Правила поведения на семейных встречах

Правило поведения на семейных встречах №1:

Не палитесь! Совсем. В чём угодно. Вообще.

Храните свои секреты втрое усерднее, чем обычно,

а то иначе они окажутся сразу перед всей

вашей семьёй — а вы же этого не хотите, верно?

Верно, иначе не скрывали бы ничего.

Правило поведения на семейных встречах №2:

Никогда — НИКОГДА! — не заглядывайте под столы!

(В первую очередь: ради вашего же рассудка)

(Во вторую очередь: потому что это может помешать

другим следовать первому правилу, а кому это надо, да?)

…

Что ж. Азик давно уже демон. Типа, правда давно. Он не праздновал, но благодаря неуёмным человечишкам, которые любили считать всё, что движется, а в особенности конкретно время, знал, что за три тысячи лет ему точно перевалило. Дало ли ему это много мудрости? Ха, да едва ли. В общем, к обширному списку всего, что он упустил за свою всё длящуюся и длящуюся жизнь, определённо можно было отнести и ещё один пункт, который он уж точно не надеялся восполнить примерно никогда. Не думал об этом даже. И этот пункт — семья. Сама концепция семьи для павшего ангела долгое время оставалась весьма расплывчатой, понятной исключительно из наблюдений за людишками и их странным инстинктом выживания, что заставлял сбиваться в группы и как-то эти группы называть. Село, община, племя, секта, коммуна, семья — какая разница? Возможно, теперь Азик понимал, какая. Потому что теперь — пусть и немного с применением давления со стороны — но семья была и у него самого.

