Связанные одной цепью.

Это были роковые дни для всей России. Одни говорили, что виной всему стала слепая ревность, другие же– большая любовь. Перебрасываться мнениями и спорить с оппонентом может каждый, когда не знает всей правды. Лишь бы сказать слово, быть причастным к этому горю, чтобы и твои жалкие высказывания потом припомнили потомки. Но всех, несомненно, объединяло одно– страх за великого поэта.

***

Узнав о готовящейся дуэли, граф тут же отправился к императору, параллельно приказывая своим людям начать поиски. Воздух давил невидимой плитой напряжения. Мерзкое ощущение неизбежности корнем засело в глубине души. Бенкендорф распахнул двери в большую залу, где нервным шагом расхаживал государь. Он явно не находил себе места. — Его экипаж видели на пути к Чёрной речке, Ваше Величество.– отчеканил граф, слегка склонив голову. Скулы Романова были напряжены, взгляд искрил тревогой. — Обыщите всё, найдите его.– Николай приблизился к нему, карие глаза заволокло волнение.– Остановите эту дуэль. Это даже был не столько приказ, сколько просьба. И не Главе III отделения, а Александру лично. Ему оставалось только машинально кивнуть, хотя внутренней уверенности в выполнении этого распоряжения у него почти не было. Казалось, будто время застыло. Секунды складывались в минуты, а минуты в часы и ничего не менялось. Новостей никаких не было. Стены кабинета, его собственной крепости, сдавливали, заставляли руки биться мелкой дрожью. Чёртов поэт с этой чёртовой дуэлью. Граф собственнолично писал письмо о благонадёжности, хоть и поучая при этом любителя свободы, но всем сердцем желая ему всего наилучшего в будущей семейной жизни. Пушкину дали какой никакой чин, своим талантом он достиг небывалых высот. Что же ему ещё потребовалось? Юность в крови заиграла? Шеф жандармов ударил кулаком по столу в раздражении. Если получится предотвратить это страшное происшествие или литератор останется жив, Бенкендорф с пристрастием устроит ему ещё одну проповедь о сущности благонадёжности, а потом, после разговора с царём, сошлёт его в Михайловское лет на двадцать, как в Сибирь. Закон суров, но он закон. Дуэли запрещены законом и карать нужно соответствующе. Через какое-то время один из подчинённых принёс письмо. Из содержания всё стало предельно ясно. Стрельба была. И он не смог её остановить. Впервые присутствовать в императорском кабинете было неловко. Как будто даже зимнее солнце, пробивающееся из окон, стало вдруг каким-то серым и отторгающим. Романов внимательно вчитывался в принесённое графом послание и брови его с каждой строчкой всё более хмурились. — Он ещё жив?– не отрываясь от текста, спросил государь. Бенкендорф сглотнул тяжёлый ком, сжимая рукоятку шпаги. — Да, Ваше Императорское Величество. Николай Фёдорович неотступно при нём. Самодержец отложил письмо, тут же принимаясь писать ответное. Перо выводило на бумаге слегка заострённые, каллиграфически точные, как по уставу, буквы, быстро складывая их в слова и предложения. Текст закончился размашистой подписью. Император несколько раз пробежался глазами по написанному, а потом положил это лицом к главе III отделения. — Прочтите, mon ami.– от обращения стало чуть спокойнее. По крайней мере, он не так сильно на него зол, как казалось. Бенкендорф подошёл к столу, взял письмо в руки. На бумаге значилась короткая записка: «Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе моё прощение и мой последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки.» — Весьма великодушно с вашей стороны, Ваше Величество.– он вернул письмо на место. Николай выдвинул один из множества ящичков дубового стола, доставая оттуда конверт. На огне свечи расплавился сургуч, печать оставила на нём государственный герб и царские регалии, сцепляя бумагу. Самодержец вздохнул, протягивая письмо жандарму. Бенкендорф вздрогнул, несколько секунд пребывая в неком замешательстве. В янтарных очах сковался лёд отрешения, промелькнули отголоски давней декабрьской тоски. Забытый зимний взгляд блеснул в глазах напротив. Он принял письмо, не разрывая зрительный контакт и искренне надеясь, что ему просто чудиться. — Сделайте так, чтобы это дошло до адресата, Александр Христофорович. — Слушаюсь, Ваше Императорское Величество.