how i became the frontman's bf

Being me can only mean

Feeling scared to breathe

If you leave me then I’ll be afraid of everything

That makes me anxious, gives me patience, calms me down, lets me face this,

Let me sleep,

And when I wake u

© afraid — neighbourhood

✭✭✭

— Ты знаешь, кто мой отец?! Да я тебя и твою шарашкину контору сгною так, что ты в Санья прятаться будешь! Понял, ушлепок малолетний?! Правила он мне тут свои диктует! Его голова пульсировала, а руки дрожали. Нет, не так. Голова болела адски, словно по ней молотили кувалдой — раз. Два — его потряхивало так, словно вот-вот и Хошина грохнется в обморок. И, только возможно — голодный. Но об этом он решает умолчать, знает ведь, что получит выговор. Работает он по десять часов. И работает тяжело. Составление договоров. Такие вот тяжелые созвоны с клиентами фирмы. При этом бонусом напряг из-за родителей. Только избавился от постоянного контроля, как появились звонки, от которых было ничуть не лучше. А когда внуки? Девушка есть? Еще и старший брат с приколами. Кто звонит в час ночи и дает трубку девушке, чтобы она постонала тебе? Для него шуточки, а вот он перепугался. Благо было наклеено защитное стекло. Разбилось оно. А теперь только представьте, что помимо прочего вы умудряетесь поссориться со своим парнем и не говорите вот уже неделю. Виноваты оба, но это уже дело принципа, дождаться, пока Наруми извиниться за свое свинское поведение. Это все его задрало настолько, что он даже не кричит на весь дом, как обычно, что он, в общем-то, тут. Едва переставляя ноги, он протаскивает себя к ванной комнате. Игнорирует странное ощущение взгляда, что сверлит затылок не хуже дрели, а потому что уверен, что это их кот за ним следит. Или Десять, или Один. Странные имена, их Ген выбирал. Они все никак не могли решить, как их назвать. С одной стороны называть их в честь героев игры или аниме — не очень. Снежок или Пушок тоже такое. И назвали обоих в важную для них дату. 01.10 Момент, когда Наруми Ген признался ему. Точнее признались они оба. Просто вышли выяснить отношения, потому что на студенческой вечеринке к ним клеился каждый, кому не лень. Наруми схватил его за грудки, притянул и выплюнул в лицо: «Ты, ублюдок, нравишься мне и динамишь! А теперь свой член трешь о чью-то задницу! Вот это, по моему очень не скромному, блядь, мнению, неприлично! А то, что я уроду по морде двинул, потому что он меня облапал, очень даже! К твоему ебаному уродски стриженному мнению»! Забавно, что Хошина тогда тоже дико Наруми ревновал. Правда сказать ничего не мог, боялся непонятно чего. Может считал себя слишком обычным для такого яркого парня. Может думал, что недостаточно хорош. Ген вообще был похож на звезду с онлифанс. Такой весь из себя неформальный. И волосы покрашены, и пирсинг. Черт бы побрал эти металлические безделушки. И на сосках, и в ушах, и на языке, и губе. А его божественное тело? А эта горячая бледная кожа? Он был идеален! Просто прекрасен по своей сути. И Соширо думал, что его пошлют сразу, как только он заговорит. В его глазах Ген был не от мира сего. Что-то, пришедшее из другой вселенной. Необычный, но такой желанный. Его хотелось изучить, потрогать, почувствовать вкус его бархатной кожи на кончике языка, ощутить упругие мышцы пальцами, держаться за эту спину ладонями. Соширо до сих пор не может признаться, что в его мечтах от первой и до последней всегда был только Наруми. И его присутствие, где бы он ни был, абсолютно всегда дарило умиротворение и спокойствие. Тревога и напряжение ускользали, стоило появиться этой двухцветной шевелюре на горизонте. Хошина сделал вдох поглубже, после выдохнул. Нужно держать себя в руках. Не о том, ох, не о том он сейчас думает, конечно. Когда они впервые напали друг на друга в гримерке словно дикие звери в течке, потому что оба были вдрызг пьяные — вообще кадр. История, которая идет отдельной пометкой в их отношениях. Конечно, потрахались громко сказано, но то был действительно их первый раз. Самый эмоциональный, грязный и такой уродливый. Но он был их.

✭✭✭

Бар «Сакура» в переулке за университетом. Как сейчас мозг помнил: людей тьма тьмущая. Январь. Иронично, но десятое число. Мартини, джин, текила. Возбуждение через край. Пот по телу. Блеск пирсинга. Пересохшее горло, потрескавшиеся губы. Взгляд. Все было так, словно они внезапно появились в месте, где вселенная схлопнулась до них одних. Пьяный угар. Классика. Он стоит у барной стойки и пилит взглядом этот чертов пирсинг. От одной металлической безделушки, к другой взгляд прыгает. Стоят перед ним Мина и Кономи, тоже следят. Но они на выступление пришли, а он попялиться на стоящий колом член Наруми Гена, что пережат неприлично узкими джинсами. Он дает еще один шот текилы в себя. Смотрит, как Ген из горла хлещет что-то типа коктейля. В микрофон с завыванием и чертовски горячей хрипотцой скандирует фразу: «И ты меня не хочешь, а я тобой дышу». И еще эта припевка о лаванде и блядской роже. Он хочет выбить дурь, но лучше делать это на кровати. И нет лучшего приема, чем лицо в подушку, в позе догги. И пусть соседи глохнут, пока он срывает горло стонами у бляди. И ненависть его угасая, истлеет пеплом с запахом лаванды. Хошина губу закусил и прикрыл глаза представляя, что мог бы с ним сделать Наруми. Но когда вы заклятые враги, а каждый ваш разговор заканчивается травмпунктом, романтики в этом нема, как и в песне Гена, где все закончилось ментовкой, потому что его партнер перегнул с асфиксией и придушил в порыве страсти. И вы не в фильме Исчезнувшая. Вернуться не к кому. Притвориться не перед кем. Неплохая песня, Соширо не нравится такое, но именно в ней есть что-то такое... знаете, перчинка. Он долго смотрит на сцену, как Наруми пьет воду, а потом отходит куда-то, чтобы, как предположил пока не в стельку мозг, справить нужду. Конечно. Три по ноль и пять выглушить за две песни. Это ладно, но еще и алкоголь ведь. Пиво. Потом коктейли пошли. А Хошина думает о первой песне, где Наруми пел о жизни в детском доме. Ты вцепляешься зубами в кадык, пока о твои бедра жгут сигареты. И нет боли сильнее чем та, что испытывал я в лазарете. Он знал, что жизнь у Наруми была поганной. Но о шрамах он никогда и ни с кем не говорил, но, как сказал он же в той песне: будь мужиком, притворись, что окей. Детдома не любят языкастых блядей. Их минут, жгут, травят. На заднем дворе, в помойной яме соляной заливают. Говори громче — гнить будешь дольше. Хошина не знает, что на это сказать, закусывает изнутри щеку. Он ведь только так и умеет, как сказал Наруми. Что он только и делает, что кусает губы, а сам молчит и в крысу всех чмырит. Слезы подступают к горлу, но он не смеет их пролить. Закрывает глаза и чувствует, как першит в носу. Но щеки его сухие, руки обнимают себя крепче. А в памяти он, кабинет философии. Остался только Наруми, преподаватель, что его гнобил и он. Впервые тогда он словил паническую атаку перед кем-то. Не близким. Не Мина то была, не Кономи. Это был Наруми, которого потом оставляли два месяца на вечер в кабинете студентческого кабинета, потому что избил профессора. А Хошина смотрел, как он писал свои песни из-под ресниц. Ах, эти красивые черты лица, этот шепот под нос, эти глаза, ресницы, брови. Его хотелось нарисовать и Хошина не мог себе отказать. Рисовал и вздыхал тихо. Да, это было не очень профессионально и красиво, но это хотелось запечатлеть. А сейчас он думает, что наблюдать за выступлением Наруми — преступление. Смотрел на Аширо и улыбался, когда та закатывала глаза. Опять? Нет, Мина-сан, снова. Соширо открывает глаза и смотрит на сцену. Наруми уже там, улыбается Рин. Так, как ему никогда бы не улыбнулся. Да даже не посмотрел бы близко похоже. Почему именно эта стерва, а не он? Да, у них много разногласий, но ведь Наруми сам лезет с кулаками первый. И черт с ним, ведь Соширо не понимает, в какой момент рядом с желанием показать, что стоят два десятка лет занятия кендо, появилось желание встать в эту сранную догги. Черт возьми, лучше асфальт засосать. Как Ген спел? И легче выебать асфальт, чем достучаться до тебя. Вот-вот, Наруми. К сведению прими, так о тебе Соширо и думает.

