Фосфены

Четыре ступеньки. Одиннадцать ступенек. Три ступеньки, а потом еще шесть. Затем снова четыре ступеньки, последняя из которых почти развалилась. Мианцы не очень-то верят в симметрию, все ступеньки у них разной высоты и ширины, и их расположение невозможно предугадать. Джим устал. Он снова и снова напрягает мышцы, поднимаясь по лестнице, и ноги, кажется, весят целую тонну. Даже много месяцев спустя он по-прежнему здесь спотыкается. На стене красуются граффити — Джим до сих пор не может их прочесть, зато знает каждую черточку. Он собирался спросить, что они означают, с самого переезда, но так и не спросил. Может, это неважно. Просто привычное, пусть и незнакомое, слово на стене, указывающее путь… Домой. Джим толкает дверь и входит в маленькую темную комнату. В ней только стол, стул, толстый матрас в углу и импровизированный «шкаф», который на самом деле представляет собой большой короб с полками. Все это Джим смастерил своими руками и, как и остальные, удивился тому, как неплохо у него получилось. Грубо, но практично, и ничего не разваливается. — Привет. При звуке его голоса Спок отрывается от чтения. Он сидит на полу, скрестив ноги и прямой спиной привалившись к стене. Стена кривая и немного наклонена. На всей планете Миан не найти ни одной ровной поверхности. — Джим. — Спок моргает и переводит неуверенный взгляд на окно. Джим молча снимает куртку и вешает ее на крючок у двери. В последнее время Спок часто теряет счет времени. Джим не знает, что с этим делать. — Ну как? Есть успехи в лаборатории? — спрашивает он, вытягивая шею и наслаждаясь тем, как расслабляются мышцы. — Никаких, — тихо и спокойно отвечает Спок. Он всегда спокоен, и у Джима внезапно возникает желание его ударить. Вместо этого он подходит к окну и смотрит на быстро сгущающиеся сумерки. Их дом стоит на вершине холма, откуда видно раскинувшийся внизу город. Грязно-серые и пыльно-красные квадраты крыш похожи на упавшие на землю кусочки апельсина. Запутанная паутина улиц будто соткана неуклюжим пауком, вдобавок страдавшим амнезией. Нежная песня, зазвучавшая в начале вечера, плывет от окна к окну. Толстое бесформенное облако сползает по склону горы, и припозднившиеся пастухи спешат домой. — Как дела на фабрике? Джим борется с желанием прижаться лбом к обледеневшему стеклу. — Я отправил всех по домам. Они не… у них ничего не получается. — Они не виноваты, Джим. — Знаю. Виноват я. Я не только умудрился приземлиться на дне гравитационного колодца, но и планету выбрал такую, где никто не нуждается в передовых технологиях. Он буквально слышит, как Спок хмурится. — Я не это имел в виду. — Знаю. — Джим поворачивается к нему вполоборота и вроде как выдавливает улыбку. — Не беспокойся. Раньше Спок напомнил бы ему, что вулканцы не беспокоятся. Но такие времена давно прошли. Первые несколько месяцев их переполняла надежда. Они еще не осознавали сложности своего положения. Джим привычно лучился энергией, Спок — генерировал идеи. Мианцы были дружелюбны и готовы помочь, любопытны, но вежливы. Идеальные хозяева. Но время шло, а прогресса все не было. Джим построил фабрику, используя материалы, которые удалось найти на планете, и местные жители охотно помогали ему, правда, без особого интереса и понимания. Спок организовал лабораторию, использовав все уцелевшие на шаттле технологии. Они проводили ночи, пытаясь спроектировать корабль, на котором можно было бы вырваться из гравитационной ловушки. Спок целыми днями экспериментировал, а Джим пытался что-то построить. Ни один из них не упоминал тот факт, что даже дома, при всей научной мощи и инженерных гениях