– откланялся граф, по одному только выражению лица понимая, что Романов хочет остаться в одиночестве. Генерал некоторое время стоял за дверьми с конвертом в руках, борясь с желанием вернуться обратно. Но это было бы неправильно. Ещё одно неисполнение приказа. Ещё один промах. Шедшие дни были тяжёлой мукой. Крохотным огоньком теплилась в душе некая надежда. Может быть, Пушкин сумеет одолеть так близко подкравшуюся смерть? Надежда, конечно, витала в воздухе, но никто не был уверен в этом. От участи не убежишь. В особенности, если ты сам к ней добровольно пришёл. Николай всё это время был мрачен. Как будто дуэль медленно отнимала нечто ему близкое. И ничего удивительного в этом не было. Вольнодумный характер произведений литератора являлся камнем преткновения между царём и поэтом. Но несмотря на разлад в их отношениях и отсутствие должного уважения друг к другу, император дорожил этой неординарной дружбой. Возможно, он находил в произведениях Пушкина свои не скованные обязанностями чувства и мысли. Находил в них самого себя. Бенкендорф не знал, о чём правитель думает, но, находясь при случае рядом с ним, пытался поддержать касанием руки или простым, обращённым на него взглядом, который Николай обязательно заметит. Подавленное состояние Романова видели все и он даже не пытался это скрыть. От расспросов приближенных царь отмахивался, а особо пытливых отчитывал, в возмущении загружая сверх меры работой. Гнев на милость сменялся только при виде графа, пытаясь преобразоваться в что-то наподобие приподнятого настроения. Но за мимолётными поцелуями или долгими объятиями где-нибудь в уголке дворца, в пучине бури последних событий и не прекращающих государственных дел, всегда следовала беспросветная грусть, которую Николай был не в силах скрыть от своей пассии. На торжественных приёмах или различных государственных собраниях карие глазницы по обыкновению перехватывали его взгляд и жандарму становилось не по себе. Печаль в них сквозящую Бенкендорф принимал на собственный счёт. Он не выполнил приказ. Не справился с поставленной задачей. Разочаровал. Рациональная часть графа понимала, что время сейчас напряжённое, неугомонный придворный поэт на грани жизни и смерти и Николай, как подлинный правитель, волнуется за него. Но сердце обливалось кровью от осознания того, что всего этого можно было избежать, если бы он выполнил свой долг. Пытаясь как-то исправить свой промах, а если быть точным– пытаясь убежать от себя и императора, шеф жандармов начал приобщать документы уже к начавшемуся расследованию об обстоятельствах дуэли. Посещения Зимнего дворца сократились до минимума. Ему представили личные переписки, в которых значились условия драки. Жуковский при встрече с крайне потерянным выражением лица отдал письмо Ордена Рогоносцев. Бреверн по несколько раз в день писал о новых деталях в этом деле, а из дома приходили отчёты о состоянии поэта. Пушкин благословил жену и детей, Пушкин передавал низкий поклон государю. Пушкин. Пушкин. Пушкин. Неужели Россия лишится его? Ком в груди сдавливал всё сильнее. Какую же чудовищную ошибку он посмел допустить. Днём двадцать девятого января на столе оказалось ещё одно письмо в череде остальных бумаг. Писали с набережной Мойки. Внутренне волнение многократно усилилось. Граф распечатал конверт, боясь увидеть скрывающееся в нём сообщение. Чернила безразлично передали: «Александр Сергеевич Пушкин скоропостижно скончался у себя на квартире в 14:45. 29. 01. 1837.» Бенкендорф отложил столь короткую записку. Ничего более не требовалось. Солнце близилось к закату, освещая комнаты последними лучами. Такое яркое и такое далёкое. Не отрывая взгляда, он смотрел на тень оконной рамы, лежащую на полу. Там же несколько лет назад стоял Пушкин, споря с ним и отстаивая свою точку зрения, устраивая переполох в его кабинете своей тягой к свободе. Общественные условности задушили пылкую душу, не оставили ей иного выхода. У поэта был горячий характер, он был склонен к эмоциям. А ещё у него было острое чувство собственной справедливости. Живя в далеко не справедливом мире, Александр Сергеевич боролся с этим как мог, всегда натыкаясь