И ненависть крепче виски, я бы тебя в тиски-и-и

Но поцелуи твои мне ненавистны —

И столь же мы с тобой близки.

А мокрые образы во снах твои

Словно в старой церкви фрески.

И перед тобой паду я грешником на колени.

Позволь порочить тебя в исповедальне,

Чтобы стоны твои об стены и потолки, пока я сзади-и-и…

Басы и гитарные аккорды бьют по ушам, а Соширо ловит на себе взгляд Наруми. И он думает, что возможно в душе хочет быть для кого-то таким же, как этот неизвестный объект в песнях Гена для него. Он поет, что любит, хотя ненавидят его. И порой он едва себя сдержать может, но непонятно от чего. И врезать хочется, но поцеловать больше. Но Хошина вот уверен, что лучше не думать, в кого влюблен объект его личной ненависти. Потому что вряд ли такой фанат-хейтер как Хошина переживет, если узнает, что его любимый фронтмен посвятил целый альбом для Рин. Не для него. Едва ли ему вообще кто-то посвятит песню. Да даже четверостишие. Наруми прав, он не выделяется ничем из толпы серых «нормисов». От него тошнит, потому что он до отвращения обычный. Скучный. Любит то, что любят все. Смотрит то, что все смотрят. И круг общения у него такой же обычный, как и у всех. Он морщится и губит два шота сразу. А после заказывает еще четверку. А взгляд Гена его сверлит, потому что на него уже несколько постоянных фанатов косятся. И пусть, может он расстался с мыслью, что у него есть шанс. А? Никто об этом не подумал? Все они самовлюбленные и лживые ублюдки. Все. Ген тоже. В первую очередь этот нарциссичный, конченный обмудок идет. Только он способен привлечь так много идиотов к себе. Соширо всхлипывает и опрокидывает шот текилы. Все это время он хоть лаймом закусывал, а теперь просто глушит это, как водку. Похер, знаете. Он молодой и здоровый, так что может потакать себе гнилому и больному по одному кретину.

Я помнил о тебе все, а о моем существование ты вряд ли.

Но не мешало это быть тебе моей музой на чертовом распятье.

Перед твоей сучьей ста́тью паду увядшими листьями,

Прошу наступи, раздави, убей, укрой, забери, присвой, полюби-и-и…

Соширо чувствует, как Кономи трясет его. Он смотрит на нее и сжимает губы, а она словно понимает и гладит. Просит о чем-то, но голос ее не слышен. Он глушится словами из песни. П о л ю б и. и. и. и. И? И взгляд скользит к Наруми, а тот с волнением непонятным поет так надрывно. И эти строчки Соширо посвятил бы самому фронтмену:

И глаза твои карие — мое вино.

А мои для тебя мусор,

Ведь отвращение во взгляде видно —

Нет хуже снайпера в мире, чем Амур.

Тебя стороной, а мне в укор и укоризну.

Приди на мою могилу, вспомни ночь,

Нет, мы не назвали в честь нее ни сына, ни дочь,

Небеса с упреком и только на нас.

А мы — грех. Мы — Ад.

Не быть нам вместе вечность, только эту блядски долгую ночь.

Нам не помочь,

Мы мертвы, я у твоих бедер, как агнец божий,

Моя матерь Мария, приюти, пожалей, забудь, убей, наконец полюби-и-и.

