изголовьем (отец приколотил, думал, поможет), мольберт, шкаф с книгами.       Хёнджин не любил свою комнату. Он любил каждую её часть по отдельности: мягкий плед, стеклянные шторы, запах разбавителя для красок и аромо-палочек с мятой, шкаф с детскими сказками и книгами Шекспира, полка с лекарствами для сердца, которые он перестал пить в первый же день.       Он упал лицом в кровать чувствуя на коже запах успокаивающих трав в ткани подушки. И наконец заснул.       Его разбудил смех. Он недовольно поёжился и схватился за на секунду вставшее сердце. Замер. Сквозь ткань толстовки прощупал неуверенные удары и наконец вдохнул воздух. Запах сладкого ветра дурманил и он откинул удушающее одеяло.       Луна смотрела прямо в глаза. Всматривалась словно в мертвеца. Почему «словно»?       Сбежал по лестнице. Завязал шнурки с торчащими нитками на конверсах и луной белым маркером. Вышел из дома не закрыв за собой дверь.       Дети, смеющиеся и всхлипывающие этой ночью, уже спрятались по домам пересчитывать конфеты в сумках. Луна за ними присмотрит.       Хван Хёнджин шёл по пустой улице, в наушниках играл Apparat – «Goodbye», а в крови стыло осознание. Оно горьким привкусом отдавало на язык, заставляя мысли раз за разом возвращаться к отцу, к мёртвой матери, к детству, к луне.       Впереди показался мост.       Хван прислонился локтями к перилам и свесился вниз, заглядывая в воду. В отражение прекрасной луны и в чёрную страшную глубину.       — Какой у тебя костюм?       За спиной раздался глубокий, словно песчаное и тёмное океаническое дно голос. Он обволакивал и уносил за собой вглубь, под воду, туда, куда не доставали лучи солнца и руки людей, туда где нет болезней, жажды, ржавых иголок и горького вкуса на языке.       Хёнджин повернул голову и увидел солнце. По сердцу пробежали муравьи.       Мальчик в ярко-жёлтом вязанном свитере до колен, с белоснежными волосами и веснушками по всему лицу уставился на Хёнджина и с подозрением разглядывал его одежду, перекладывая чупа-чупс из одной щеки в другую. Неужто ангел?       — Это костюм меня.       — Хм, умно. — хмыкнул тот. — Я целую неделю вязал этот свитер. Скажи-скажи, я же похож на солнце? Хоть немного. – ответил мальчик перекладывая зелёный чупа-чупс в другую щёку. Внезапно он дёрнулся и сбросил ужасно шумящий консервными банками рюкзак на землю и достал второй леденец.       — Я – Феликс. — он протянул чупа-чупс в фиолетовой упаковке. — А ты?       — Я – Хёнджин. — он принял. — И да, ты похож на солнце.       Феликс просиял. Красивый. И впрямь будто яркое летнее солнце. Не то, что слепит глаза и грозится через пару миллиардов лет спалить планету, а то, что нежно гладит по щекам и целует кончик носа, оставляя за собой прозрачные крапинки веснушек.       Хёнджин развернул шелестящую упаковку. Взял конфету зубами. Во рту вмиг взорвался вкус кисло-сладкой вишни, окрашивая язык в ярко-розовый химический цвет. Зубы напряглись и раздался хруст.       — Эй! Не грызи! — воскликнул Феликс.       — Почему? — недоумённо выдохнул Хван.       — Тогда ты быстро потеряешь вкус и конфета исчезнет. Разве ты не хочешь растянуть этот миг?       Он взглянул на солнце и на секунду задумался. Ветер трепал блондинистые волосы, запутывался в бесконечных браслетах на запястьях и смешивался со вкусом вишни. И вправду.       — Хочу.       Феликс удовлетворённо кивнул и, подобрав с земли рюкзак, облокотился о перила моста, взглянул вверх.       — Зачем ты пришёл сюда, Хёнджин? Что с тобой?       — С чего ты решил, что со мной что-то не так? Может я просто так пришёл сюда. — возмутился он. Конфета начала горчить. Врать не хотелось.       — Не знаю, просто захотелось быть драматичным, вдруг ты захочешь выговориться. Ну так что? — настаивал Ли.       Мгновение растянулось до предела — секунды тянулись, как вечность, и каждый вздох казался целой жизнью. Всей той жизнью, что никогда не будет у Хёнджина. В этот момент захотелось рассказать этому незнакомому солнцу всё, что было так глубоко внутри.       — У меня вот рак. — весело раздался голос Феликса.       — Что..?       — Говорю, у меня рак. Глиома – рак мозга. — вселенная, такая огромная и бесконечно тёмная сомкнулась в тёплом ветре, запахе химического яблока и вишни, в солнечном свитере крупной вязки, заколке со звёздочкой в светлых волосах и кедах с луной. Солнце умирало. Умирало не успев сжечь дотла эту планету. Несправедливо как. — Ты прости, если я резко, может… — его перебили.       — У меня порок сердца. Осталось не больше пары месяцев.       Феликс кажется опешил на миг, но, когда до него дошли сказанные слова - резко опустился в плечах.       — Мне жаль. — улыбнулся Ликс и заглянул в тёмные глаза напротив. — Думал луна будет жить вечно.       Хёнджин хмыкнул и отвернулся смущаясь.       Феликс был прекрасен в свете звёзд. Сердце билось размеренно, отсчитывая секунда за секундой. Тук-тук. Тук-тук.       На мосту, окутанном ночной тишиной, два силуэта стояли на краю, готовые сделать шаг в неизвестность. Лунный свет мягко освещал их лица, и в этот момент, когда мир вокруг них казался таким же безмолвным, как их собственные сердца, что-то изменилось.       Они встретились взглядами — сначала настороженно, затем с удивлением. В глазах каждого отразилась искра, которая зажглась в глубине души. Что-то большее расцветало внутри подобно самым сладким лепесткам цветов. На языке таял вкус вишни, ветра и смерти.       Они медленно отошли от края моста и сели на холодный металл, обнявшись. Ночь была ясной, и звезды мерцали над ними, словно наблюдая за этой неожиданной встречей.       Феликс вновь открыл свой шумный рюкзак и достал целую горсть конфет.       Смеясь и шутя о том, как странно они выглядят с этими конфетами в руках на краю пропасти, они забыли на секунду о своих намерениях. Вместо этого они смотрели на звезды — каждой из них как будто можно было коснуться рукой. В этот момент их сердца (одно больное) бились в унисон: страхи и сомнения растворялись в воздухе вместе с последними остатками ночной тьмы.       Их взгляды встретились вновь — теперь уже полные нежности и понимания. В глазах друг друга они увидели отражение своих надежд и мечтаний. Любовь заполнила пространство между ними, словно невидимая нить связывала их души.       Как только луна стала скрываться за горизонтом они одновременно поднялись и обнялись. Вкус яблока и вишни смешался в коротком соединение, таком нежном сладком, будто луна гладила солнечный свет в момент рассвета.       Они договорились встретиться в следующей жизни на этом же месте и разбежались так быстро, как только смогли.       Хёнджин ушёл.       Где-то вдали кто-то прыгнул с моста.       Он дошёл до дома, поднялся в свою комнату, провёл рукой по стеклянным шторам и упал лицом в подушку с успокаивающими травами. Луна смотрела в его спину без подозрения. А Солнце уже никогда не посмотрит.       Хёнджин не проснулся.