paint me with your love.

      Зал выставки в самой большой галерее города заполняется большим количеством людей, а вместе с ними приходят и тихие голоса, выражающие удивление красотой произведений искусства. Кажется, только одному человеку здесь может не понравиться. И он стоит рядом с ним прямо сейчас.              Лицо Хисына выражает одно лишь недовольство, силу которого Сонхун познает, как только они окажутся за пределами выставки известного художника. А пока их окружает не самое приятное молчание. Глаза Сонхуна закрываются, и грудь тяжело поднимается, когда слышится очередной поток едва различимых слов. Отчасти он начинает сомневаться в собственной затее пригласить своего парня сюда, потому что Хисын в последнее время достаточно раздражительный. А всё связано с неудачами на холсте.              Никакая картина не может выйти из-под его кисти: каждый раз что-то не устраивает и выводит из себя. Поэтому вытащить его на свежий воздух и дать развеяться, как казалось Сонхуну, — отличная идея. Но как бы не так. Хисын больше напрягается, пока на Сонхуна идёт огромная волна сожаления о своей ошибке. Глаза встречаются в заполненной комнате, и в них парень видит только усталость, чуть смешанную с раздражением.              Сердце обливается кровью, когда Сонхун видит своего партнёра именно таким. Он глубоко вздыхает уже в который раз. Пальцы переплетает только сильнее, чтобы у Хисына не было возможности выбраться из хватки, пока губы находят бритую щёку. Поцелуй короткий, но в него пытаются вложить всю поддержку, которую только возможно дать в полном зале.              — Пошли отсюда, — только и произносит Хисын, совершенно не тая под его действиями как всегда. Его лицо не меняется совсем. Не трещит по частям и не показывает и капли нежности в ответ.              И они уезжают с ужасной выставки, которая никому из них не понравилась. Возможно, Сонхун повторяет за Хисыном, чтобы утешить его. Даже спорить с собственными мыслями не будет. Ведь это и есть его главная задача — поддерживать всеми возможными способами. Он подобен кошке, когда дело доходит до возлюбленного: тело липнет к чужому в нежелании отстраняться, а нос трётся о яремную вену.              Однако никакой реакции не следует, ведь они всё ещё не добрались до квартиры. Хисын может только обвить руку вокруг хрупкой, будто готовой пойти трещинами в любой момент талии. И это всё внимание, которое получает Сонхун за время нахождения в лифте. Сожаление сочится из его души. Он осознаёт, что не стоило вести на выставку, когда у его парня мало что получается написать.              Сонхун держится за Хисына, как за спасательный круг. Его охватывает страх, что он в очередной раз уйдёт в свой кабинет и пробудет там до поздней ночи. Хобби перемешивается с основной работой программиста. Но Сонхун не против этого. Он всегда поддержит, несмотря ни на что. У него у самого была специфичная работа, которая осталась далеко позади с появлением Хисына в его жизни.              Так они и оказываются в квартире, освещённой солнцем, потому что шторы намеренно не были задёрнуты. Сонхун нервно прикусывает губу, следя за медленными движениями возлюбленного. Хисын бросает взгляд в его сторону — не настолько короткий, чтобы было невозможно разглядеть весь спектр испытываемых эмоций: раздражение, злость и извинение. Сонхун собирается раскрыть рот, но не успевает. Его останавливают слова, звучащие с усеянных ранками губ:              — Ты не виноват. Ты не знал, что картины будут ужасные, — практически шепчет Хисын. Но это чистой воды ложь. Даже на сладость не похожа. Скорее — на конфету с сахарной оболочкой, а внутри прячется до безумия кислая начинка. Фальшь, которая должна утешить его и заставить расслабиться. Только делает всё наоборот.              Тело напрягается до предела. Сонхун сокращает между ними расстояние. Его обольщение не подействует в данной ситуации. Нужно что-то более весомое. Чем он и обладает. Голосом. Да ещё и твёрдым, если того потребует ситуация.              — Заткнись. Просто заткнись. Ничего не говори! Я виноват, — произносит Сонхун. Он выдерживает зрительный контакт уверенно, не поддаётся назад. Его ладони скользят по предплечьям, скрытыми под любимым свитером, и останавливаются на широких плечах. — Дай мне загладить свою вину и помочь тебе с картинами, а то твоё кислое лицо отпугивает всех в округе.              — Не такое оно уж и кислое, — отвечает Хисын. Но он слегка тает в его руках и льнёт ближе. Его слабость начинает проявляться. Обожает ведь, когда Сонхун хочет ему помочь. На людях не показывает, а наедине — это уже совершенно другое дело. — Но я не знаю, как ты сможешь мне помочь.       Из глаз постепенно уходит злость и заменяется чем-то более мягким. Хисын тает в руках, как тот, кому нужен комфорт, а не постоянные неудачи в любимом деле. Он прячет лицо в изгибе шеи Сонхуна и опаляет её своим горячим дыханием. Больше ничего не делает. Не просит ни поглаживаний, ни клятв в любви. Ничего. Только присутствие одного Сонхуна в комнате необходимо для успокоения, которое он всегда находит в его объятиях.              — Нарисуй меня, — неожиданно говорит Сонхун. Он больше не старается говорить твёрдо, скорее — сентиментально, чтобы распалить Хисына. А затем он прижимает возлюбленного ближе к своему телу. — Я буду твоей чёртовой музой, если потребуется. Я заебался видеть тебя в таком состоянии.              Прихожая, из которой оба так и не ушли, заполняется тишиной. Хисын обдумывает его слова, а Сонхун не считает нужным заговорить первым. Неизвестно, сколько они так стоят. Однако Сонхуну нет дела до времени, когда нужно помочь парню — лишь бы сделать его самым счастливым человеком на этом свете.              Но внезапно без каких-либо произнесённых слов их пальцы заключаются в крепкий замок. Хисын единожды целует фарфоровую кожу на шее и отрывается от изгиба, чтобы взглянуть в карие омуты, в которых потонуть не составляет труда — это он охотно делает. Зрительный контакт долгий, наполненный чувствами. Он определённо что-то придумывает, однако пока не хочет в этом признаваться. На губах возникает лёгкая улыбка — от злости не остаётся ровным счётом ничего — и освещает мир Сонхуна куда сильнее яркого солнца за окном.              — Ты уже моя муза, — шепчет Хисын. Похож на романтика, вышедшего из какой-нибудь книги и захватывающего всё возможное внимание. Сонхун соврёт, если скажет, что ему не нравится, когда образ неприступного парня разбивается на тысячи осколков перед ними и пробивается истинная натура. Нежная, романтичная и заботливая.              Ответить не позволяет. Хисын управляет ситуацией, как делает это дирижёр с оркестром — умело и властно. Расстояние между ними стирается в пыль, правда, их губы так и остаются в нескольких миллиметрах. Дразнит до конечной точки, когда захочется умолять. Сонхун прикрывает глаза в надежде, что это каким-то образом поможет повлиять на всю ситуацию и его наконец поцелуют, но ничего такого не происходит. Хисын отстраняется от него и, не выпуская переплетённые пальцы, тянет за собой податливое тело в сторону своего кабинета.              Когда дело доходит до работы, Хисын словно проглатывает язык, но чувствует себя как рыба в воде. Сонхун усаживается на предложенный ему стул и оглядывается. Он сюда заходил в последний раз несколько дней назад. За это время на полу стало куда больше использованных холстов. Однако ни одна работе не закончена по какой-нибудь определённой причине. Его подбородок обхватывают пальцами и вынуждают повернуть голову на прежнее место. Хисын пытается придумать ему позу, в которой Сонхун будет лучше смотреться, поэтому сейчас и слова излишни.              — Посидишь так? — спрашивает нежно, скользя взглядом по согнутым ногам и рукам, которые опираются на деревянную поверхность стула. Сонхун выгибает спину, уже понимая, что в такой позе не продержится долго, но на вопрос парня уверенно кивает. В голове даже не возникает вопрос: «Почему его не могут сфотографировать?». Если Хисын желает работать так, то Сонхун сделает всё, что от него требуется.              Хисын вооружается палитрой, так и не помытой от прошлой неудачной попытки. В ней оказываются множество красок, которые перемешиваются между собой для создания удачного цвета. А Сонхуну хочется расплыться в воодушевляющей улыбке. Только тогда он испортит весь процесс, поэтому остаётся в неподвижном состоянии. Лицо расслабленное, а ноги постепенно начинают затекать.              