И Соширо тогда, признаться стыдно, но сорвался. Уткнулся в свои руки, на сцену больше не смотрел. Только иногда заказывал дополнительно выпивку. Два или три шота, терпя неудачу в очередной блядский раз. Не чертов. Он тут не при чем. Это все из-за одной конкретной крашенной бляди по имени Наруми Ген. Потому что он испортил ему жизнь. Он испортил его нервную систему. Потому что любить музыканта-айтишника больно, а больнее биться о кокон под названием родительский контроль. Ген не поймет, как тяжело ребенку из радикально традиционной семьи принять свою вообще ни разу не традиционную ориентацию. Страшно, больно и опасно. А вдруг узнают? Изобьют, запрут и не выпустят из золотой клетки. А потому легче Гена отталкивать. Сейчас и всегда. И лучше забыть, что хотел когда-то держать эту широкую ладонь. И сравнить их руки перестать хотеть. И на губы эти чертовы никогда больше не смотреть. Он думал об этом под окончание вроде как уже третьей песни. А я на вкус твою любовь воспринимаю цианидом. Спасибо за режим сбитый, нервоз и депрессию, гнида. Позволь секс с тобой в гримерке назвать домом. Позволь назвать тебя своим иптидом. Что было дальше? Самая красивая завершающая партия об фронтмена на но электро. Такая, что в душу запала. Под нее можно и с собой покончить, и достигнуть оргазма. Понимаете, насколько это противоречиво и красиво? Вы не поймете. Ведь это только для Хошины музыка так чувствуется. Парень смотрит на оставшиеся два шота, игнорируя представление новой группы. К слову, так же он игнорирует и слова поддержки подруг. Нет, он не хочет успокоиться. У него сейчас «нормисные» проблемы, как говорил Ген. — Эй, стриженный, ты чего? — девушка замолкает, а на его плечи опускаются руки. Он их пытается скинуть, но бесполезно. И голос на ухо не убрать. Он жмуриться и тихо всхлипывает, не смотря на Наруми. Только хуже будет. Нельзя ему. Но Гену, видимо, все равно на его личное пространство. Он вклинивается между стойкой бара и Соширо, обнимая его и прижимая его голову к своей груди. Там сердце быстро бьется. От Наруми пахнет чем-то соленым и кислым, но парень молчит и качает головой. Нельзя, нет. Наруми не нужно знать о его чувствах. Тем более с учетом, что вчера именно он ударил первым, стоило Наруми заикнуться о правильности и конформизме, так как он «пай-мальчик, что лижет предкам, лишь бы им угодить». Это почему-то его так задело. Он всхлипнул тогда, как и сейчас. Кулаки сжались. Внутри что-то вспыхнуло. Сначала искра, как у зажигалки. Запал был и он заискрился, взрываясь, словно огонек в зажигалке. Но сейчас не тогда, тем более не наоборот. Тогда Ген не пел песни о Рин, как будто она все в его жизни. Не посвящал ей альбом. А Соширо не приходил во внутреннем дисбалансе, мечась от ощущения собственной ничтожности от своего значения в чьей-то сучьей жизни к ярости из-за этого же. И, самое раздражающее, что этого не понимали даже! — Ген, что такое? — спрашивает кто-то. Возможно даже Шинономэ. — Съеби на хер, не твое дело, — гавкает Наруми, как умеет только он. Так, что у самого руки чешутся привить этого пса поганого. Ей богу, кусает того, кто кормит. Хошина чувствует, как его поднимают со стула. Даже обрывками ощущал, как тащат куда-то. А еще четко помнил, как сидел где-то на холодном полу, на чужой майке. Как полуголый Наруми копался в аптечке и что-то искал. А он, прислонившись к стенке, обнимал свои колени и отходил от текилы. Перебрал и почти траванулся. Текила была хорошей, жгучей. То ли Мексика, то ли Бразилия. Но по его мысленным подсчетам это было около двадцати, а это слишком много для любого, по его мнению. — Давай, приходи в себя, — хрипят в ухо, а руку протирают спиртом, вводя ему в вену что-то. — Должно помочь, так что потерпи. Не ной только, ладно? К его щеке, оказывается мокрой, прижимались ладонью. Шприц наконец летит в урну, а он едва может соображать, только смотрит на сетку, вместо майки. Точно, а эта майка под его задницей. И того он, скорее всего, в гримерке за кулисами. Его успокаивает Ген, что его же и довел. Да, он этого не знал, но... он все равно виноват. Это слова Наруми били сильнее, чем он сам. Это его чертов длинный язык, что треплет херню, не задумываясь о последствиях. Это все только он! Его пытаются поднять, когда он мычит и тихо хнычет. А потом падает вперед, когда у Наруми то ли сил не хватает, то ли терпения. И, на удивление, его прижимают и убаюкивают, скандируя, что все хорошо. Срыв. Или паническая атака. Причем, понимает Хошина спустя долгие несколько минут. Видимо на него из-за толпы, алкоголя и Гена накатила тревожность, а после перетекло в неописуемый страх и панику. Он знал, что в такие моменты плохо себя ведет его тело. Не слушается, отрицает любую помощь. А Наруми думал, видимо, что он наркоты наглотался и текилы, потому и передознулся. Или что-то еще. До сих пор неясно. Но его руки гладили спину, а он неустанно выгонял любого, кто заходил проверить, как он. Соширо устроил голову под ключицей, слушая как Наруми шлет кого-то нахер. Говорит, что это серьезно и он ебало начистит, кто подойдет сейчас к Хошине. Сам он шепчет, чтобы тот не уходил. Честно, он не знал, как поведет себя пьяный не сображающий мозг без моральной поддержки в виде чужого горячего торса и начинающих появляться шести кубиков. Горячо. Он смотрит вниз на проколотые соски, на эти чертовы шесть кубиков и замечает темную дорожку волос от пупка и ниже. Смотрит на руку, где видны едва заметные белые следы от порезов. Неглубокие, но заметные. И какие-то странные, словно наносили их как-то неправильно. Так себя не режут. Опыта у него нет, но он так считает. Ладонь сама находит чужую руку. Он гладит против роста тонких черных волос. И, на самом деле, он рад, что они не курчавые или типа того. Он ненавидел подобное. На себе едва ли выносил что-то, потому что, ну… он представлял, как его гладят, а там волосы. И еще его придурок брат, который с рождения был альбиносом угарал, что у него волосы, как у папы и в тридцать он будет с бородой и волосами. Благо нет. Вот он и брился. Каждый раз, когда представлял, что гипотетически с кем-то может что-то быть. А это по двадцать минут в день. Долго, но потом он уверенно шел, куда планировал. А сейчас он лежал на Наруми и тихо всхлипывал. Потому что понимал, что сегодня ничего не делал. Возможно у него на теле эти обрубки небритых колючих волос, а Наруми будет вспоминать этот экспириенс со смешком. И над ним весь университет будет ржать. Кретинам много не нужно. Он едва осознает, что его поднимают и тащат куда-то. Там голоса, но Наруми четко и громко говорит: — Все свалили, минута вам. — С ним все нормально? — Жить будет, надо оклематься. Давайте, живее. Выпейте или еще что-нибудь. Мне нужно привести его в порядок. Соширо не помнил, как едва стоял на ногах, но знал, что в себя приходил до отвратительного медленно. Он шипел и спотыкался, пока Наруми медленно шагал к креслу. Они упали вместе. Хошина ощущал себя таким маленьким, сидя на чужих коленях. Незначительным. Когда к его макушке прижались губы, а к щеке рука он осознал, что с ним все это время говорили. — И чего ты разревелся? — Ген говорил тихо, шептал на ухо, наконец зарывшись носом в висок. Соширо смотрел на них через зеркало, видя, как рука, что держала его за плечо дрожала. — Оказалось, что человек, который мне нравится, влюблен в другую, — зачем-то признался он. Ген тихо вздохнул и подтянул его ближе, позволяя положить голову на свое плечо. — И что? Ну, нет разве кроме него людей вокруг? — Эту заразу сложно разлюбить. Такого больше нигде нет. Верно. Соширо жил их ссорами, эмоциональными качелями и прочим дерьмом. Так что не было ничего кроме Гена, его отвратительного поведения и ежедневных потасовок, еженедельных драк. Он покачал головой и уже хотел обнять себя, когда обе руки Наруми притянули его так близко, что он через футболку с высоким горлом чувствовал жар тела. Это было приятно, ощущать себя в чьих-то руках. Он хотел бы, чтобы это происходило чаще. А в голове возникла мысль напиваться каждое выступление этой группы. Хотя вряд ли Ген каждый раз будет его вытаскивать из этого дерьма. Он сжимает покрепче зубы, но срывается и почти до крови прикусывает губу, глубоко дыша. И, возможно, Соширо просто не ожидал, что его вырвут из самокопания так. К его губам прижимаются губы Наруми, а руки сжимают его в объятиях. Он видит, что Ген просто жмурится, а после отстраняется и тихо выдыхает с шепотом на губах: — Прости. Впервые он просит прощения. Ген отводит взгляд и краснеет, а Хошина расслабляется на его коленях, не понимая, что произошло только что. Наруми тихо выдыхает в его висок, а руки находят его поясницу и массируют. Без подтекста, ему просто разминают спину выше, еще выше. И еще. Пока не доходят до плеч. — Кто этот парень? Кафка, наверное? Он молчит и зарывается лицом в шею. Его взгляд теперь максимально расфокусирован, но это не важно. На его губах вкус чужих. В его глазах двоится, а внутри все ухает. Но есть в нем что-то, что заставляет прокачать головой. — Ты сказал, что этот альбом посвятил кому-то. Кому? В ответ молчат, но Хошина периферийным взглядом замечает, как на него смотрит Ген. В его волосы вплетаются его пальцы. Внутри все слишком резко нагревается, когда он чувствует шепот в свой висок. И это всегда, наверное, было только одно слово. Ты. Он помнил, как сидел на его коленях, пока Ген тихо не попросил надрывно, сломлено. Можно? Рука легла на его бедро, а другая на талию. И, возможно, он пожалеет об этом. И избегать будет, и места себе не найдет в понедельник, но тогда он просто кивнул и выпрямился, смотря в лицо Наруми. В эти глубокие грустные глаза. Всегда печальные, кстати. Словно он родился таким. Печаль такая, что холодно. Мокро. Зябко. Всегда. Ген мог улыбаться, смеяться, но его глаза — нет. Соширо его до странного понимал. Потому, наверное, и прошептал в ответ также робко, как спросили у него. Да, можно. Для него это был первый раз, как для Гена — непонятно. Ему боялись сделать больно, не туда нажать, не так двинуться. Но это было очень хорошо. Как его раздевали, словно оголяя душу, а не тело вовсе. И уже сейчас Соширо понимал, что ему посвятил после этого песню Наруми. И смотрел я на алебастровую кожу, словно на скульптуру в музее. А боги одобрительно дали мне все. И разве было что-то в тот момент важнее? Ты, я и ветер, словно по весне. Январь. И оба они так странно долго наслаждались друг другом. Ген заставил его говорить об ощущениях и тихо шептал похвалы. Стоило ему не так ахнуть, как глаза находили его. И в губы спрашивали, все ли хорошо? А целовать не решались. А самому было страшно. Но приятно. Его всего выгибало, когда к шее прижимались губы Наруми. Его