на различные препятствия, в числе которых был и сам Бенкендорф, но всегда справляясь с ними и бросая очередной вызов судьбе. Последний вызов оказался для него не по силам. И граф, считавшийся в народе его главным надзирателем, не смог этого предотвратить. Какое ему после всего III отделение и российская жандармерия в управление, когда он с такой вещью не в состоянии справиться. Император с большой долей вероятности уже обо всём знал, но Бенкендорф всё равно написал ему очередной подробнейший отчёт о ходе следствия, заканчивая новостью о кончине поэта. Когда пришёл ответ, был уже глубокий вечер. Характерным красивым почерком Романов сделал несколько рекомендаций относительно дальнейших действий комиссии и оповестил о своём запрете хоронить Пушкина в Петербурге. Ничего более. По столь сухим строкам нельзя было даже предположить, как он себя сейчас чувствует, что удручало. Жандарм поднёс письмо к губам, представляя будто прикасается ими к императору. С ним он стал слишком падок на сантименты, но любая сказка когда-нибудь заканчивается. В голове невольно вырисовывались образы давно минувшего декабря. После восстания юный монарх был точно таким же. Граф маленькими шагами старался выстраивать между ними доверительные отношения, делая это не из собственной выгоды. С первых дней воцарения между ними образовалась тонкая нить, с каждым разом связывающая их всё больше и больше. Романов нуждался в поддержке, а Бенкендорф её радушно предоставлял. Взаимная симпатия в итоге привела к тому, к чему и должна была. Сейчас же генералу казалось, что нить эта медленно истлевает, в чём он сам непосредственно повинен. Весь город содрогался ввиду смерти Пушкина. Наживиться на чужом горе всегда легко и с целью пресечения беспорядков был усилен полицейский контроль. Комиссия продолжала свою деятельность, граф всё также отправлял отчёты, получая на них строго официальные ответы с небольшой припиской в самом конце, в которой император интересовался, когда Бенкендорф соизволит посетить дворец. Глава III отделения не искал аудиенции, оправдывая свои действия работой и зная, что при загруженности Николай не будет настаивать на встрече. Хоть ему не раз передавали, что государь ждёт его в любое время, граф свои походы откладывал. Здесь бы с самим собой разобраться сначала, прежде чем идти на ковёр к императору. Он ему даже в глаза смотреть страшиться, какие ещё личные свидания. Граф не боялся попасть в немилость, быть лишённым должности или ещё что-нибудь этом роде. Ему противна сама мысль о том, что карие радужки будут источать разочарование. Любая кара за промах, хоть распятие, но не это. Мерзкое чувство вины поглощало всё больше. Вечером того же дня, когда хоронили Пушкина, в Государственном совете было заседание. Император на нём, к удивлению, отсутствовал. Ничего толкового сказано не было: помянули ушедшего поэта, обсуждали будущее строительство железных дорог и прочие вопросы общественной жизни. Бенкендорф слушал вполуха, желая поскорее оказаться в Канцелярии. У него ещё осталось много работы, в число которой входил отчёт Николаю. Адъютант какого-то генерала передал ему записку. С виду простой клочок бумаги, но лист был прочнее любого другого, по правой его стороне отпечатаны золотые линии. Автор указан не был, но этот витиеватый почерк невозможно не узнать. «Приезжайте в Зимний дворец, как только прочтёте моё маленькое послание. Мне нужно увидеть вас, Александр.»                    Государю, судя по всему, надоели отмашки графа, но послание не было требованием. Всё та же просьба лично ему. Жандарм прикрыл глаза, комкая бумагу и принимая решение. Работа работой, но беготня закончилась. Хозяин окликнул заплутавшего пса и он не может не прийти на его голос. Февральский ветер разгонял залежавшийся на тротуарах снег. Редкие люди на улицах закутывались в свои одежды, оставляя суровой зиме на растерзание только глаза. Метель грозилась выбить хлипкие стёкла лачужек бедных слоёв населения, пока на это с высоты особняков и роскошных квартир смотрели дворяне или интеллигенция, радуясь, что не они занимают столь низкое положение. Карета неслась по дорогам, приближаясь ко дворцу. Буря закрыла мглою небо. Погрузившиеся