…

На первый взгляд кажется, что попытаться усадить за один стол трёх ангелов и далее по штуке: демона, ведьму, священника и антихриста-неудачника — это не лучшая идея. Да ладно «не лучшая» — невыполнимая попросту. Но видимо, для матери, которая в одиночку вырастила двух детей без мужа и ещё ко всему прочему долго содержала престарелую мать, на этом свете нет совершенно ничего невозможного. Получается, Мария Баженова — такая Супервумен в шерстяном кардигане и мягких тапочках, рашн-эдишн, всё реалистично. Потому что она определённо совершила такой подвиг один раз — а потом решила назвать «семейной традицией» и регулярно повторять согласно русскому праздничному календарю по особо большим датам. Вот так и вышло, что периодически сбивались под одной баженовской крышей на абсолютно дружеское застолье все те, кто особо преданно помогал останавливать последний Апокалипсис и после этого не успел убежать от приглашения Марии. А толпа была значительная — в сумме 9 людей и сущностей. Азику со временем это сборище даже начинает нравиться. Дело даже не в том, как Мария каждый раз старается рассортировать их по градации света-тьмы, хотя это и мило. Благодаря этому Азик каждый раз оказывается за столом рядом с Нелли, которая, как ни крути, старая коллега и изначально самое знакомое лицо тут. Он бы сказал «дружелюбно настроенное лицо», если бы только нечисть могла всерьёз друг к другу привязываться. Кошачья ведьма, очевидно, падшего ангела смерти никогда не любила — настолько не любила, что даже сейчас предпочитает ему то оживлённые споры с ветхозаветным Григорием напротив, то даже отчего-то почти наставнические советы Варе, которая сидит рядышком и уши греет, едва ли не вибрируя от восторга общения с настоящей тёмной ведьмой из приближённых Сатаны. Кажется, когда Нелли начинает особенно увлечённый спор с Григорием насчёт истории Святой инквизиции, Варя чуть ли не с фанатичным блеском глаз принимается переписывать куда-то себе самые интересные (самые кровавые, ну разумеется самые кровавые) детали на память, словно интервью берёт. То, что Григорий в этом споре не отстаёт, — вообще немудрено, ветхокрылый никогда не умел избегать словесных баталий с представителями тёмной стороны. Вместе с Нелли, которая — Азик удивлён — на этот раз даже не показывает свои когти и горящие злобой кошачьи глаза, они составляют просто убойный дуэт жестокости. Этих троих увлечённых никто больше старается не трогать (самоубийц на такое нет), даже умудрённая долгой земной жизнью, а теперь ещё и посмертным ангельским существованием Вера Баженова того же Григория прервать не пытается, вместо этого предпочитая либо следить за миром и покоем за столом, либо развлекать высокодуховной беседой расположившегося дальше Петю. И всё бы ничего — священник старается отвечать в такт, выглядит при этом учтиво и вежливо — вот только даже так глаза у него то и дело косят в сторону человека напротив. А Демьян отвечает полной взаимностью с их «тёмной» стороны стола — охотно втягивает друга из церкви в открытые и самые дружеские разговоры. Или не совсем дружеские: Азик почти на 100% процентов уверен, что слышит один раз от неудавшегося антихриста, моргающего самыми невинными из возможных глаз, вопрос про сложный термин «адельфопоэзис», — как и резкий кашель слегка покрасневшего Петра после этого, что просто невозможно смешно. Мария, которая хлопает гостя после этого по спине и параллельно, кажется, пытается сжечь собственного непутёвого сына взглядом, на данный момент явно уже жалеет о текущем плане рассадки и мысленно его же редактирует для следующего раза. Азик в эту секунду надеется только на то, что она не дойдёт своим расчётливым, пронзительным взглядом до противоположного конца стола — потому что он тут как бы немного занят. Точнее, его постоянно отвлекают. Азик буквально ни слова не слышал из оживлённой беседы Нелли и Григория по соседству, которая наверняка было очень интересной, но у него не было и шанса — потому что Даниэль, сидящий, разумеется, напротив, прямо подле своего небесного наставника, в этот момент занимается совсем не небесными делами. А ведь в меню на сегодня даже не было колы, между прочим. Никаких алкогольных оправданий, только здравый ум и трезвая память. Наверное, всё это проживание среди людей между делом как-то немного подстёрло Даниэлю его святость — а как ещё иначе объяснить то, что прямо сейчас этот самый белокрылый ангелок под столом, незаметно для всех остальных закидывает ногу Азику на колени так, будто иначе и быть не может. А потом ещё и движется всё ближе и ближе к запретной зоне, которой даже самым откровенным любовникам нельзя касаться на людях, потому что это непристойно. Азик знает, он в непристойности разбирается, это буквально часть его работы. Когда носок Даниэля доползает до середины его бедра, это ещё не так страшно. Азик рассеянно старается отвлечься: например, думает, когда Даниэль успел незаметно снять обувь. В принципе, было бы неудивительно, если в этом замешано одно крошечное ангельское чудо. А вот когда кончиками пальцев Даниэль дотягивается уже до молнии на ширинке его джинсов, Азик больше не выдерживает. Он молится чёртовому Сатане, чтобы никто из окружающих не смотрел в этот момент на него, потому было бы очень сложно оправдать то резкое, судорожное движение, которым он дёрнул левую руку под стол с целью перехватить нарушителя. В следующую же секунду его пальцы уже так крепко сжимаются на лодыжке и выпирающей там косточке ангела, что любой другой уже морщился бы от боли. Даниэль только смотрит на него со своего места напротив и обманчиво невинно склоняет голову в риторическом вопросе. Чтобы в следующий момент уже спокойной перевести взгляд куда-то в сторону, на собратьев-ангелов, которые заняты каким-то своим разговором. Паскуда, пополам гневно и восхищённо думает в его сторону Азик и не сомневается, что его мысленный посыл дошёл до адресата, потому что после этого Даниэль улыбается чуть шире, но затихает в притворной покорности, даже не пытаясь пошевелиться или оказать сопротивление. Будто это вовсе и не его нога устроилась сейчас на коленях демона. Это подозрительно — Азик не дурак. Однако Азик не дурак по многим пунктам, и минутку затишья он использует на то, чтобы перевести дыхание и собрать до тех пор постепенно плавившийся мозг обратно в единое целое. Мыслей, на которые можно отвлечься, как и всегда, превеликое множество, все жужжат внутри черепа и гоняются за очередь быть услышанными. Например то, что на самом деле о них «типа» никто не знает. «Типа» — потому что Азик не может быть уверен на все сто насчёт каждого. Например, он