трясло, а руки на его талии дрожали, когда он тихо стонал. Сам он едва мог соображать, только шептал, что ему хорошо, моля все, что можно, чтобы им никто не смел мешать. Потому что не переживет он, если губы пропадут с шеи, а руки с талии исчезнут. Но это случилось. Потому что его наглейшим образом раздели, а пальцы собственнически впились в ягодицы. Но оставалось ли что-то вроде выбора у Хошины? Конечно же нет! Поэтому он схватил чужое лицо и посмотрел в глаза Гена, прежде чем поцеловать его, сразу проникая языком в чужой рот и заслуживая благодарный стон. Вероятно сам Наруми не решился бы переступить эту черту. Но он не Ген. Он Соширо. Наруми смотрел на него из-под ресниц, а губы его пощипывало отчего-то. Но никому дела до этого не было. Во-первых, Хошина перебрал текилы, был на эмоциях и в состояние внутреннего кризиса. А во-вторых, у Гена в заднице играла весна, хотя до нее еще далеко. И все это вместе вылилось в… Нет, благо не секс. Они не идиоты. Но даже не трахаясь в том самом смысле, они вместе получили столько эндорфинов, сколько ни разу в жизни даже не представляли. Это была лучшая дрочка в жизни, оба уверены, каждого. Но до этого надо было дойти, а оба они были голодными до ласк. Ой, не голодные. Изголодавшиеся. Потому что каждый грезил об этом, но никак не мог добраться до подобной сладости. Ласки. О да, то, что они получили друг от друга, не что иное, как ласки. И это было, что уж скрывать, глотком воды в пустыне в раскаленный полдень. Освежающе и так сладко. Каждый поцелуй в шею. Каждый участок втянутой кожи горел, а едва заметный розовый засос был куском расплавленного золота, которое капнули на кожу. Это было невероятно, так божественно, как первый кайф. Соширо не мог подобного знать, но вот Ген точно помнил, как впервые выкурил косяк. И его сейчас уносило в глубины океана кайфа. Каждых хриплый вздох на поцелуй в шею. Стон, когда руки сжимали мускулистое тело. Божественное, которое хотелось оставить себе, хотя и было понимание — запретный плод из райского сада не унести. А вкусить так хотелось. И он, врать не за чем, вкушал. Кусал адамово яблоко и стонал, когда в волосы вплетались тонкие красивые пальцы. Он бы расцеловал эти руки, на которых часто останавливался блуждающий взгляд. Лютое желание переплести свои пальцы с этими. Собственные толще, хоть по длине и одинаковы. Руки Наруми — плод его долгой короткой жизни в детском доме, а после и вне его. Тяжесть ребенка улиц, когда ты или даешь сдачи, побеждая ублюдков. К сожалению, другого «или» не существует. Ты побеждаешь, а проиграв о твои голые ноги тушат окурки, прижигают синяки после побоев спичками или пинают. Это было больно, травматично и травмирующе. Он не хочет думать о прошлом. Все равно это было давно. И там не было Хошины, что сидел бы на его бедрах, вплетаясь пальцами в волосы. Не было пьянящих поцелуев, что сводили с ума и обезоруживали. Не было сдавленных вздохов, от которых волосы на руках вставали дыбом. И их флирта, скрытого под буллинг не было. И драк на смерть, после которых он дрочил в своей комнате как сумасшедший, тоже не было. Но сейчас было. И он проживет это сейчас на полную. Поэтому кусает ключицы, об которые хотел бы порезать чертовы вены, лишь бы остаться здесь, в окружении запаха бледного тела. Этого божественного голоса, который мурчал его фамилию, словно готов прямо там растаять. А Ген, честно, не против. Пускай. Он готов даже притащить этого пьяного узкоглазого типа к себе и приготовить утром завтрак. И, на всякий, даже потрахаться с ним готов. Только бы презервативы в наличие были. Но пока у него нет ничего. Он в грязной гримерке заставляет парня извиваться под его пальцами. Сам почти распадается на части, когда его член медленно надрачивают. Водят вверх и вниз. Обводят венки, поглаживают. А Наруми в шоке, потому что подобной реакции на петтинг он никогда не наблюдал. У него часто было как сейчас с Хошиной: все заканчивалось на прелюдии. Но чувствуя эрекцию другого что-то подсказывало, что на этом они не остановятся. Не против. Давайте хотя бы так. Ему нужно это больше, чем воздух. Важнее, чем собственное огромное эго. Он жаждет этого, мечтает вкусить и выжать все из несчастного пьяного Соширо. И пускай его мучает совесть, что он воспользовался пьяным состоянием. Все внутри требовало побыть сейчас вот так: рядом, обнажая душу и всего себя ради него. Ради удовольствия другого. Поэтому он продолжает целовать шею, спускаясь к груди и покусывая соски и грудь, поражаясь упругости чужих мышц. Если бы Соширо был его парнем, он бы не убирал с них рук. Наруми не стыдится, когда отвечает на вопрос о женских прелестях и грудь, и задницу. Он бы и у парней это выбрал. Добавил богохульную талию Соширо снизу, вместо души. У этого черта ее ведь нет. Он ее продал за свою порочность и любовь к кому-то не Гену. И похер, сегодня он заставит его пересмотреть свои взгляды на кандидатуру его объекта воздыханий. Он заставляет Соширо выгибаться навстречу ласкам. Водит рукой по стоящему члену чувственно. Выдавая последние соки из него. Все, что есть. Наруми присвоит это. Напишет на нем свое имя и пометит. Автограф на внутренней стороне сердца Хошины. Он изменит сегодня его мнение. — Эй, Соши, — шепчет он, смотря в пьяные глаза. Господи, как же Хошина красив во время секса. А что было бы, будь они на кровати? Его комната, серый плед, гитара около нее, а среди бумаг с текстами никогда не спетых песен он. В его футболке, с губами, которые зацелует Ген. А он это сделает, иначе никак. Ведь не целовать его слишком сложно. Наруми погибнет, если не почувствует вкус губ парня. Особенно, если он так близко к нему. — Что? — хрипло отзывается Соширо, со стоном ударяясь лбом о ключицу Наруми. Верно, ведь Ген слишком резко опустил кисть. — Тебе нравится это? — Да, сделай так еще раз. Пожалуйста, быстрее, — быстро бормочет Соширо, впиваясь короткими ногтями в грудь Наруми и царапая его. — Господи… А Гену много и не нужно, он и без упоминания бога доставит Хошину на небеса. Он двигает кистью и целует парня за ухом, хрипло дыша. Его идея сумасшедшая, но все же. Он делает пару движений, прежде чем взять в ладонь и свой член, отчего Соширо взвизгивает. А у самого стон глушится только силой воли. Он не должен нарушать этот момент. Уж больно ему хочется доставить максимум удовольствия именно этому партнеру. Соширо тяжело дышит, когда движения становятся плавнее, а помимо руки он ощущает горячую кожу члена Наруми. О черт, он действительно сходит с ума. Это сравнимо с неизбежностью. И грядет даже не оргазм, а разрушение его самого. Он содрогается, когда в очередной раз вцепившись в Наруми, слышит вырвавшийся стон. Взгляд медленно скользит по шее, а внутри рождается что-то черное. Зависть. Ревность. Он не даст Шинономэ или любой другой дряни и шанса. Его губы находят бледный участок под челюстью, который не скроет даже воротник водолазки. Он захватывает зубами кожу и втягивает ее. Гена встряхивает. Рука, что водила вверх-вниз по их прижатым членам тоже сбилась с ритма, а свободная ладонь легла на загривок. Его обнимают и томно стонут в волосы. — Ох, блядь, Соширо. Это нечестно, я на тебе засосов не оставлял. Звучит обиженно, но никак не недовольно. А он только рад побаловать его, вылизывая вытянутую кожу. А отпуская ее, тут же извиняюще целует. Но стоило груди Гена опуститься, он цепляется за еще один участок, но уже над адамовым яблоком, заставляя запрокинуть голову. Бедра, на которых он сидит, напрягаются. Сам он дрожит и постанывает, потому что движения становятся жестче. Ген только и может, что стонать в такт собственным движениям, то прижимая Хошину к себе, то вплетаясь в его волосы пятерней и поглаживая одобряюще. Мол, продолжай. Оргазм приближается, а нервы Хошины трещат по швам, потому что рука с головы стекла ниже, играя с его анусом, но не входя. А собственные губы покрывали бледную шею уже не такими явными засосами. Они все равно будут долго сходить. Но это не важно, понимаете? — Эй, Наруми, — шепчет он в горячую шею, подходя к грани. И в ожидание оргазма уже хочет что-то сказать, но вместо этого только задыхается, стоит губам найти его, а языки сплестись. Оргазм накрывает их, а его с какой-то неясной утроенной силой. Он стонет, падая на Наруми. Там и отключается. Этот секс, точнее взаимная дрочка — в большей степени одностороннее передергивание от Наруми — стали для него чем-то действительно значимым уже утром. Его телефон разрывался от звонков родителей, а он лежал под Геном на животе и чувствовал горячее дыхание, тихий, мерный стук сердца и вялый стояк в бедро. И тогда ему было хорошо, тогда он был где нужно. Да, сбежал трусливо через десять минут. Да, проигнорировал крик в спину. Да, избегал следующие две недели, а после вел себя так, словно между ними ничего и не было. Но, понимаете, трезвому ему страшно. Когда ты пьян воспринимать все происходящее как-то заведомо легче и проще что ли. К примеру те касания, поцелуи и потрясающая взаимная дрочка, которую после он все-таки назвал сексом, после текилы были глотком кислорода. В трезвую это было сравнимо с шотом сероводорода. Ген, конечно, пытался. Искал его. Караулил. Но у него была Мина, замечательная Оконоги и Рено с Ихару. Они делали все, чтобы двое не пересекались. Да, по инициативе Соширо. Но это неважно. Важно другое: Наруми понял, что это все было ошибкой. Наконец отступил, а после очень долго сидел на больничном. Ушел в запой, как шептались между собой Тачибана и Шинономэ в столовой. Писал песни, стихи. Играл. Пил. Словно его отшили. А Хошина думал, из-за него это, или потому, что та неизвестная особа узнала об их связи и рассталась с ним. Да, он не помнил, что Ген признался ему в чувствах. Как и не помнил, что это все было более чем взаимным. Это все было… ошибкой в глазах Хошины. А Ген был убит. Правда вряд ли понимал, что оплошал в одном: решил говорить о высоком с пьяным. Конечно, проебался знатно. Страдал конец третьего курса, а на пятом и вовсе на последнем издохе существовал. И вместо дрочки с дипломной, спал с воспоминаниями о пьяных поцелуях. Помнил дрожь в руках и судорожный шепот. Невнятный, неразборчивый. О злости, с которой сначала хотел разбить красивое лицо. О ярости на родителей этого несчастного. Конечно успел вызнать обо всем. И паззл понемногу сложился. И ужас он помнил. И Соширо понимал, и до трясучки он ненавидел чужую трусость. Но разве в тех они отношениях, чтобы Ген мог предъявить Хошине? Нет. Но он все — абсолютно все — помнил. Наверное поэтому посвятил три небольших, но ужасно чувственных альбома их сексу. Пять песен тому утру, которые выпустить так и не смог. Только одна дошла до идеала настолько, что стала признанием и синглом.