в ночь длинные залы сдерживали натиск воющего на улице ветра. Почему-то, чем ближе было к императорским комнатам, тем меньше горело свечей в коридорах. Хоть в записке и не упоминалось, где именно ожидают графа, мысль о кабинете отпала сама собой. Час поздний, Николай бы предпочёл поговорить в более располагающей к откровению обстановке– в своих покоях. Титулованность так и ходила вслед за графом. Просьбы государя обращаться к нему по имени частенько забывались, Бенкендорф интуитивно величал его в соответствии со статусом. Такое неравноправие в их отношениях почему-то невероятно нравилось жандарму. От решений самодержца зависела его жизнь в конце концов. Но в царской комнате, наедине друг с другом, формальные чины и должности переставали иметь какое-либо значение. В коридоре горел только один канделябр, языки пламени его мелко колыхались из стороны в сторону. Бенкендорф на несколько секунд озарил помещение тонкой полоской света, после чего дверь закрылась и всё погрузилось во мрак. Шторы были плотно задёрнуты, никакая из свечей не была зажжена. Глаза быстро свыклись с кромешной темнотой. Взглядом граф нашёл фигуру Николая, напряжённо сидящего на краю кровати. Голова опущена, руки сжаты в замок. На появление в комнате ещё одного человека, император никак не отреагировал, или попытался сделать такой вид. Глава III отделения подошёл к нему, не решаясь как-либо коснуться. — Вы вызывали меня, Nicolas.– начал он, нарушая тишину. — Pourquoi n'êtes-vous pas venu au palais? Я почти не видел вас все эти дни. — У меня было много работы, вы же знаете. В том числе связанной с Александром Сергеевичем.– граф пытался аккуратно подбирать слова, но тягучее молчание всё равно повисло. Романов ещё сильнее сжал пальцы, почти до хруста. — Сегодня были похороны? — Да. Огромная толпа собралась на набережной, провожая Пушкина в последний путь. Волнений замечено не было. — Хорошо,– государь наконец-то оторвал взгляд от пола, обращая своё внимание на жандарма. Какую же скорбь таили в себе эти янтарные очи, в темноте комнаты казавшиеся почти чёрными.– Merci pour votre service, Alexander. – искренность слов ударила в самую душу не хуже ножа. Чем он заслужил благодарность? — Я польщен. — Это вовсе не лесть, mon cher.– самодержец неожиданно для графа обвил руками его талию, притягивая к себе. Макушка слегка кудрявых волос уткнулась в жёсткую ткань мундира. Бенкендорф вздохнул, разместив на золотых эполетах свои ладони. Сердце предательски трепетало и Романов прекрасно это слышал. Они простояли в тишине некоторое время. Граф гладил каштановые лохмы, находясь где-то в своих мыслях, пока руки царя не стали стискивать его сильнее. — Это моя вина.– тихо проговорил Николай, не ослабевая хватку.– Я же знал про их конфликт и эту дьявольскую интригу. Надо было выслать Дантеса из Петербурга, когда это было возможным. А Александр Сергеевич? Просил же не предпринимать самостоятельно никаких шагов. Чёрт!..– надломленный голос императора раздался по комнате, рассекая воздух. Бенкендорф коснулся ладонями его щёк, заставляя поднять голову. Окружающая тьма не стала преградой для того, чтобы увидеть слегка красноватый оттенок государевых глаз. Плечи его чуть дрожали. — Декабристы тоже моя вина. — Николай…– графа это откровение по-настоящему удивило. Он предполагал, что такие мысли могут посещать монарха, но не думал, что тот когда-нибудь решиться их озвучить.– Не терзайте себя. Бунтовщики не оставили вам иного пути. Былые времена, давние воспоминания накрыли огромной волной. Неопределённость, тревога, опасение, причём не за себя, а за своего внезапно ставшего ближнего. Требовалась кропотливая работа для выявления всех участников восстания. А скольким ещё людям они успели искусить души? Как много в России этих организаций? Во чтобы то ни стало нужно было уберечь монарха. И как прикажете оберегать дальше, если Пушкина он не смог спасти. В комнате вновь повисло молчание, а Романов обратно уткнулся ему в грудь. Под глухой звук ударов сердца император начал понемногу приходить в себя. — Если бы не моя медлительность, Пушкин, возможно, был бы сейчас жив. Я не выполнил ваш приказ и это стоило нам утраты такого человека.