почти уверен, что Варя знает, потому что она — на диво наблюдательная сучка, если правда этого захочет. А увидеть роман между лучшим другом и милым ангелочком, с которым они теперь проводили зачастую достаточно много времени, она видимо очень хотела. Нелли тоже уж наверняка знает. Странно было бы, если бы настоящая искусница соблазнения не заметила, как Азик какое-то время назад весьма неизящно пытался подкатывать к самому наивному цветочку в рядах небесных воинств. А тот отвечал ему осторожным согласием. Поэтому очевидно, что Нелли скорее всего знает. И, разумеется, ничего на этот счёт не говорит — слишком плевать на жизнь падшего, наверное. Что касается Демьяна, то тот точно не в курсе — уж слишком в последнее время поглощён переглядками со своим до отвращения праведным церковным мальчиком, который наверняка и помог пережить смерть любимой девушки. На самом деле, это не дело Азика, он и не лезет к ним, пока они не лезут к нему. Мария точно достаточно занята своими проблемами, чтобы замечать ещё хоть что-то вокруг. Наверное. Кто знает — иногда кажется, что у матерей глаза даже на спине есть, а уж уши — так и вообще по всему дому. Жутко. Ещё более жутко думать, знают ли Григорий или Вера. Вот тут даже непонятно, кто из них хуже. Азик знает их недостаточно хорошо, чтобы утверждать хоть что-то, и если с попустительством своих собратьев по «тьме» он не сомневался, то к небесным ребятам у него накопилось достаточно личных вопросов ещё со времён Падения. Что уж говорить про нынешнюю ситуацию. Но в целом Азик — демон, не знающий стоп-кранов, мер и ограничений, — согласен не искать ответы на свои вопросы. Пока их никто не трогает, никто не мешает жить так, как они хотят в то свободное время, когда они не нужны ни Раю, ни Аду. Спасибо, Азику тут и без них все мозги выебут — в любом из смыслов. Конечно — конечно — именно этот момент Даниэль выбирает, чтобы продолжить свою атаку на здравомыслие Азика. Садист. Святой садист. Пока он, казалось бы, говорит Григорию что-то, над чем старший ангел посмеивается, Даня на самом деле занят тем, что закидывает на колени демона свою вторую ногу. И пока сам Азик думает, насколько это должно быть чертовски неудобно, сам Даниэль выглядит абсолютно нормально и даже улыбается — как обычно наивно и приятно, будто сияя изнутри. Азик не устаёт поражаться контрасту, потому что это благодушное солнышко — определённо не тот, кто тайком почти что на глазах у всех доводит своего парня до белого каления. Приятного белого каления, но всё же. Азик всё равно недоволен в любом случае. Нет ничего святого и даже условно приемлемого в том, как Даниэль обманчиво случайными движениями продолжает играть с восприятием Азика. Демон точно про себя знает, что у него самого нет никаких особых пунктиков или кинков относительно ног, но точно так же Азик про себя знает и то, что любое действие Даниэля убийственно сексуально. Возможно, только в его глазах, но — неважно. Азик немного ненавидит себя за то, как от одного только осознания происходящего кровь в его собственном теле постепенно отливает от мозга и приливает кое-куда намного ниже. Ненавязчивое продолжающееся трение Даниэля — даже не о член Азика, боже, так ведь совсем позорно, — не делает ситуацию лучше, а только наоборот. Болезненно осознавая собственный наливающийся под этим столом стояк, Азик только опускает голову ниже и нервно, слишком сильно сжимает мучающую его ногу ангела. Вверх и вниз, по щиколотке и лодыжке, забираясь под невнятно-бежевые брюки, тревожно массируя пальцами нежную кожу так, будто это может ослабить давление Дани на его психику и член. Безуспешно, конечно. Если этому ангелочку что-то взбрело в его светлую голову — потом силой не оттащишь. Даниэль просто не останавливается, а Азик не может предпринять никаких более заметных действий — кто-то из других собравшихся может обратить внимание на то, что демон чуть ли не с монстром сражается под столом, размахивая руками и отталкивая от себя чрезмерно прилипчивую тварь. Отчасти потенциальные наблюдатели даже будут правы — разве что тварь там по итогу окажется божия. От нового трения жёсткой джинсы по гиперчувствительному члену Азик едва успевает проглотить шипение и зажмурить глаза, вознося мысленную молитву — он даже не знает, кому её адресовать. Вместо этого демон просто хочет, чтобы этот проклятый ужин уже поскорее завершился, желательно прямо сейчас, пока он не лишился последних норм приличия. Голова начинает немного кружиться от тлеющего внутри пламени возбуждения — будто кто-то включил конфорку на слабый огонь да так и ушёл, бросив газ выжигать весь кислород в закрытой комнате. Азик определённо где-то на последнем издыхании. Кажется, что даже стены вокруг плывут. И, возможно, они в самом деле плывут — по сути это только благодаря магии Нелли и Азика, играм с четвёртым измерением, скромная квартирка Баженовых и может вмещать в себя девять человек — и не-человек — одновременно. Что уж поделать с тем, что за века это именно адские чудеса стали прекрасно справляться с расширением замкнутых пространств. Точнее, по идее они прекрасно справляются. При достаточной доле сосредоточенности оккультного заклинателя. А не когда его усиленно отвлекают от поддержания магии весьма, весьма действенным способом. Когда на Азика вопросительно оборачивается Нелли, чувствующая все тонкие изменения в магии демона, тот уже всё поправил и спокойно отзывается: — Всё окей, просто задумался, прости. Буду внимательнее, это больше не повторится. Нелли хочет спросить что-то ещё. Наверняка про его севший голос и будто бы расползающийся в воздухе комнаты дух похоти — но ровно в этот момент её отвлекает каким-то вопросом Варя, и вот ведьме уже не до него. А Азик думает, что задолжал лучшей подруге какой-нибудь подарок за это спасение. Пока же он всего лишь бросает короткий угрожающий взгляд через весь стол на Даниэля. «Всего лишь». Когда мог бы устроить скандал здесь и сейчас или немного так сорвать встречу, сделав что-то феноменально глупое и демонстративное — поцеловав своего ангела на глазах у всех, например, или просто с одичалыми глазами и без объяснений утащив его в вихрь телепортации прямиком до своей квартиры — и всё это светя своим каменным стояком в недостаточно скрывающих это джинсах, да, спасибо большое. Азик не делает ничего из этого. Хотя и, стоит признать, из последних сил. Скучающе обводящий взглядом стол Даниэль напротив, который в тот же момент трёт носком ноги его ширинку, — вообще не помогает ситуации. — Молодёжь, кто со стола уберёт? Азик вообще не реагирует на зычный клич Марии, слишком занятый своими