Федерации, подобные технологии считались нежизнеспособными. Но они были из Звездного флота, они были с Энтерпрайза, они были Кирком и Споком. В случае необходимости они построили бы атомный реактор с помощью каменных ножей и медвежьих шкур. Они не сдавались. Через шесть месяцев появился страх. Через девять — гнев. Что это, черт возьми, за цивилизация, которая знает о возможности космических путешествий, но не хочет в них участвовать? Не развивает технологии, даже не пытается узнать, что там — за пределами их планеты? Через год пришла апатия. Теперь Джим просыпается по утрам, зная, что Спок медитирует на крыше, и думает, что не хочет идти на работу, потому что не чувствует в этом необходимости. Там он чертил бы камеры сгорания и искал бы источники топлива, яростно игнорируя Главную директиву. К тому же, мианцам нет дела до его игрушек — они служат для развлечения их детей. И Джима это почему-то устраивает. — У нас остались свечи? — спрашивает он и, не дожидаясь ответа, открывает ящик стола. Там лежит одна-единственная наполовину сгоревшая ярко-желтая толстая свеча. Поморщившись, Джим водружает ее на стол и роется в карманах в поисках зажигалки. — Возьми, — говорит Спок. — Спасибо. Джим зажигает свечу, потирает руки и дует на них. — Почему здесь так холодно? — У Беррины закончился уголь. Утром она получит новую партию, но… — Так сегодня одна из тех-самых-ночей? — Да. Джим съеживается и отворачивается к окну. — Прекрасно. Джим не знает, как долго так стоит, но внезапно что-то привлекает его внимание. Он моргает и приглядывается, а потом чувствует ледяное жжение под веками и только через мгновение понимает, почему мир вдруг стал размытым. Должно быть, он издает какой-то звук, потому что Спок поднимается и подходит к нему. — Джим? — Я в порядке, — говорит Джим, быстро оглядывается и улыбается. — Просто… снег пошел. Он чувствует, что Спок стоит прямо у него за спиной и смотрит через плечо. Снежинки — маленькие, белые и красивые — неспешно кружатся в танце, и ветер не уносит их прочь. — Вполне ожидаемо, — произносит Спок, и его голос звучит вопросительно, неуверенно, но отнюдь не из-за погоды. — Мы близко к горам. Сейчас… — Рождество, — тихо выдыхает Джим. — Сейчас Рождество. Он закрывает глаза, но слезы — тихие и редкие — все равно текут по щекам. Джим делает глубокий вдох, пытаясь подавить чувства — болезненные и жгучие, разрывающие грудь изнутри. Спок все так же стоит у него за спиной, будто высеченный из мрамора. Джим хочет сделать шаг назад, хочет прижаться к нему — но нет, нельзя. Они не должны. Вместо этого он касается ладонью оконного стекла. — Где-то там есть планета. Мы оба зовем ее домом. Ты помнишь, Спок? — Джим… — Сейчас там поют рождественские гимны, а на витринах магазинов — имбирные человечки и гирлянды. Дети ходят в забавных шапочках — у меня такой никогда не было. Уже в Академии мне ее подарила Гейла. Мы пели песни, и нам было плевать на Рождество, ведь дело не в религии. Просто мы были пьяными и… и счастливыми. Счастливыми. Спок не пытается больше ничего сказать, просто придвигается еще ближе и наблюдает за падающими снежинками. — Боунс сейчас, наверное, с дочкой, — через некоторое время продолжает Джим. — По крайней мере, я на это надеюсь. Рождество ведь — семейный праздник, верно? Избито, да? Я никогда ничего подобного не хотел, правда. Ну и такого точно не ожидал. Он качает головой. — Боже, Спок, прости. Не хотел предаваться жалости к себе, просто… — Ш-ш-ш, — выдыхает Спок ему в ухо и обнимает Джима со спины. Джим закрывает глаза и, дрожа, подается к нему. Теплые губы Спока нежно прижимаются к шее, оставляют на