✭✭✭

Твои волосы по подушке,

Ты подо мной.

Моя любовь пахнет отныне

Только тобой.

Так позволь вкусить в гримерке

Запах плоти порочной.

Вкус тонких губ, тонкую талию в руке

Протяжные стоны вьюги январской.

✭✭✭

Он скандировал эти строки в своей голове. Ведь действительно помнил запах, вкус, даже блеск в глазах. Видел ведь, что не только для него это все серьезно. Чувствовал. А что по итогу? Он смотрит, как Соширо медленно тлеет. Не говорит больше ни с кем. Перестал улыбаться своей глупейшей, самой наигранной и искусственной улыбкой. Мерзкой. Которую он сдирал, только ударяя по красивому лицу кулаком. Стирал. Разбивал. Видел настоящего. На долю секунды. И этой доли хватало, чтобы с каждым разом он влюблялся сильнее, погружался в это гнилое болото глубже. Нет сейчас не было улыбки, был настоящий человек. Все волновались, а он проклинал себя. Он понимал, почему все так. Ген ненавидел бы себя, переспи он с кем-то другим, любя Хошину. И это было ощутимо. Вина нависала над ним, как подростки, когда он был еще ребенком. Но вместо сигарет и спичек была эта тупейшая мысль — он уничтожил того, кого так трепетно и искренне любил. Просто… кошмар. Он хотел приблизиться к свету, перевести лучи на себя, доказать, что он тоже достоин, а по итогу потушил его. Наруми пытался встретиться взглядом, столкнуться в коридоре, но все тщетно. Дошло даже до слежки. Он следовал за ним от университета до дома, но потерял. Видимо достаточно умный Соширо заметил его и оторвался. Черт, все коту под хвост! И так мерзко от себя, сам все запорол, еще и усугубляет их отношения, которые и так в дерьме! Все дошло до отвратительной привычки грызть ногти, губы, алкоголя. Появилась новая — сталкерство. Он рисовал парня, писал ему стихи, посвятил множество невыпущенных треков. Следил в университете, в соцсетях, следовал до станции и провожал на поезд. Черт, он пытался с ним заговорить, но отталкивал сам же. Все стало хуже, когда он впервые сам случайно себя порезал. Вскрывал пачку замороженных овощей и полоснул по нежной коже с белыми шрамами. Конечно резал он себя не там же. Перешел на предплечья, все равно ходил в безразмерных футболках, которые это скрывали. Он не увлекался. Парочки порезов хватало, чтобы протрезвить мозг, когда мысли уходили в грязнейшее русло. А что если затащить парня по дороге домой куда-нибудь? Может вновь поцеловать его, зажав где-нибудь? Мерзость, не так ли? Потому и резал, чтобы мысли эти ушли на второй план. На первом оставалась лишь боль. Так прошел первый семестр. Затем были каникулы. А потом второй семестр. Чертов семестр, когда он услышал то, чего не должен был, ибо все его стены рухнули, а сдерживающие цепи спали.

«Я пытаюсь забыть его, хочу разлюбить, но не могу. А он не перестает пытаться. А мне все сложнее его избегать, потому что я… хочу быть с ним. Мина, я без понятия, что теперь делать!»

А Ген так и застыл перед дверью в кабинет. Там была его сумка. Уйти сейчас он не смог бы. Потому решил действовать иначе. Пошел вдоль коридора. Дойдя до угла завернул и досчитал до десяти. И именно когда вышел, заметил, как Аширо вышла из кабинета, спеша куда-то. Соширо остался там. Эта мысль скрутила живот. Что-то в груди загорелось, а он сам широко раскрыл глаза, смотря вслед девушке. Ее длинные волосы смешно качались из стороны в сторону. Наруми рванул к аудитории. И если раньше ему нужно было около минуты, сейчас он насчитал в голове несколько десятков секунд. Все что угодно, лишь бы голова была трезвее, чем он утром с сильнейшим похмельем. Хошина даже не обернулся сначала, может решил, что Аширо что-то забыла, а может не услышал. Но стоило двери закрыться, он тут же обернулся. Впервые с января они встретились взглядами. Почти девять месяцев прошло с той ночи. Ген смотрел на него вновь. Испуганного и неловкого. Он натянул кардиган на плечи, скрывая мускулистый торс. — Ты… — Убирайся, Наруми, — без кансайского акцента, без тепла, слишком холодно резанул Хошина. Словно катаной в грудь. В его глазах не было ничего теплого и милого. Только неясная ненависть. Отчего же он так не любил его? Он не знал, боялся узнать. — Нет, пока ты не ответишь на мой вопрос! — как-то агрессивно начал Наруми и понял запоздало, что этим сейчас отпугивал Соширо. — Ты серьезно влюблен в меня? Их разговор закончился быстрее, чем Ген получил ответ. Удар у Соширо всегда был отрезвляюще сильным. Едва ли Наруми успел подставить руку, чтобы заблокировать его. И теперь очередь Хошины была замереть. Руки Гена были открыты из-за того, что он упал, а до этого пытался спастись от удара. Порезы. Множество. Заживающие уже или свежие. Припухшие шрамы. — Что это? — хрипло прошептал Хошина и отступил на шаг, перед тем, как податься вперед и опуститься на колени, всматриваясь в порезы. — Наруми, кто с тобой это сделал? ты. Ты. Ты. Ты. ТЫ. Только ты. И Ген сбежал, конечно же. Он не ответил. Это было слишком быстро. Он схватил свою сумку с пола и подорвался. Словно сейчас его будут бить как в детстве. И спасение только одно: а он не уверен, получится ли до него добраться. Ведь детского дома больше не существует. А спасет ли его собственная квартира — неизвестно. Это было отправной точкой. Теперь избегал Ген. А Соширо реально его искал. И как раз в это время парень решил показать, что и он умеет быть настойчивым. Но Наруми известен своей способностью избегать людей профессионально — декан и менеджер группы не дадут соврать. Поэтому оба остались с ничем. Ген так и не поговорил с Хошиной, только усугубил их и так печальное положение. Ничего, это все скоро будет исправлено. По крайней мере им придется что-то со всем этим сделать. Но до этого нужно наконец решить вопрос со следующим большим концертом в клубе. А еще решить, в чем идти на предстоящую в октябре хеллоуинскую вечеринку.       