проблемами. Пока его в плечо с силой не толкает Нелли. — Ай! Да что? — Не я тут демон, который выбрал себе тело двадцати-с-чем-то-летнего подростка, Ази, — шипит не особо тихо ведьма, и все остальные за столом пытаются скрывать улыбки. — Мне три тыщи лет! — возмущается Азик в ответ, потому что окей, у него дофига причин сейчас оставаться на своём месте и ни за что в жизни не вставать из-за этого чёртового стола. — А мозгов при этом едва ли больше, чем у Вари, — продолжает увещевать его Нелли с мерзенькой ухмылкой на лице и толкает ещё раз. — Помоги подруге, бездарь. Ну что ж. Азик пытался. Однако спорить с ведьмами — себе дороже. А тут ещё, продолжая издевательства, даже Даниэль играючи убрал с его коленей свои ноги, напоследок легонько ткнув в голень, — мол, ага, иди-иди, Нелли во всём права. Сволочь белокрылая. Поэтому с театральным вздохом Азик всё же встаёт и складывает остаток тарелок, которые не захватила с собой Варя. Часть демона продолжает радоваться, что этот вечер наконец-то близится к окончанию. Чем больше Азик тянет время, тем ближе они с Даниэлем к полному уединению вдали от этой самой безумной семьи на всём пространстве СНГ. А ещё Азик — виртуоз ловкости рук, поэтому и скрыть от окружающих то, что они видеть не должны, ему всё же удаётся, хоть и не без труда. Остальная комната без магического расширения кажется теперь совсем маленькой пристроечкой к основному помещению, поэтому уже через пару шагов Азик оказывается вдали от застолья, на кухне, где в это время есть только тусклое освещение одинокой лампочки над раковиной и стоящая там же Варя, которая принимает у демона принесённую им посуду. И… по идее после этого Азик должен вернуться обратно и забрать остатки. Но а) он демон, а всем известно, что демоны отвратительны в исполнении приказов и просьб; б) он немного так устал до этого, окей? Имеет право немного посидеть и восстановить потраченные за последнюю пару часов силы. И нервы. В основном нервы. Но идеал недостижим, а бесплатный сыр — только в мышеловке, и поэтому в следующую секунду Варя открывает свой чёртов рот. — Выглядишь измотанным. Случилось что? Ещё раз: Азик — демон. Он знает примерно три сотни оттенков интонаций при лжи и ещё в два раза больше — при хитрости и скрытой зависти или ревности. При учёте этого ему вообще нужно говорить, что Варя — отвратительная притворщица, по одному только лицу которой и так читается всё её ехидство? Но Азик не против немного поиграть. — Понятия не имею, о чём ты. — Ой, да ладно, — тут же фыркает девушка. — Вообще понятия не имеешь? Уверена, на твоей раскалённой до красноты морде можно было яичницу пожарить при желании. Ты очень неубедительно пытаешься меня наебать, Азик. Да кто б говорил. — Я не пытался наебать — я просто открыто тебе соврал, пока вспоминал план эвакуации дома и думал, куда я тут могу сбежать за пять ближайших секунд. — Боюсь, что никуда, — до клыков скалится в коварном смехе Варя. — Либо тут со мной, либо обратно к старикам, а они намного хуже, чем я, об этом ты уж точно понятие имеешь. И ведь во всём права, стерва. Это Азик любя. Очень-очень любя. Что ж, теперь они оба вместо занятия всем тем полезным, зачем их сюда отправили, просто замерли друг напротив друг и пялятся так, будто в гляделки играют. И Азик, конечно, непревзойдённый мастер молчаливых гляделок вместо ответов на вопросы, на которые он не хочет отвечать, но даже у него есть пределы. — Слушай, Варь, ну чего ты до меня доебалась, ну подумаешь, всего лишь… Именно в тот момент, когда он больше всего нужен, на кухню заходит Даниэль (слава-кому-угодно — в обуви), и в этот момент Азик готов простить ему всё, вот вообще всё. — Я ничему не помешал? — спрашивает ангел своим обманчиво невинным голоском, на который безошибочно ведутся все люди и Варя в том числе, разумеется. — Да я тут… с Азиком… — пытается продумать ответ она, умоляюще сверля демона взглядом, и, Великий Сатана, Азик обожает свою жизнь. Только в его жизни могло произойти такое, чтобы два его ментальных мучителя, которых он неистово любит всем своим демоническим заменителем души, оказались в одном месте в одно время, да ещё и чтобы меньший из мучителей просил защиты от большего. Азик реально обожает свою жизнь. — О мой мужественный рыцарь в сияющих белых доспехах, — подмигнув Варе, напевным тоном декламирует Азик, вставая и тут же почти вешаясь на плечи Даниэля, который тоже с трудом пытается сдержать улыбку, — ты оказался подле моих ног в самую нужную минуту моего времени и спас от страшной, третирующей меня драконихи. Прошу, унеси меня от неё куда-нибудь очень-очень далеко, желательно в закат, и чтобы мои длинные волосы развевались на ветру и… — Погоди, это я-то страшная?! — возмущается, перебивая его, Варя, а потом после драматичного затишья они все втроём просто взрываются общим смехом, как по команде. Азик всё ещё отчасти держится за плечи Дани, когда они постепенно успокаиваются после этого приступа, поэтому ангелу ничего не стоит склониться ниже, к самому его уху, и тихо-тихо переспросить: — Унести куда-нибудь очень-очень далеко, хм? Сморгнув слёзы веселья, Азик внимательнее смотрит на своего ангела. У него такое же раскрасневшееся от смеха лицо, но вот глаза… Внимательные. Целеустремлённые. Весьма недвусмысленно намекающие на всё то, что сегодня было — и что ещё будет, конечно, тоже. Это по сути своей даже не выбор. — Эй, Варь, — зовёт Азик, не отрывая взгляда от Даниэля, который улыбается немного шире, уже догадываясь, что сейчас произойдёт. — А? — вздорно и отчасти непонимающе хмыкает ему подруга. — Скажи остальным, что мы ушли. Без уточнений. Ну или придумай что-то, хотя тебе всё равно никто не поверит, ты ж не умеешь врать. — Эй, чего?! Даже если за этим и могла последовать какая-то гневная тирада, ни Азик, ни Даниэль в любом случае её уже не слышали — потому что не в силах больше терпеть ни одной лишней секунды, демон вытягивается и целует своего ангела, сразу горячо и агрессивно, с языком, до полной остановки мыслей, потому что он и так слишком долго этого ждал. И в тот же момент, повинуясь щелчку пальцев Азика, они перемещаются и впрямь «куда-нибудь очень-очень далеко» от дома Баженовых. Вот только… — Ауч! Вместо того, чтобы переместиться на кровать в новой азиковой квартире, они оказываются как бы, эм, немного не совсем там. Упавший первым на покрытый тонким слоем пыли диван Даниэль спустя паузу недоумённого молчания и попыток осознать произошедшее уже заразительно, абсолютно потрясающе смеётся, содрогаясь всем телом, поверх которого располагается в этот момент так же упавший Азик. В окружающем полумраке почти