ней легкие поцелуи. Волосы щекочут кожу, и, глубоко вдохнув, Джим опускает руки поверх его рук. — Не надо, — шепчет он. — Не надо, Спок. Пожалуйста. Остановись. Они уже побывали в такой ситуации девять месяцев назад. Тогда Джим тоже оттолкнул Спока, потому что это было неправильно. Незадолго до крушения шаттла они поссорились. Спок злился на него. Тогда Спок постоянно на него злился. Но это было до того, как Джим высадил их на космическом аналоге необитаемого острова. До этого. Он не винит Спока. В их положении сломался бы любой. В конце концов, Спок вулканец, а не мертвец. Ночи на Миане холодные, а у домовладелицы не всегда хватает угля, и спать вместе необходимо. И пусть они редко прикасались друг к другу ночью, Джиму нравилось чувствовать рядом присутствие Спока. Один только звук его тихого дыхания частенько помогал Джиму пережить ночь, когда казалось, что стены смыкаются над головой, а незнакомые звезды мешали заснуть. Спок потянулся к нему только раз, всего только раз. Тихо, без слов, спросив лишь взглядом и почти робким прикосновением к запястью. И пусть Спок почти ничего не делал, он и не упрощал ему жизнь. Джим тогда выругался про себя и отстранился. Он сказал «нет», и его голос не дрогнул. Он отвернулся и заставил себя заснуть. Следующие пару дней Спок вел себя тише обычного, впрочем, теперь он вел себя тихо всегда. Мало что изменилось, и Джим был доволен, что данная тема больше не поднималась. А теперь все снова повторяется, и это по-прежнему неправильно. И тяжело, очень тяжело. — Остановись, — умоляет Джим. — Спок, остановись. Но сегодня Спок не слушается. Он крепче обнимает Джима и не отпускает его. — Почему? Джим сглатывает. — Я не хочу тебя. — Это ложь. — Нет. Он пытается вырваться, только борьба неравная. Он борется и со Споком, и с самим собой, а это слишком. Спок решительно, но осторожно разворачивает Джима к себе и прижимает его к стене рядом с окном. — Не надо… Поцелуй заглушает протесты. Спок целует грубо, горячо и безжалостно. У Джима кружится голова, он запутывается пальцами в волосах Спока — теперь они длиннее и завиваются у ушей. Язык Спока, обжигающий и неумолимый, скользит по губам Джима и проникает внутрь, не спрашивая разрешения и не нуждаясь в нем. Джим беспомощно стонет, запрокидывая голову и приоткрывая рот. Дрожь прошибает все тело, с головы до ног, а кожу покалывает особым видом электричества, которое так приятно причиняет боль. Спок наклоняет голову, меняя угол, проникая глубже, и крепко обхватывает бедрами бедра Джима, не давая двинуться. Джим инстинктивно трется о него и снова стонет, потому что — господи! — как же это приятно. — Так почему? — снова резко спрашивает Спок и на миг отстраняется. Его зрачки расширены, и Джим судорожно вдыхает, потому что никогда в жизни не видел никого и ничего прекраснее. — Я не… — Прекрати мне лгать, — рычит Спок. Он быстро наклоняет голову, прижимается губами к чувствительному месту под ухом и резко прикусывает. Джим ахает и выгибается, рефлекторно сжимая его плечи. — Почему, Джим? Джим смотрит на него очень долго; нежно проводит большим пальцем по скуле, а потом подается вперед и целует — быстро, легко, но чувственно. — Потому что тогда все действительно будет кончено, — шепчет Джим. — Потому что тогда мы действительно смиримся с тем, что не вернемся домой. Злость на лице Спока уступает место недоумению. Сердце екает, но Джим все равно улыбается — растерянный Спок всегда вызывает умиление. — Раньше я тебя не интересовал, — объясняет Джим и осторожно целует Спока в щеку, гадая, сколько еще поцелуев удастся украсть до того, как все закончится. — Если