✭✭✭

             Хошину трясло, он стоял в ванной и пытался отдышаться. Тяжелая вина за все те месяцы вновь упала на его плечи. Черт возьми, снова. Все снова повторяется. Они избегают друг друга вместо разговора. Тихо ненавидят, только бы не вскрывать нутро и все те чувства, что родила между ними ссора.              Наруми стоял в коридоре и не понимал, куда ему идти: на предстоящий концерт или к своему парню, который явно не в порядке, но который едва ли примет его помощь. Ох, его милый и так горячо любимый Ген, который готов был бы пожертвовать даже карьерой, если бы Соширо настоял. Он поворачивается и смотрит на парня.              — Что? — надрывно спрашивает Хошина, чтобы Ген отошел от ступора.              — Что случилось? Тебе плохо? — неуверенно уточняет он и поправляет футболку сетку, что облегает его торс. Красивые, очерченные мышцы пресса. Талию.              Хочется нагрубить и оттолкнуть, но он знает, что сделает то же самое, что в университете. Разрушить все из-за эмоций. Словно они опять вместе тем январским холодным утром.              Он кивает и впервые сам подходит к Наруми. Это было всего несколько шагов. Но внутри это ощущалось так, словно он себя ломал. Прогибал свое эго, свою личность. Но под что? Под любимого? Ведь Ген по сути ничего из этого сделать не пытался. Он только поддался вперед и обнял.              Так крепко, как тогда, в гримерке. После того, как в октябре они признались и снова сбежали друг от друга. Словно они опять стоят близко.              Только сейчас они встречаются. Они знают друг друга. Привычки, прошлое. Любимые овощи. Что ест другой. Все это знают. Они живут вместе. Работают. Спят в одной кровати. Желают друг другу хорошего дня и целуются перед уходом из дома.              Соширо цепляется за облегающий топ, что скрывает руки до локтей и грудь с проколотыми сосками.              — Хей? — Наруми уже привычно покачивается вперед-назад. Смотрит сверху вниз и пытается поймать его взгляд. — Расскажи, что случилось? Тебе больно?              — Очень.              Хошина утыкается в горячую шею мокрым лицом. Вздрагивает, когда Наруми пытается подхватить его на руки. И это получается только с третьей попытки, потому что Соширо все еще помнит, что они в ссоре.              Тихое мычание. Мелодичный голос Наруми. Его твердые пальцы, что впиваются в бедра. Неловкие шаги. Один, второй. А он дышит мягким запахом парфюма, что так не подходит образу парня. Мягкий миндаль, терпкая вишня, сандал, табак, медовые ноты, ментол и цветы.              Его укладывают на плед, располагаясь рядом. А Соширо не отпускает его, сильнее обнимая и тихо дыша. Надрывно, все еще паникуя, но уже успокаиваясь. Ген шарит по кровати руками. Это слышно, Хошина знает этот звук. Но вместо откупоривания смазки шорох одежды.              Его раздевают медленно. Стягивают брюки, носки, после медленно расстегивают его рубашку, кидают к штанам. Но удивительно, трусы не трогают, вместо этого натягивают что-то мягкое.              Футболку. Запах кожи Наруми, остатки его духов. Лака для волос. Шампуня из-за привычки парня мыть голову в раковине.              Соширо молчит, ждет. Но ничего не происходит. Его обнимают одной рукой, а другая играется с волосами. Наруми тоже ждет. Но вряд ли дождется. Потому что в их отношениях первый шаг делает только Ген. Только у него хватает смелости на это.              — Расскажи мне, — он целует в висок и зарывается носом в волосы. — Детка, не молчи. Я волнуюсь, если ты не заметил.              — Завал на работе и отвратительное начальство. Еще и клиент довел, я почти… — Соширо замолкает, вздыхая и притягивая парня ближе, заставляя лечь на него. Хошина дуреет от ощущения тяжести тела Гена на себе. Это так странно ощущается, словно его таким образом пытаются защитить.              — Ты же знаешь, что это просто работа. Да, это деньги, но если тебе некомфортно, то лучше уволиться. Ты с каждым днем устаешь все сильнее и сильнее. Мы так часто ссоримся теперь. Тебе нужен перерыв. Нам обоим он нужен.              Что он имеет в виду под “перерывом”? Это заставляет Соширо попытаться вылезти из-под Наруми, но тот держит его крепко. И видимо он подумал, что молчание знак, чтобы он продолжал говорить.              — Эй, ты понимаешь о чем я. Твоя работа плохо влияет на твое здоровье. Соу, ты так мало кушаешь и спишь. Ты часто срываешься из-за ерунды, так много кричишь. Раньше ты таким не был. Этот офис очень токсичный, я это вижу. Нам нужно отдохнуть от твоей работы. И мне, и тебе. Развеяться. Как считаешь?              Наруми поднимается и смотрит на него из-под челки.              — Сходишь ко мне на концерт, выпьешь. Потом мы потанцуем. Завтра возьмешь отгул. А потом мы поищем тебе другую работу, где более лояльный коллектив. Ты этого заслуживаешь, — он наклоняется и целует нежную потемневшую из-за стресса кожу под глазами.              — Ген.              — Соу, — его губы манящие, голос гипнотический. А эти касания вновь окунают его во второй концерт, когда они вновь встретились в гримерке. Сразу после той вечеринки осень на последнем курсе.              

✭✭✭

             Соширо стоял у сцены и боялся дышать. Взгляд Наруми был тяжелым, желающим и таким голодным. Его пытались раздеть взглядом, пригвоздить к полу. Дело в том, что можно было не пытаться. У него и так это получилось.              В нем снова алкоголь, но теперь только пара коктейлей. От этого он не опьянеет, но станет развязнее.              

Познакомь со своими чертями,

      

Когда я погрязну в твоих карих омутах.

      

Ты так сексуален под касаниями

      

Моих рук и губ несмелых.

      

Я бы тебя жестко и нежно,

      

В гримерке под свои песни.

      

Постони в унисон моим нотам,

      

Я хочу снять сейчас всю твою одежду.

      

      Его всего трясет от перевозбуждения. Он едва стоит на своих дрожащих ногах. И весь Наруми прямо перед ним. Такой горячий, такой сексуальный. И эти блестящие дорожки пота на его теле. И хриплый голос.              Он хочет прижаться к этому поджарому телу, что в памяти явно было более тощим. Ген выгибается под аккомпанемент дребезжащим барабанам и завывающим струнам гитар. А у Соширо во рту все сохнет от вида блестящего пирсинга в вырезе футболки.              Вокруг кричат люди, подпевая слова песни. Протяжные гласные застревают в его голове. А он смотрит в глаза Наруми. Видит, что на него смотрят в ответ. Отчего-то все сжимается. Ладно, он понимает от чего. Это возбуждение. Ведь врать себе пьяному тяжелее, чем себе трезвому. Он в курсе, что хочет фронтмена этой группы. Желательно прямо сейчас и именно такого.              Разгоряченная кожа, покрытая липким потом. Влажные волосы, что взъерошены и даже не подходят на обычную прическу. Поношенные джинсы, что держались только благодаря ремню. Дорожка коротких лобковых волос, что уходила ниже. И то, что Хошина заметил только сейчас. Обычная манера хвастаться резинкой от боксеров не могла пропасть по щелчку пальцев. Ген выступал без нижнего белья. А под его мешковатыми джинсами прослеживался очевидный стояк.              Самому давно эрекция мешала, но видя чужую, замечая ее, ситуация выходила из-под мнимого контроля Хошины. Он тяжело вздыхает, прикрывая глаза. Наруми облизывает губы на проигрыше и поправляет волосы. Еще три песни.              Три песни и он заберет парня в непозволительно обтягивающей футболке в гримерку и наконец отымеет. Сделает то, о чем мечтал. Поцелует, кусая больно бледные губы. Сожмет руками ягодицы, раздвинет коленом мощные бедра и выдохнет в бледную кожу шеи. Он трахнет его сначала в гримерке, нагнув у зеркала, а после у себя дома.              Но это знать Соширо не обязательно.              Скандируя куплет, он наконец заканчивает песню и начинает всеми любимую шарманку про тяжелое детство. Тихое место, где прячутся страхи. Кошмары с тобой — мой личный ад. Ген смущенно отводит взгляд. Не уверен, что это произведет впечатление на парня, как сделал этот альбом, посвященный поклонению его телу.              Но единственное, что меняется в парне, его взгляд. Более задумчивый, жалостливые. Словно он говорит, мне жаль, что ты все это пережил. Голос Соширо застревает в мозгах. Парень допивает коктейль и отдает официанту, проходящему мимо них.              Наруми тянет купленную строку.              