ничего не видно, но дело в том, что им двоим и не надо видеть, чтобы всё понять. — Ази, ещё раз, — еле как выговаривает ангел сквозь смех, — где мы оказались? Он прекрасно знает ответ на этот вопрос, просто где-то в самой далёкой глубине своей светлой небесной сути ему нравится издеваться персонально над одним конкретным демоном — Азик в этом просто уверен. — В моей старой квартире, — неохотно, через силу признаёт Азик под очередную вспышку смеха и обиженно стукает Даниэля по вздрагивающему от хохота плечу. — И хватит ржать! Я не могу теперь заново сосредоточиться для перемещения. — А вот до этого, хах, ты прям хорошо сосредоточился, ха-ха… — Цыц! А то тут брошу, и дрочить будешь сам в одиночестве и темноте, умник. Стоит ему закончить это предложение, Даниэль и впрямь постепенно успокаивается, и параллельно с этим загорается что-то светлое совсем рядом — Азик щурится, потому что за минуту зрение привыкло к темноте, пока он всё же не понимает, что именно он видит. Над головой Даниэля слабо мерцает ровным светом, как ночник, очертание его нимба. Жалкая часть могущества, ювелирно вымеренная, на самом деле блёклый отблеск того, что может сжечь целую орду демонов, а сейчас — совершенно безвреден даже для одного и просто освещает комнату вокруг. Даниэль чертовски хорошо контролирует свои силы. Азик не знает, почему его эта мысль настолько возбуждает. И он пытается сердито и осуждающе смотреть в глаза ангелу — радужки у того тоже похоже тускло светящиеся жёлтым золотом в темноте, как два тонких блестящих колечка, висящих в темноте под куда как большим кольцом, — но наверняка у Азика отвратительно выходит играть те чувства, которых в нём нет и в помине. Он обожает своего парня, ясно? Никто не смеет его за это судить. Азик любит и то, что тот иногда чисто тварь божия, во всех смыслах, и то, что при всём этом у него всё ещё где-то там спрятаны крылья и нимб, по-прежнему святые и способные уничтожить Азика в одну секунду, особенно когда он сам подпускает его так близко. В этом что-то есть — в том, как они смиряют свои силы друг перед другом, и Азик в жизни не отпустит своего ангела, вообще. Наверное, он слишком надолго завис в прострации, потому что Даниэль касается его щеки ладонью с мягким: — Эй. Я думал, немного света поможет тебе легче сосредоточиться. Мне его убрать? Азик больше не думает — он действует. Снова целует, но на этот раз медленнее, без такой спешки, как в первый раз, просто чтобы почувствовать… и сказать. Сказать всё то, что словами выразить никогда не получалось. Когда он отстраняется, Даниэль улыбается так, будто понял всё. — Спасибо, — благодарит его сразу за всё Азик и льнёт под руку, которую Даня всё ещё не убрал от его лица. — Сейчас всё будет, на этот раз лучше, честно. Никто нормальный «честным» словам демона не поверил бы. А Даниэль только улыбается так, словно поймал с неба звезду прямо в свои руки, и тепло поглаживает его по щеке большим пальцем, целиком доверяя себя магии демона. — Хорошо, как ты скажешь. И уже в следующую секунду они в том же положении валятся на большую, широкую кровать в новой квартире Азика, простор которой не сравнится со старьём из предыдущей. Отчасти поэтому Азик и купил при помощи капли магического мухлежа новую — с их экспериментами в постели нужно было что-то, хм, повместительнее. Не давая ему додумать, на этот раз это уже Даниэль тянет его вниз, сталкивает их губы в горячем, на всё готовом поцелуе, которым можно обменяться только дома, под надёжной защитой стен и точно, стопроцентно без лишних глаз где-то потенциально поблизости. Нимб и глаза Даниэля гаснут, вытесненные зажжённой прикроватной лампой, и больше ничего в мире не имеет значения, кроме них двоих. — Ты добился того, чего хотел, — возможно, чересчур злобно рычит ему в губы Азик, — изводя меня прямо там, перед всеми? — Ты же демон. — Азик чувствует эту ухмылку своей шеей, по которой Даниэль коротко проводит языком, заставляя его прогнуться в спине и толкнуться к нему всем телом. — Тебе должно нравиться участвовать в скандалах. Клацнув зубами от несогласия, Азик делает над собой усилие и упирается руками в плечи Даниэля, чтобы оторваться от этих дурманящих рассудок поцелуев и ответить всё то, что он думает, прямо в эти светлые и широко распахнутые глаза. — Твоя пиздец милая рожа, Мурзилка, за одни только красивые глазки получит билет в любую семью, да хоть в десять за день. Меня за всю мою жизнь приняли только в одну. Разумеется я не хочу это терять, — подчёркивает Азик, но его серьёзное выражение лица всё же даёт трещину. — Поэтому будь я хоть трижды демонская поебень, но секс-скандал перед ними устраивать не буду. Даже если меня очень, очень, блять, старательно провоцируют. Под конец они оба улыбаются как дебилы — хотя почему «как», это вполне по существу. Когда Азик находится рядом с Даниэлем, ему кажется, что он теряет последние остатки своей рациональности. А когда ангел ещё и ведёт себя как сейчас — будто в нём самом не так уж много святого, как кажется, — Азик официально признаёт, что мозг в его собственной голове просто испаряется начисто. Возможно, именно поэтому, заворожённый красотой своего персонального кусочка рая, он упускает момент, когда эти обманчиво честные и чистые глаза сверкают чем-то хитроватым — а спустя мгновение уже ухает от неожиданности, вжимаемый спиной в кровать. Довольный Даниэль возвышается теперь над демоном и почти светится от гордости. — Я учился провокациям у лучших из лучших, — заявляет он сверху вниз с торжествующей улыбкой. — Великий Сатана, как бы тебе пошли чёрные глаза и маленькие рожки в этой милой светлой шевелюре, — приторно сладко воркует в ответ ему Азик, одной рукой потрепав светлые кудри, а потом обхватив пальцами чужой подбородок и проведя большим пальцем по нижней губе, слегка оттягивая её в сторону, чтобы обнажить край ровных зубов. — Острые клычки, как я вижу, уже сам отрастил, да? Даниэль глаза закатывает — ему надо меньше с Варей общаться, серьёзно — и вместо ответа перехватывает руку Азика своей, чтобы мягко прижаться поцелуем к запястью. Только касание тёплых губ, прикрытые глаза с подрагивающими светлыми ресницами и очень, очень много неизвестно откуда взявшейся благодарности, что звенит в воздухе, пока он поцелуями покрывает кожу прямо над синим сплетением вен, над бьющимся живым пульсом. Азик обмирает где-то внутри от этого жеста, и его бравада сама собой захлёбывается, растворяясь в каком-то униженном, бессильном, до сих пор поражённом обожании. Азик всё ещё не может поверить, что кто-то может его так любить. Будто такое может произойти с кем угодно, только