Однако никто из них двоих не придаёт этому значение. Глаза приковываются к сосредоточенному выражению лица парня. Хисын орудует умело, но предельно осторожно, чтобы не испортить очередной холст. Рука взмахивает и создаёт новую линию, добавляя к картине новый оттенок бежевого цвета.              Сонхун теряет счёт времени, смотря на своего парня. Он слишком прекрасен, поэтому взгляд не отрывается от него ни на секунду. Ему даже нет дела до того, насколько продвинулась работа. Лишь бы процесс доставлял удовольствие. Хисын выглядит счастливым, пока пишет Сонхуна на купленном недавно холсте. И это не может не радовать, потому что у возлюбленного явно улучшается настроение.              Злость покидает тело Хисына, вместо неё появляется только лишь расслабление. Он определённо рад, что ему приходят на помощь, хоть и не признаётся в этом никогда. Работа затягивается. Но в последние минуты Хисын просто смотрит на него. Нужно быть дураком, чтобы не понять: он что-то задумал. Что-то грязное. Что-то порочное. Сонхун не напрягается, правда, осознаёт: Хисын раздевает его одним лишь взглядом.              Но Сонхун не меняет своего положения и выдерживает зрительный контакт, не сдаваясь в их своеобразной игре. Руки не скользят по лёгкой кофте и не поддевают её края, чтобы стянуть с себя. Даёт право это сделать Хисыну — он должен сдаться первым и осуществить своё задуманное, остающееся неизвестным Пак Сонхуну.              Пылкий зрительный контакт не прекращается и спустя несколько минут. Сонхун дразнит. А Хисын совсем наоборот: он пытается добиться своего, пока партнёр даже и не думает ломаться под его взглядом. Расстояние сокращается между ними, а тишину, подобно клинку, рассекает громкий вздох, полный разочарования. Хисын ступает первым, держа в руках палитру с огромным разнообразием цветов и большую кисть. Сонхун улыбается, как Чеширский Кот. Уголки губ довольно тянутся.              — Почему ты всё так любишь усложнять? — шепчет Хисын. Нежность сменяется пламенем озорства и чего-то более глубокого. Сонхун готов поклясться, что на дне чужих глаз видит кружащих дьяволов, которые так и поощряют поддаться греху.              — Мне нравится не давать тебе того, что ты хочешь, — Сонхун склоняет голову, думая, что вся задумка с картиной остаётся в прошлом. Однако его раздумья оказываются в ключе неверными. На подбородке вновь оказываются пальцы, которые вынуждают принять прежнее положение.              — Тогда тебе тоже придётся ещё немного потерпеть.              Хисын повторяет довольную улыбку Сонхуна. Обводит вокруг пальца, как самый настоящий обманщик. Переворачивает всё в свою сторону, как шулер в покере. И от этой мысли ноги поддаются дрожи, узел в нижней части живота затягивает, а разум покрывается туманом, выходом из которого служит только похоть.              Губы мажут по щеке, носу, подбородку. Везде чувствуются, заставляя тело млеть и льнуть вперёд. Сонхун выгибает спину ещё сильнее — он готов отдаться на растерзание ласкам, которые ему преподнесут как десерт за всё потраченное время. Однако на поцелуях всё и останавливается. Хисын отстраняется от него, наслаждаясь прекрасным видом раскрывающихся влажных губ и тяжело поднимающейся грудной клеткой.              Сонхун теряет всю свою хватку. Превращается в самого жадного до прикосновений человека. Он обхватывает дрожащими ладонями крепкую шею и притягивает к себе, начиная мазать губами по подбородку и пытаясь заключить в голодный поцелуй, который обязан лишить кислорода обоих. Только Хисын не даёт ему этого и улыбается, когда по комнате разносится обречённый стон.              Изводит и больше не напоминает нежнейшего человека на всём грязном свете. Им овладевает похоть. Хисын подобен дьяволу, стоит дойти до ублажения Сонхуна. Он даст ему абсолютно всё. Доведёт до звёзд в глазах. Но путь к этому будет медленным и подобен пытке, которая станет причиной дрожи во всём теле.              