Мы гнием в том овраге —

      

потерянные потерянного поколения.

      

Мы плачем смехом, рыдаем песнями.

      

Услышьте нас и наши мнения.

      

Мы просим жить, мы не хотим умирать.

      

      Его глаза блестят, а вид такой измученный. Но одна мысль не позволяет отвести взгляд. Соширо помнит вид тех шрамов и порезов выше локтя. Он помнит, как был напуган и как бросился за парнем, но было поздно. И слезы свои он помнил. И чужой страх тоже.              В голове вновь тот день. Он говорит с Миной, которая настоятельно советует поговорить с Наруми через “не хочу”. Ведь девушка видит лучше со стороны, насколько Ген аккуратен с ним. Пытается зажать, поговорить, но делает это мягко. Взгляды парня такие нежные, говорила она. Словно в Хошине он видит свой мир. А ему страшно быть для кого-то столь важным.              Он боится ранить, задеть. Хочет быть рядом, чувствовать горячую ладонь Наруми в своей, но от воспоминания только тяжелее становится.       

      

Дай руку мне, мой свет во мраке.

      

Я утащу тебя с собой.

      

Мы все здесь словно унылые собаки,

      

Которым не суждено вернуться домой.

      

      Он смаргивает пелену, пропуская мимо ушей шепотки сзади. Смотрит на Наруми и думает, а что было бы, поговори он с ним. Предотвратило бы это раны на руках. Предотвратило бы страшные шрамы? Не факт, думает он. И конечно не знает, что не прав. Предполагает, но боится, что не переживет правды. Какой бы она ни была, все равно все на себя перевернет.              Ген заканчивает припевом. Прикрыв глаза, отчего те кажутся темнее и слишком грустными. Хотя куда еще больше?              

Тяжелее сигарет только травка,

      

Выкуренная в одиночестве на свалке.

      

Кресло, машина, вонь и зажигалка.

      

Ты в моей квартире, конечно тут гадко.

      

Черные ложки, старые обои,

      

Санья тебя к себе пристроит.

      

      Слишком тяжело слушать эти песни и думать о том, что пришлось пережить этому человеку. Ген на год старше. Мудрее. Опытнее.              Рядом с ним Соширо всегда ощущал себя ребенком. Словно снова он рядом со старшим всезнающим братом. Но с Наруми все равно не так. С парнем он чувствует себя защищенным от слишком злого мира. А с братом постоянно хочется найти у кого-то той самой защиты. Ведь Соичиро такой же, как и родственники, родители.              В глазах застывают стеклянные слезы, что режут глаза. Он поджимает губы и замечает на себе взгляд Наруми, что явно обеспокоен внезапным тревожным видом парня. Приходится быстро ретироваться к туалетам, чтобы скрыть свою внезапную ни к чему не приводящую грусть.              

Познакомься со вшивыми мразями,

      

Это мои друзья —

      

Сплошь упыри и блохастые твари.

      

Мы здесь, на дне — это наша судьба.

      