– выпалил граф. — Alexander, votre faute n'est pas là. — Не пытайтесь меня утешить, mon ange. Если вы корите себя за это, то я причастен не в меньше степени. Ваше негодование должно быть обращено на меня, потому что именно я не спас дорогого вам Александра Сергеевича… — Саша,– мягко начал Николай, пресекая дальнейший поток слов и сильнее сжимая его в объятиях.— дороже вас у меня никого нет на белом свете, запомните это. Раз нас обоих посещают такие мысли, то предлагаю вместо пикировок разделить одну вину на двоих. Вы же обещали помочь мне нести мою ношу, не так ли? Бенкендорф ничего не ответил, только провёл рукой по копне медных волос, слегка зарываясь в них пальцами и массируя кожу головы. Напряжение последних дней сходило на нет. Уже ничего не попишешь, время вспять не повернуть. Но печально известный январь так и норовил напомнить о себе в отчётливых обликах, заставляя вину длинными и острыми когтями вцепляться в кожу, изматывая мозг своим присутствием. Каждый день кто-нибудь умирает по всей империи, по чьей-либо вине или своей собственной. Миллионный людских жизней так и останутся забыты на века, даже записи на бумагах у какого-нибудь деревенского старосты со временем исчезнут. Жизнь и смерть одного человека пройдут тихо и безызвестно, а жизнь и смерть другого– впишут его на страницы истории. Как бы люди не старались скрыть от других или самих себя ту боль, которую приносит им утрата близкого, она всё равно будет сопровождать их весь оставшийся путь, заставляя каяться в своих ошибках. И никак не узнать, насколько близко подкралась смерть, за каким поворотом она ожидает, оттого становиться ещё страшнее. Сегодня человек есть, а завтра уже нет. Сегодня ты даришь ему свою улыбку, прикасаешься к коже, вдыхаешь родной запах и несёшь одну тайну на двоих, а завтра может случится так, что ты упадёшь на колени перед гробом, разрываясь от пульсирующей в сердце боли и поглощающей изнутри пустоты. — Саша,– с дрожью в голосе произнёс император,– прошу, не смей оставлять меня. Я не смогу это пережить. Пожалуйста…– Бенкендорф с осторожностью проводил руками по государевым волосам, усиленно думая над его мольбами. Ничто в этом мире не вечно. Он покинет императора намного раньше, нежели случится наоборот. Разлука всё равно когда-нибудь настанет, рано или поздно. Быть может, Бог смилуется и позволит им воссоединиться на небесах? Ни положительного, ни отрицательного ответа в голову не приходило. Нельзя сказать, что будет в будущем наперёд. И в этой связи остаётся только сейчас дарить друг другу всё то чувство, которое хранится в душе, затапливая её полностью. Во тьме неизвестности и страха от грядущего нужно найти руку дорогого сердцу человека и дать понять, что вы рядом. Здесь и сейчас. Граф приподнял лицо Николая за подбородок, заглядывая в карие радужки. Император же, не отрываясь, смотрел в эти тёмные глаза-колодцы, желая раствориться в них раз и навсегда. Каждый понимал, как уязвима в этот момент душа другого. — Я тебя никогда не покину, Коля. Никогда.– и оба знали, какая это наглая ложь. Такая сладкая и обнадёживающая фальшь. Но её истинная горечь осела на губах, соединившихся в неспешном поцелуе. Торопиться незачем. Необходимо показать с помощью прикосновений, что затмевающие голову страхи в данный момент ничтожны. Граф отстранился первым, слегка надавливая государю на грудную клетку и заставляя лечь на подушки. Оседлав его бёдра, жандарм принялся расстёгивать царский мундир под пристальным, но уже затуманенным взглядом янтарных очей. Ткань оказалась бессовестно скинута на пол. Не торопясь, выпутывались пуговицы из петель, сбрасывалась с плеч рубашка, оголяя остававшуюся в любое время года невероятно белую, почти молочного цвета кожу. Бенкендорф припал к ней губами, оставляя робкие поцелуи на ключицах, пока руки правителя проделывали с его одеждой тоже самое. Между ними не должно быть никаких преград, мешающих насладиться друг другом. Романов поддался навстречу, вплетая ладони в посеребренные волосы и впиваясь в тонкие уста графа. Проворный язык раздвинул губы, делая поцелуй ещё более опьяняющим. Наградой послужили тихие стоны генерала. Самодержец потянул его на себя и они поменялись местами. Жандарм оказался прижат разгорячённым телом к постели, колено Николая раздвинуло ему ноги, создавая волнующее давление на пах. Романов целовал каждый открытый участок кожи, оставляя в наиболее чувствительных местах укусы, в ответ получая сладостные судорожные вздохи. Движения императора были скомканные, он боялся упустить каждый звук, взгляд, прикосновение. Боялся не успеть отдать всю свою любовь. Бенкендорф накрыл его ладони своими, останавливая попытки справиться с брюками и целуя в краешек губ. — Не спеши, Nicolas.