Кисть внезапно соприкасается с обнажённой кожей шеи и скользит по ней, окрашивая в красный цвет. Пробегает холодок, который разнится с высокой температурой тела. Сонхун открывает рот в тихом стоне и запрокидывает голову, чтобы обнажить фарфоровую кожу и чтобы на ней возникло ещё больше цветов. Ноги разводятся в стороны, безмолвно приглашая устроиться между ними.              И Хисын больше не медлит. Он аккуратно зарывается в коричневые пряди и поглаживает волосы, словно хваля за покорность. Сонхун млеет и практически расплывается на стуле в надежде ощутить ещё больше прикосновений, за которыми последует искренняя похвала. Парни льнут друг к другу, будто от этого зависит вся их дальнейшая жизнь.              На коже появляется больше узоров — Хисын выводит их с предельной осторожностью, оставляя чистые участки. Они будут задействованы позже. В этом сомнений нет никаких. Кофта всё-таки оказывается стянутой. Грудная клетка поднимается тяжело, лёгкие ищут необходимый кислород, которого его лишают каждую секунду с новым возникшим узором красного оттенка.              Сонхун готов мурчать от происходящего. По телу проходят разряды тока, когда вместе с холодным ворсом на коже появляются разгорячённые и влажные поцелуи. И глаза закатываются теперь уже от наслаждения, а не от раздражения. Если это делает Хисына счастливым, то пусть его берёт так хоть каждый раз.              Кожа расцветает с новыми возникшими узорами и красными пятнами. От последних не получится избавиться при помощи воды. Они останутся ещё на некоторое время на бледной коже. Да и ему они слишком нравятся. Сонхун в который раз выгибает спину в желании получить ещё больше. Он сходит с ума. Его ноги дрожат. Пальцы ухватываются за крепкие плечи в поисках надёжной опоры.              Хисын — самый настоящий художник, раз превращает тело в произведение искусства, которым восхищаться может только он. Это не может не сносить голову ещё сильнее. Быть холстом своего возлюбленного одно из лучших событий, которое с ним когда-либо случалось.              Сонхун целует нежно, практически невесомо, потому что углубить поцелуй попросту не получается. Хисын отстраняется, стоит только губам раскрыться, а языку — провести по коже. Его пальцы скользят по грудной клетке, касаются чувствительных сосков и выбивают достаточно звучные стоны. Кисть и палитра откладываются в сторону, и теперь внимание сосредотачивается лишь на влажной от пота коже. Капли размазываются по телу, пока Сонхун довольно стонет, прикрывая глаза.              Теснота в джинсах постепенно начинает убивать его. Он уже готов потереться обо всё, что попадётся. Далёк от ясного состояния и не спешит к нему возвращаться вовсе. Ему приносят удовольствие, и кто он такой, чтобы с жадностью не забрать всё, что ему дают? Пальцы бегут по ткани, чтобы высвободить твёрдую плоть из плена. Однако его и здесь останавливают. Хисын накрывает член ладонью и тягуче медленно убирает чужие пальцы от джинсов. Только никак не ожидает, что его действие станет фатальной ошибкой. Сонхун без какого-либо намёка на стеснение двигает бёдрами, порождая прекрасное трение и тихие стоны, которые наполнены чистым удовольствием.       — Поверни голову в сторону, — раздаётся в душной комнате. Шёпот приходится в самое ухо и тормошит всё естество только сильнее, заставляя остановиться окончательно. Голос Хисына наполняется властью, которой не поддаться — самое опасное преступление. — Сонхун, не заставляй меня оттягивать дальше, — произносит чуть громче. Но Сонхун замирает, понимая, что находится за его спиной.       Чёртово зеркало.       Голова поворачивается, когда по комнате раздаётся тяжёлый вздох. Сонхун встаёт со стула, чтобы увидеть, что сотворили с его фарфоровой кожей. Взгляд падает на россыпь многочисленные засосы: на груди, плечах, ключица. Они похожи на бутоны распускающихся цветов. И Хисын правда делает из них красные цветы. Добавляет к концами росточки. Всё имеет значение на грудной клетке возлюбленного. Узоров также бесчисленное количество, словно он метит свою территорию, как самый настоящий собственник.       