      Соширо прячется от песни в общественном туалете, умывая лицо холодной водой. Смотреть на себя пока что не страшно. Аккуратная стрижка, немного припухшие веки из-за недосыпа, такая же едва потемневшая кожа под глазами. Короткие ресницы, обычные узкие глаза.              Он тихо мычит на шутку в своей голове. Вроде бы хочется уже вернуться назад и пойти за Наруми на улицу, выкурить сигарету и на такси поехать к нему. С другой стороны. А надо ли это все Гену? Морока с отношениями, когда твоя карьера музыканта пошла в гору. Соширо считает, что не очень сильно. Хотя откуда ему знать правду, верно?              Парень тихо считает до десяти, потом делает глубокий вдох и собирается с мыслями. В голове только громкие слова парня. Ты, ублюдок, нравишься мне! Нравится? Скорее всего так и есть. Точно. Но отчего-то в это все равно верить тяжело. Хотя как же сильно хочется. И не только верить, знать это.              Он помнит, как к нему приставал парень с другого курса. Помнит, как хотел потрахаться хоть с кем-то, чтобы мысли о Наруми ушли. Чтобы вместо него был кто-то более доступный. Кто-то несложный. Кто-то скучный. Но не мог. Все равно смотрел на раздраженно лицо. Все равно хотел оказаться на другом конце комнаты. Хотел, чтобы на его бедрах лежали эти красивые руки со вздувшимися венками. Чувствовать, как пальцы сжимали бы мышцы.              Глубокий вдох. Он вновь идет туда — к танцполу, заполненному людьми, запахом перегара, дыма кальянов, табака, алкоголя и какофонии духов.              А в голове играют краски того душного зала в доме кого-то из студентов, что решил устроить тусовку. Образ Наруми. Косуха на черную капроновую ткань. Соширо помнил, как завис на едва приступающих кубиках и широкой груди. Помнил и каждую подвеску, каждую цепь. Каждое кольцо на пальцах. И сигарету между губ тоже помнил. Ту, которую он хотел забрать, чтобы заменить собой. Но тогда он вообще мало что мог.              Опять напившись до беспамятства, он едва был способен кого-то оттолкнуть от себя. Но как же он себя тогда уважал. Вцепившись в чужую куртку, поцеловал сразу глубоко, повиснув на чужой шее. И похер, что лицо было из-за удара. Ничего. Заживет.              И правда зажило. Но только сейчас он едва ли понимал, как сумел облажаться. Отрубился, как только они вернулись в дом за сумками. И Мина везла его домой, а Ген пытался дозвониться всю неделю. Вот только Хошина был слишком смущен. Оттого игнорировал всех. До тех пор пока Наруми сам не подошел и не потребовал явиться на его концерт через неделю.              Да, тяжело у них все шло.              Стоило Соширо выйти в зал клуба, как его встретила музыка уже другой группы, а возле двери караулил Наруми. Стоял, скрестив руки, нервно оглядываясь.              А дальше по новой, но уже на трезвую. Сквозь толпу пьяных людей за сцену. Там по коридору к крайней к служебному выходу двери. А уже внутри фраза в лоб:              — Я запру тебя в своей квартире утром, если попытается сбежать. Или прийду к тебе под дверь и буду караулить.              Хошина ухмыляется и делает шаг вперед, впиваясь в пухлые губы.              Дальше было чуть-чуть больно, жарко, душно и смущающе. Ноги дрожали, пока его имели сзади, нагнув перед столиком. Соширо смотрел на собственное отражение, а еще на Наруми позади, что не отрывался от него ни на секунду. Он едва был способен удерживать постанывания, которые то и дело срывались с искусанных губ.              Его целовали, лелеяли. А о растяжке, когда буквально пытали несчастную простату, и говорить нечего. Стоило пальцам со стертыми подушечками проникнуть в него, все тело напряглось. Но Ген так быстро нашел ту самую заветную точку, что абсолютно все забылось. Он слишком громко протянул чужое имя. В его ягодицу упирался член Наруми, в внутри его же пальцы пытали несчастный комочек нервов.              Ему нравилось это. А еще нравилось, как пальцы выкручивали соски. Это было больно и так необычно.              — Ген, — хрипел он, — очень сильно… Ген.              Его шею целовали, задирая обтягивающую футболку все сильнее и сильнее. Ну да, она не такая открытая как одежда его сегодняшнего партнера. Она хоть и облегает, но как минимум не оголяет.              Хотя именно это в Соширо другому и нравилось. Как в пай-мальчике проскальзывала эта нотка бунтарства. Как в его стиль вписывались такие вызывающие на первый взгляд вещи. Как приятно было глазам цепляться за эту прекрасную грудь, за красивый торс, за отвратительно изящные изгибы талии.              — Медленнее? — шепчет Наруми в чужое ухо, но в ответ получает только хриплый стон.              — Ген, — глаза впиваются в его отражение, а он и взгляд отвести не в силах, — сильно слишком. И больно…              Это отрезвляет, словно пощечина. Он останавливается и медленно вытаскивает член из парня. Презерватив чистый, не считая смазку. А Ген ее считал. Как-то ее мало, пришло в голову.              А пока он распаковывал очередной тестер смазки, капая на член и растирая по стволу, губы исследовали просторы чужой спины. Хошина разобрался с футболкой. А губы Гена грели чужое тело. Хорошо. Так приятно и хорошо. Он умирал от ощущения пульсации чужого нутра, от нежности, от желания укрыть этого парня, спрятать и занять все его мысли собой. Чтобы утром сорванный голос. Чтобы засосы по всей шее, что не спрячешь воротом водолазки. Чтобы ноги дрожали из-за перенапряжения. Чтобы собственная спина болела от царапин. Чтобы губы опухли от поцелуев. Чтобы завтракали в постели бутербродами, играя в новую игру. Чтобы весь день в постели, целуясь и обнимаясь. Чтобы наконец они смогли назвать себя «мы».              Наруми прижимается губами за ухом и со всей нежностью, что у него имеется целует во влажный от пота висок. К нему льнут и тяжело дышат. А когда он меняет темп с быстрого на более медленный и чертовски глубокий, у Хошины ноги начинают дрожать.              — Посмотри на себя, — шепчет Наруми и обнимает парня за грудь, медленно скользя ладонью к шее, что усыпана его следами, — такой красивый и мой. Я хочу, чтобы ты был моим.              Парню неловко, он старается не смотреть, но Ген настойчив. Рука не позволяет отвернуться, а член входит слишком глубоко. Парень чувствует непонятное натяжение, когда в него входят. Словно пытаются проникнуть еще глубже. Оставить свой отпечаток, свой след.              Рука тянется к ладони Наруми. Он держится за нее, пытаясь переплести пальцы. Ему не поддавались какое-то время. Да и сложно это было, с учетом, что едва ли он мог стоять на своих двоих без помощи стола. Но когда он падает на столик и поворачивает голову к Гену, все словно расплывается.              Над ним нависает парень, его футболка отброшена и осталась только сетчатая, ничего не скрывающая кофта. Она открывала вид и на проколотые соски. И на тату на ребрах в виде глаз. И на едва заметный пресс. И на порезы на руках, что уже зажили.              К нему наклоняются низко, целуя в так толчкам. Медленно, но глубоко и властно. А Соширо хочет больше ласк. Он шарит сзади и пытается перетянуть ладонь с талии к лицу. Ген толкает его ближе к столу и тихо командует:              — Подними ногу на стол и не отпускай, понял?              Соширо кивает и из последних сил поднимает ногу. Это только звучит легко, на деле мышцы начинают гореть от этого. Ген пристраивается еще ближе, меняя угол попадания. Он еще глубже, а натяжение внутри настолько сильное, что один толчок и он это все порвется.              Он чувствует, как его сгребают в объятия. Приходится хвататься за руку, что держала его поперек груди и гладила грудь.              — Тебе бы подошли проколотые соски, — внезапно хрипит Ген, облизывая губы. — Черт, я бы не мог оторваться от них тогда.              — Поэтому и не проколоты.              Его целуют в щеку, медленно перетекая к губам. Это томно и интимно. Да, не нежно и приторно, но все равно так похоже на них.              Спустя долгую минуту начинают двигаться. Темп не слишком быстрый, но глубокий и резкий. Ген специально медленно выходит, чтобы резко двинуть тазом и вогнать член в него. И уже после первого толчка Соширо почувствовал, что парень проник куда-то глубже. Куда он сам не смог бы пальцами.              Он еще в прошлый раз подумал, что у Гена длиннее. Но, черт возьми, это перебор. Теперь он понимает почему.              — Черт, какой ты хороший, Соу. Как же ты хорош внутри. Я тебя обожаю.              Внутри всполыхнула ревность. То есть были и другие? Он не первый?              Но все это ушло, когда Наруми навалился сверху, придерживая рукой ногу, чтобы та не соскользнула, а другой обнимал его. Лицо Гена было очень близко. И когда он начал двигаться еще быстрее, проникая вновь в то место, внутри все натянулось.              Соширо не понимал, что произошло. Словно он ушел из реальности. Рука сама вплелась в мягкие волосы Наруми. А вторая рука вцепилась в бедро Гена. Тот стонал в его губы, не смея целовать.              — Я близко. Я почти…              Хошина подался ближе и застонал в губы говорящего. Он тоже был на грани. Но их разница в том, что Соширо уже кончил. Только что. И его тело обмякло.              Наруми среагировал быстро и поймал, пока он не начал скатываться со столика.              Толчки внутри стали быстрыми. Ген едва ли сдерживался, толкаясь внутрь сильнее и сильнее. А у Хошины перед глазами все плыло и покрывалось белыми пятнами.              Он не помнил, как Наруми кончил, отключился раньше. Алкоголь, стресс и секс сделали свое дело.              Зато утром того дня помнил, как проснулся в чужой майке у стены, под горячим телом фронтмена. И помнил, как хорош был томный утренний секс. Да, ноги болели, но он заставлял себя подниматься и опускаться на чужой орган. А Наруми в это время расцеловывал его шею и грудь, оставляя слишком много следов.              

✭✭✭

             Соширо посмотрел на Наруми тихо вздохнул, парень все еще обнимал его, смотря так доверчиво, так любяще. И внутри все сжималось от одной мысли об этом.              — Извини за ту ссору. Я не хотел тебя обидеть, — прошептал он в щеку парня.              — Я и не злюсь. Все хорошо.              К его виску прижались мягкие губы, но едва ли это могло заставить Хошину отвести взгляд от порезов на руке, что нанесли его парню дети из детского дома. Такие же, что и он наносит его сердцу каждой ссорой.              Он обнял Наруми крепче и тихо вздохнул.              Им сложно вместе, но кроме друг друга людей ближе у них нет. И чего бы не стоило это Соширо, он сделает жизнь своего парня лучше. Он уверен. Он клянется.                     

эпилог.

      

             Девушка пробирается сквозь толпу. Она помнила взгляд, телодвижения, биты, басы и хриплый голос. Это точно он. Идя вперед, она шла к своему кумиру. Она обязана с ним станцевать. Зачем же она тогда весь вечер носила эти паленые Луи Витон?              Грудь трепетала, вздымаясь слишком часто. Вот-вот и тахикардия схватит. Рука прижимается к сердцу, что бьется колибри в темной клетке не ребер.              Еще в начале вечера фронтмен не сводил с нее голодного взгляда, пока был на сцене. Она не упустит шанс. Особенно учитывая, что это был сам Наруми Ген.              Она слышит восторженные крики. Толпа подхватывает ее и несет вперед. Ближе к центру. Ближе к нему и… брюнету, в которого он впивался жадно и голодно. Они двигались в такт, пока их руки блуждали под футболками друг у друга. Колено фронтмена терлось о промежность брюнета, что буквально вел их в танце. Плавные движения, изгибы, выпады.              Девушка замерла, чувствуя себя лишней. Этот парень, что был с Геном стоял как раз за ней. Она пару раз наступала на него, так что лицо несчастного запомнила. И он сейчас плыл на волнах эйфории с мужчиной, с которым должна была быть она.              Наруми отстраняется резко и что-то шепчет в алые от поцелуев губы, а парень рядом кивает и они ускользают в толпу. А она так и стоит, переваривая то, что увидела только что. Мужчина ее мечты только что целовался с другим. И этот явно было взаимно.              Черт возьми.