− государь слабо улыбнулся, позволяя графу избавить их от последних элементов одежды. По комнате расползся запах розового масла. Жандарм стиснул царские плечи, одним слитным толчком принимая его полностью. Государь сразу начал двигаться, не давая времени свыкнуться. Из груди вырывались не сдерживаемые стоны, воздух горячей волной обволакивал кожу. За окнами продолжала выть пурга. Бенкендорф приподнялся на локтях, находя чужие губы и жадно запечатывая их поцелуем. Николай отвечал ему с не меньшим пылом и желанием. Перехватывая дыхание, переплетая языки. В этом своеобразном танце не было главенствующих, каждый вёл за собой, оставаясь на ровне с партнёром. Кислорода перестало хватать и они вынуждены были прерваться. Генерал рухнул на простыни, в блаженстве прикрывая глаза. На лицо ему упало что-то холодное, быстро скатившееся по коже на подушки. Романов внезапно остановился. Граф сквозь пелену возбуждения сфокусировал на нём свой взгляд, с тревогой замечая на розоватых скулах мокрую дорожку от слезы. Карие радужки были расширены, губы поджаты. Складка меж бровей говорила о том, что император о чем-то думает и мысли эти были далеко не радостные. И этот страх в глазах... Бенкендорф накрыл его щёку ладонью, слегка поглаживая, стараясь успокоить. — Коля, я здесь, перед тобой. Я живой. Самодержец порывисто выдохнул и склонился к плечу графа, возобновляя движения. Рваные, резкие и быстрые. Выбивая из лёгких последний воздух, заставляя закатывать глаза от напористости. Жандарм чуть ли не задыхался, не сдерживая громких всхлипов, отражающихся от стен комнаты. Если какой-нибудь полоумный решит сейчас потревожить царя, его обязательно услышат. Однако, всё это меркло на фоне терзающих шею губ, впивающихся до синяков в бедра пальцев.    — Je t'aime, Саша.− Николай шептал ему одну и ту же фразу, смешивая французскую и русскую речь и доводя этим ещё больше до исступления. Бенкендорфу оставалось только вторить хриплыми стонами. Сорвать голос таким образом было гораздо приятнее, чем в результате болезни. Никаких дополнительных ласк вдохновенной плоти не требовалось. Император к нему ни разу не прикоснулся. Генерал успел найти губы Романова, прежде чем излиться себе на живот, простонав в поцелуй. Государь последовал следом за ним, содрогаясь всем телом. Шевелиться абсолютно не хотелось, невзирая на неудобства. Граф лежал, подмятый государем, и вслушивался в стихающую на улице вьюгу. Природное ненастье отступало, оставляя после себя тишину и сугробы снега. Мысли вернулись к недавней аллегории их связи с тонкой нитью. Она ни в коем случае не тлела. Она горела ярким пламенем. Огонь плавил её, создавая из мелких волокон самую настоящую цепь. Прочную и нерушимую цепь, сковавшую их обоих по рукам и ногам. Эти путы не являлись заточением. Такой свободы, возможно, нигде в мире больше не существует. Спустя некоторое время Николай все же отстранился, чтобы тут же устроиться у Бенкендорфа под боком, привлекая его к себе в объятия. Рука привычно зарылась в каштановые лохмы. — Сашенька, mon amour, обещай мне, что будешь рядом.− уже сонным голосом проговорил император. — Спите, mon souverain. А я буду рядом. Комнату, даже сквозь шторы, заполнял свет первых солнечных лучей. Глава III отделения почти не смыкал глаз этой ночью, любуясь дремлющим самодержцем. Кольцо рук вокруг его талии Романов за все эти часы так и не разомкнул. Умиротворённое лицо с мелкой россыпью веснушек видело уже десятый сон и генерал про себя невольно радовался, представляя будто он охраняет не только государственный строй и жизнь Его Величества, но даже царские грёзы. Охраняет и будет охранять. Всегда. Конец.