не с ним. — Вот так и молчи, — с усмешкой подкрепляет словами свои действия ангел, почти вдавливая их демону под кожу, и растерявшийся было Азик мгновенно снова растягивает улыбку по губам, заранее чуя знакомую формулировку. — Ну ты же знаешь, что я на это обязан отве… Даниэль налетает на него с поцелуем быстрее, чем Азик успевает закончить фразу, и он улыбается ему в губы, просто не в силах сдержать поток внутренних чувств. Ощущение, которое он очень хочет назвать счастьем, бурлит в его крови, как пузырьки в шампанском, зажигая внутри искристые фейерверки, что не дают Азику лежать ровно. Всё это время, с самого застолья, медленно кипевшее в животе возбуждение наконец выходит на первый план, когда демон беспокойно извивается всем телом, мысленно негодуя на оставшуюся на теле одежду, — он хочет прижаться к Даниэлю так плотно, чтобы ничто их не разделяло. Любовь и похоть смешиваются воедино, когда Азик чувствует, как ангел движется к нему в ответ, как сталкиваются их грудные клетки, трутся друг о друга бёдра, голодно и бессистемно. Такого трения совершенно недостаточно, но какое-то время никто из них не находит в себе сил ничего менять — языки слишком заняты сплетением на полпути из одного рта в другой, а руки цепляются за одежду бесцельно и слабо, пока никто из них не может сосредоточиться. Однако бесконечно это продолжаться не может. Азик пользуется тем, насколько близко прижимается к нему Даниэль, — почти лежит на нём, пернатый, — и перекатывает их, снова оказываясь сверху, пока ангел моргает опьянёнными глазами и медленно осознаёт смену позиций. Демон с удовольствием нависает над ним и оставляет дразнящий поцелуй в лоб с деланно ласковой улыбочкой. — Ещё не дорос быть сверху меня, — жарко шепчет он у уха Дани. — Да ладно тебе… — морщится тот и не всерьёз стукает Азика в плечо едва сжатым кулаком. — Ты на тысячу лет младше, милый, и не думай, что я об этом забуду, — смеётся Азик, целуя очаровательно сморщенный ангельский нос, отчего морщинка там сразу же разглаживается. Наконец найдя минутку, когда они не поглощены поцелуями, Азик щёлкает пальцами — одежда тут же испаряется. В смысле, Даниэль мог и сам это сделать, но он просто знает, как Азику нравится раздевать их собственной магией, и поэтому ангел с удовольствием всегда уступает ему эту привилегию. Азик ведь уже говорил, насколько обожает своего парня? Он готов повторить снова, и снова, и снова. Как в невербальном варианте этого признания, он просто приникает вниз, ближе к Даниэлю, устраивая голову на его груди, и делает вещь, которую он вообще может позволить только в обществе своего ангела. Без звука и совершенно без пафоса проявляются те части его сущности, о которых обычно он старается не думать, — бледнеет кожа, заостряются черты лица, глаза затягивает нефтяной тьмой, а изо лба медленно прорываются ребристые рога, слегка изгибающиеся назад. Где-то внизу показывается сильный хвост, покрытый плотной чёрной кожей, с заострённым кончиком-стрелкой. Он мечется в воздухе, пока не цепляется за ноги Даниэля и увивается там, наконец успокоившись. Когда все метаморфозы заканчиваются, Азик, как и всегда, не может сразу поднять глаза на своего ангела — вместо этого со слепой благодарностью проводит губами по его груди, где может дотянуться, скользит по золотистой коже кончиком языка — что угодно, только бы Даниэль понимал, насколько это всё много значит для Азика. А он понимает. Поэтому демон чувствует сильные руки на своей спине, гладящие успокаивающие круги по его лопаткам, разгоняющие тепло по всему телу. Мягкий поцелуй приходится куда-то в волосы между рогами и ещё по штуке на каждый из них — Даниэль потратил правда много времени на то, чтобы убедить своего парня, что его демонические части его совсем не пугают и точно не вызывают отвращения. Не давая себе больше времени на старые комплексы, которые уже постепенно залечивались, Азик аккуратно подталкивает Даниэля носом в подбородок — мол, твоя очередь. Тот фальшиво вздыхает: — Как будто ты не знаешь, как это неудобно из такого положения… Ладно, ладно. Растеряв все слова, Азик только нежно покусывает его в линию челюсти, с восторгом ловя золотистые искры в светлых глазах. А потом он чувствует, как весь ангел под ним выгибается, приподнимается над кроватью, прижимая Азика к себе ещё сильнее, чтобы в следующую секунду… С тихим хлопком в обе стороны от них раскидываются метры прекрасных белых крыльев. Азик потратил правда много времени на то, чтобы заверить своего парня, что его ангельские части не вызывают у него зависти и не провоцируют никакие плохие воспоминания и ассоциации. Что Азик обожает эти белоснежные перья так же сильно, как и всего Даниэля целиком. Потому что всё это правда. Живя постоянно в человеческом окружении, они часто подолгу прятали свою сверхъестественную природу и особенно её видимые проявления, что сильно утомляло, — поэтому эти отношения стали настоящей отдушиной. Зачем скрываться перед тем, кто и так ближе всех на этом свете, да к тому же обладает подобной проблемой? На каком-то этапе само собой сформулировалось правило, что при возможности они будут как минимум заниматься сексом в своих истинных формах, чтобы не сдерживаться в этот момент ни в чём. Отчасти поэтому им понадобилась более вместительная кровать. Азик слишком сильно восхищается этими широкими крыльями, при желании способными спрятать их обоих от всего мира полностью. Но есть в этом и вклад Даниэля — у того самого было трудно объяснимая тяга к хвосту демона и тому, как Азик едва может его осмысленно контролировать на пике своего удовольствия. Полностью настоящие, они наконец сплетаются вместе в единое целое существо — одновременно с крыльями, рогами и хвостом, а если прищуриться — можно разглядеть и бледный светящийся нимб поверх них, который в этот момент тоже принадлежит не одному Даниэлю, а им обоим сразу. Всё разделяется пополам — мысли и желания, грехи и святость. Ожидание на пару с предвкушением настолько сильно измотали их обоих за сегодня, что Азик вообще больше не тратит время на подготовку и прелюдию — сплетает адскую магию в привычных пассах, пока сам куда больше занятый тем, как его ангел выцеловывает его шею и оставляет очень заметный засос прямо под ухом, где его увидеть завтра смогут все. Не теряя больше ни секунды, Азик опускается на предварительно смазанный член Даниэля — до предела, пока их бёдра не сталкиваются, а тела не соединяются максимально плотно, проникнув друг в друга до предела. Два низких охрипших стона от каждый раз как в первый шокирующих ощущений разносятся по комнате. Пусть их физические тела — это лишь