Руки обвивают хрупкую талию, прежде чем притянуть к себе ещё ближе. Дыхание спирает окончательно. Сонхун прикрывает глаза, предпочитая чувствовать, нежели видеть. Поцелуи вновь сыпятся по плечам, доходя до лопаток. Хисын придерживает его, как будто боится, что чужие ноги станут ватными и перестанут быть надёжной опорой. Тихие вздохи и мокрые поцелуи становятся единственными звуками в просторном кабинете.       Сонхун самовольно наклоняется, а пальцы обхватывают деревянную спинку стула. Ему нравится происходящее до потери пульса. Но глаза так и не раскрываются вновь. Он хочет раствориться в моменте без надежды на спасение. Однако Хисын, будучи иногда слишком жестоким, замечает подрагивающие ресницы и прикрытые веки и тянет к себе ещё, вынуждая чувствовать такое же сильное возбуждение, как и у самого Сонхуна, и представить зеркалу свои чудесные карие глаза.       Единственное препятствие — одежда. Но даже через неё трение выходит крышесносным. Влажная от пота спина ощущает прикосновение чужой грудной клетки. Хисын старается найти позу, в которой лучше всего получится подвести партнёра к краю, но не дать его переступить. Ладонь, располагающаяся на плоском животе, давит на нижнюю часть и рождает самый громкий стон. Сонхун выгибает спину в поисках ещё больших прикосновений к чувствительному участку.       Его медленно подводят к мольбам — Сонхун находится в шаге от них. Хисын знает, что он может умолять. Знает, что может быть безумно податливым. Знает, что он единственный, кто может извести до дрожи в коленях и слёз в уголках глаз.       Сонхун уже не думает, когда разводит ноги в стороны, давая больше места для трения. Его голос прерывистый, готовый сорваться на громкие крики, потому что терпеть происходящее без возможности прикоснуться к обнажённым бёдрам и их членам уже попросту не может.       — Пожалуйста, — только и слышится несколько раз подряд. Сонхун сам инициирует движения, пытаясь получить ещё больше внимания, которого уже и так полно. Но за последние недели Сонхун так изголодался, что ему всего мало. Ему хочется взять больше дозволенного.       И именно в этот момент всё останавливается. Хисын отходит от него на несколько шагов, и его довольную улыбку Сонхун подмечает через отражение в зеркале. На себя же он пытается не класть взгляд, понимая, что выглядит слишком растрёпано, но так сексуально для возлюбленного. Глаза вновь прикрываются, но только через несколько мгновений раскрываются: шаги отдаляются от него, будто Хисын решает сбежать от него и оставить именно в таком нуждающемся положении. Правда, тревога отступает от него так же быстро, как и возникает. Парень возвращается быстро, и в его руках тяжело не заметить появившийся предмет. Запах манго распространяется по комнате, стоит смазке оказаться открытой.       Одежда наконец снимается со взмокших тел. Но никакой растяжки за обнажением не следует. Хисын шепчет на ухо фразу, ускользающую из туманного разума, как бы Сонхун ни пытался за неё ухватиться. Он не особо способен на что-то, кроме стонов и мелодичных мольб, которые надолго останутся в разуме обоих. Поэтому Хисыну приходится делать всё самостоятельно. Ноги сводятся, и остаётся достаточно пространства, чтобы смазанный лубрикантом член проскользил между молочными бёдрами.       Хисын прижимается к Сонхуну и опаляет горячим дыханием раскрашенную отметинами и красными узорами шею. Нового ничего не добавляет — только тяжело дышит и медленно двигается, чувствуя, как Сонхун сжимает его твёрдую плоть. Но он не забывает про своего драгоценного мальчика. Его пальцы окольцовывают истекающий естественной смазкой член и двигаются на нём в темп движений бёдрами. И оба перестают себя контролировать. Сонхун теряет последние крошки самообладания, когда тянет высокие ноты и окончательно превращает это порочное действие в самую настоящую песню.       Долго не получается протянуть ни у кого из них двоих. Сонхуна изводят до предела. А Хисын набирает быстрый темп, из-за которого и теряется в сладкой истоме. Правда, эйфория настигает в первую очередь Сонхуна. Горячая сперма окрашивает живот, предвещая конец произведению искусства, над которым его возлюбленный корпел последние несколько часов. Всё перед глазами расплывается, и мир перестаёт иметь значение.       — Прекрасен, — говорит Хисын, растирая сперму по впалому животу, словно делает последние штрихи.