условности, но Азик считает знаком свыше то, как идеально Даниэль дополняет его на всех уровнях. Их тела будто созданы друг для друга, совпадая как два кусочка одного и того же пазла. Сущности тоже переплетаются — противоположные, но настолько сильно тянущиеся друг к другу, что Азик почти может увидеть мираж дрожащего символа инь-ян, закручивающийся в мареве удовольствия между ними, в каждой точке соприкосновения прямо поверх кожи и пота. Чарующе красиво. Азик даже не совершает полноценных толчков, вместо этого так вот лениво устроившись поверх Даниэля. Конечно, он упирает подрагивающие руки в грудь и плечи своего ангела, но при этом никаких нормальных фрикций никто из них не делает — всё это забыто в пользу постоянного, неослабевающего давления, которое выжигает Азику нервы и плавит сами кости. Глубоко внутри него головка члена Даниэля почти безостановочно трётся о его простату, что обеспечивает неконтролируемые волны разрывающего на части удовольствия, которые прокатываются сквозь всё его тело каждую секунду. Самая сладкая на свете пытка, которую не хочется останавливать никогда. Охрипшее горло пересыхает и саднит, изо рта всё равно уже не вылетает ничего, кроме сбитых вдохов-выдохов и обрывистых задушенных звуков, которые просто не получается сдержать в себе. Ощущение перегрузки, перестимуляции, сверхдозы жгутся Азику в мозг, они сильные и пронизывающие все его чувства насквозь. Его разум кричит о том, что необходимо остановить всё это прямо сейчас, если он хочет функционировать и дальше, не сгорев напрочь, — но Азик уже не может так сделать. Он достиг того состояния, когда мира вокруг не существует, а вся его личная вселенная состоит из удовольствия на грани с болью и тяги — двигаться, двигаться, двигаться. Желание кончить неудержимо тащит к ещё большему пику удовольствия уже против воли, вопреки слабости, просто потому что Азик не может остановиться. Его разум находится на грани отключения, и это самое божественное чувство, которое он испытывал, включая даже Сотворение на заре эпох. Три тысячи лет непрерывных воспоминаний бесконтрольно уплывают из демона, сознание словно размывается по краям и становится нечётким, что почти вводит в транс. Азик продал бы свою душу второй раз за одно это чувство вневременности, бесконечности и покоя, которое ему может подарить только Даниэль. Держась за сознание и реальность только самыми кончиками пальцев, Азик протягивает одну из рук и зарывается ей в мелкие перья и пух у самого основания белоснежного крыла. Он сжимает там ладонь в том же бессистемном ритме, в каком и сжимается сам на члене Даниэля — и судя по захлёбывающемуся вскрику, тот может прочувствовать это в полной мере. Ангела выгибает ещё немного сильнее над кроватью, его перья взволнованно трепещут, как крылья у колибри, а пальцы явно грозят оставить на бёдрах Азика такие следы, что будут сходить ещё минимум неделю. Ему и этого мало. Демон сделает что угодно, чтобы новые появились поверх них ещё задолго до того, как сойдут эти. С очередным медленным скольжением, с совершенно садистским давлением Азика на член Даниэля тот уже не выдерживает — репетативно зарывающаяся в перья рука демона у основания его крыльев становится последней каплей. Даниэль кончает с задушенным тихим стоном и перенапряжением всего тела, в том числе крыльев, которые после этого безвольно опадают и гладко расстилаются вокруг них, как потоки мягкого белого водопада или текучей, бесценной шёлковой ткани. Зрелище ангела, который в посторгазменном блаженстве откидывается назад на подушку, рассыпая по ней веер своих сильно потемневших от пота волос, как второй нимб, — это то, что мгновенно заставит кончить любого Азика в любой из вселенных, потому что более потрясающе горячей картины в мире попросту не существует. Этому буквально невозможно противостоять. И поэтому через пару секунд он присоединяется к своему парню по ту сторону ошеломительного удовольствия, которое может ломать кости и сливать воедино сущности даже настолько разных существ, как ангел и демон. Вместе со вспышкой восторга и облегчения всё заканчивается, и Азик бессильным телом расслабляется и чуть не падает в сторону с Даниэля. Спасают его от какого-нибудь неловкого падения только тёплые руки ангела, которые подхватывают в последний момент и удерживают на месте, пока Азик не заскулит — на этот раз уже от откровенно неприятного ощущения того, как его слишком чувствительное тело всё ещё пронзено размягчающимся членом Даниэлем. Со слабой, дрожащей усмешкой ангел выскальзывает из него и магией убирает грязь и беспорядок, что они устроили только что. На этом силы совсем подходят к концу, и он продолжает держать нежащегося в его руках демона, до сих плавающего где-то очень далеко на волнах своей абсолютной нирваны. Азик едва воспринимает это сквозь пелену своей неги, но ему резко становится тепло, темно и тихо со всех сторон — и он слишком хорошо знает это чувство. Это Даниэль укрывает их обоих своими большими белыми крыльями. Теперь из всего мира слышен не городской шум на фоне и редкие автомобильные гудки, а только их два дыхания в мягкой, пуховой тишине вокруг. Теперь только они тут, внутри знают, что под белоснежным покрывалом слуги Рая на самом деле прячется адский демон с длинным хвостом, бледной кожей и жёсткими, ребристыми рогами. В конце концов, прижавшись именно к ним щекой, Даниэль наконец полностью успокаивается и затихает совсем, закрыв глаза. Его нимб над головой почти полностью угасает, и пространство окончательно погружается в ночную темноту. Но, конечно, когда Азик приходит в себя, он может даже в такой темноте разглядеть полное безмятежности лицо своего любимого ангела. Даже если сейчас они скорее всего не заснут надолго, у них обоих есть какое-то время подремать и восстановиться после чего-то настолько интенсивного и переполненного, во всех смыслах. Сейчас Азик полностью уверенно может сказать, что из-за бесконтрольной вспышки их магии они чуть не выбили все стёкла как минимум в радиусе квартала. Те продолжали тихонько звенеть в своих рамах и жаловаться на гиперэмоциональных и слишком чувствительных ангелов и демонов. Или просто это сам Азик ещё не до конца отошёл от кайфа, не до конца вернулся в настоящую реальность. Но их прикроватная лампочка определённо была разбита — то ли Даниэль случайно крылом задел, то ли просто всплеск магии одного из них разнёс ненадёжный материал вдребезги, даже не заметив шума. Тем временем глаза и правда всё ещё слипаются. Как и конечности, кажется, едва способны подняться, настолько сильно ноют перетруженные в процессе мышцы. Заново почувствовав все последствия их самого прекрасного совместного времяпрепровождения, Азик зевает и слегка потирается щекой о широкую грудь Даниэля, прежде чем ненадолго прикрыть глаза в состоянии полного внутреннего и внешнего покоя. И плевать на всё. На Небесную Канцелярию, на Адскую Контору, на весь мир. Проверено: Богу нет до них дела, а значит и им до него (по крайней мере здесь и сейчас Азик хочет думать только так). На всё плевать. Пока они есть друг у друга, пока никто не трогает и не мешает. Не нужно больше ничего на целом свете. Азик впервые за все тысячелетия после Падения счастлив именно здесь — свернувшись в клубок поверх любви всей своей длинной жизни, с плотно обвившимся вокруг чужой ноги кожистым хвостом и свободно выпущенными рогами, укрытый поверх надёжными ангельскими крыльями, под защитой которых тепло такое же, как было в Раю, туманные воспоминания о котором теперь полностью занимает один только он. Вместо всего, что можно безнаказанно сказать в этой эйфорической дымке, которую Азик всё ещё чувствует повсюду вокруг них, он просто шумно выдыхает и утыкается носом Даниэлю под челюсть. Тут тепло, пахнет чем-то смутно сладким, и Азик может почувствовать мирно замедляющийся ритм пульса своего ангела, даже не открывая глаз. Настолько успокаивающее ощущение, что он не контролирует себя — совершенно рефлекторно прикрывает рот, вытягивает язык, чтобы попробовать этот ритм на вкус, почувствовать его как часть себя. Будто Азик будет тянуться к Даниэлю даже в полусне, не приходя до конца в себя, но уже как по безошибочному компасу притягиваясь к нему как можно ближе и чувствуя его самыми инстинктивными способами из возможных. Кстати, ангел на вкус как немного подслащенное дождевое облако и смешанный с ванилью водянистый лавр. Должно быть несочетаемо, но почему-то это не так. Его пульс стучит у Азика на языке, мягкой телесной вибрацией сталкиваясь с его собственным сердечным ритмом, сливаясь воедино, — и во всём этом есть нечто чертовски трансцендентное. Даниэль полусонно фыркает и упирает руки в плечи Азика, морщась от щекотки, когда тот не отстаёт от него в течение нескольких минут, медленно вылизывая вспотевшую кожу на шее и тихо порыкивая от удовольствия. — Ну прекрати… — бормочет ангел едва разборчиво. Азик вместо ответа немного сжимает зубы на его выступающем кадыке — не укус даже, а намёк на него, напоминание о призрачной опасности, которая никогда не будет реализована. Зализывая покрасневший контур собственных зубов, демон ворчит в его мягкую кожу, не поднимая головы: — Не хочу. Ты такой вкусный. И такой мой. Со вздохом — то ли смирившимся, то ли довольным, — ангел бросает последние попытки сопротивления и окончательно расслабляется, растекаясь по кровати под весом своего демона. Желание говорить также пропадает насовсем, и тишина разрезается только парой дыханий, которые постепенно замедляются и возвращаются в норму. Возбуждения уже нет, но есть что-то другое — ленивое, собственническое и заботливое одновременно, из-за чего они продолжают цепляться друг за друга по-прежнему крепко. Наконец Азик всё же делает усилие над собой — не только приподнимается на локтях, расставленных теперь по обе стороны от головы Даниэля, но и ещё приоткрывает немного глаза. И — чёрт. Даниэль такой неземной. С устало расслабленным и разглаженным от неги лицом, которое не отражает ни капли тревожных дум о будущем, что были там раньше; с по-прежнему закрытыми, даже зажмуренными глазами, которые остаются такими потому, что он Азику так всепоглощающе доверяет; с лениво изогнутой улыбкой, которую вызвал именно он, он один — вражеское порождение Ада. Которую Даниэль дарит ему только наедине, в их доме, в их постели, когда уже совсем не может сдерживать это огромное, мягкое, тёплое и до одури тянущее, что есть у них внутри друг к другу. Человеческое — любовь. Магическое — связь. Такую, что не сломает даже ближайший конец света, потому что она куда прочнее и нерушимее. Азик зависим от этого чувства хуже наркомана. Как зависим от мягкого давления этих зубов на свою нижнюю губу, как зависим от запаха дождя и ванили с лавром, как зависим от гулкого пульса его сердца, что даже сейчас может попробовать своим языком на вкус, как голодный змей или чрезмерно любвеобильный кот. По крайней мере Даниэль гладит его точно как кота: путает пальцы в огненно-красных прядях, ерошит, словно шёрстку, и массирует кожу головы так, что Азику хочется мурчать. Собственно, он и мурчит. Низко, утробно, на грани физического и магического синтезируя вибрацию на полпути из груди в горло. Не знает, как именно, просто делает это, потому что не может никак иначе выразить своё абсолютное счастье в эту минуту. Человеческих слов на такое не хватит. Самое прекрасно — волшебство момента не рассеивается, даже когда Даниэль, заслышав это, изумлённо распахивает глаза. Он улыбается с удивлением и лёгким недоверием, но в его взгляде в этот момент столько тепла и счастья, что Азик тает на месте, со всеми своими рогами и хвостом сразу. — Ты всё это время умел мурлыкать? — с прищуром спрашивает ангел, не останавливая свои пальцы, которые продолжают гладить волосы Азика снова и снова. — Не знаю, я никогда не пробовал, — честно признаётся демон, даже не думая врать. — Но, видимо, да. Усмехнувшись ещё более хитро, чем было, Даниэль вдруг останавливает почёсывание — почему?! — и опускает ту же ладонь куда-то вниз, к шее Азика, чтобы… Попытаться почесать его по подбородку, как настоящего кота. Ощущается почему-то немного оскорбительно. Приятно — но больше оскорбительно, и это бесит ещё больше. Демон захлёбывается возмущённым шипением, пока не вспоминает, как выражать эмоции и строить предложения на нормальном человеческом языке. — Нет, это так не работает! — яростно восклицает он в гневе и потом уже куда тише ворчит: — Верни, где было. С улыбкой Даниэль подчиняется: постепенно поднимается рукой от подбородка по линии челюсти, по щеке, по уху и за ним — Азик определённо не будет комментировать то, как его мурчание на мгновение запинается на этом моменте — и наконец останавливается снова в его волосах, располагаясь там с полной свободой действий. Полностью этим успокоенный Азик снова закрывает глаза в чистом блаженстве. Остатки недавнего оргазма всё ещё бродят где-то по его телу, оседая в костях чистым удовольствием и негой, и он планирует греться обо все эти воспоминания, пока не будет готов оставить новые. Скорее всего, очень скоро. Возможно, уже через пару часов. Ведь у него есть дом, есть семья, есть любовь — а в чём ещё можно нуждаться в этой бессмысленной, бесцельной и бесконечной демонической жизни?