мы пойдем на такое, то это будет означать, что ты смирился с невозможностью нашего возвращения. Это будет означать, что мы сдались. Спок пристально смотрит на него, пока слова Джима укореняются в его в сознании, а потом внезапно обмякает объятиях. Сильнейшее напряжение, которое удерживало его на ногах, уходит, оставляя после себя дрожь. Спок устраивает голову у Джима на плече, и тот тут же его обнимает; сердце тяжело колотится в груди, и каждый удар будто оставляет после себя синяк. — Эй, — выдыхает Джим, крепче прижимая его к себе. — Эй, ну чего ты. Все в порядке, Спок, все в порядке. Все хорошо. — Я люблю тебя, — очень отчетливо произносит Спок, а потом выпрямляется, смотрит Джиму в глаза и повторяет: — Джим, я люблю тебя. — Ты… — Джим давится воздухом. — Ох. Лицо Спока застывает, и он отстраняется. — Можешь мне не верить. Можешь продолжать вариться в своем горе из-за сложившихся обстоятельств — да, прискорбных, но мы не в силах их изменить. Можешь оставаться слепым ко всему вокруг. Можешь действительно не хотеть меня, и когда мы найдем отсюда выход — когда, Джим, а не если! — можешь никогда со мной больше не разговаривать. — Спок сверлит его взглядом и продолжает: — Но не оскорбляй меня предположениями, что я, как растерявшийся ребенок, не способен отличить настоящие чувства от эмоциональных всплесков из-за травмы. Спок отступает на шаг, берет плащ, накидывает его на руку. — Ты мой капитан, Джим, но это мой выбор, и ты не имел права делать его за меня. Дверь за Споком закрывается с глухим скрипом. – Почти до самого рассвета Джим наблюдает за тем, как, медленно кружась, падает снег. Свеча гаснет, а Спок так и не возвращается. В комнате холодно, на улице наверняка еще холоднее. Джим кусает губы и растирает руки, пока наконец не засыпает, дрожа под тонким одеялом. Его будят блики на внутренней стороне век. Джим моргает и открывает глаза. Еще слишком рано, и небо за окном темное. Спок тихо двигается по комнате, зажигая расставленные на всех возможных поверхностях свечи. Они кривоватые и тускло-красные, и их около дюжины. Резко и приятно пахнет арифом — у мианцев он вместо кофе. Джиму нравится этот напиток, но он нечасто ходит за ним на главную площадь. На столе стоят термос и две кружки. Спок достает что-то из бумажного пакета и кладет на единственную имеющуюся в их распоряжении тарелку. Джим садится, натягивая на себя одеяло. Спок наверняка знает, что он уже проснулся, потому что даже не смотрит в его сторону, когда садится рядом и ставит между ними тарелку. В теплом трепещущем свете свечей черты его лица кажутся точеными, резкими и немного пугающими. У Джима перехватывает горло, и он переводит взгляд на тарелку. На ней лежит имбирный человечек. Конечно, это не настоящий имбирный человечек. Джим узнает бледное сладкое тесто из местной пекарни, но его обычный бодрящий аромат смягчается нежным запахом, отдаленно напоминающим корицу. Джим смотрит на Спока, не зная, что сказать. — Очевидно, имбиря в них нет, — говорит Спок. Джим слабо улыбается. — У меня на него аллергия. — Знаю. Прикусив губу, Джим тянется и берет Спока за руку. Холодная. Джим сжимает ее обеими ладонями и слегка поглаживает, вынуждая Спока на него посмотреть. — Прости. Спок качает головой и не отвечает. Джим мысленно стонет и наклоняется ближе, чуть ли не до паники боясь разорвать зрительный контакт. — Я люблю тебя, — выпаливает он, и на мгновение сердце замирает от ужаса. Джим не обращает на это внимание и продолжает: — Боже, Спок, я… ты даже не представляешь, как долго я тебя… Спок смотрит на него в ответ, и постепенно его взгляд смягчается. — Джим, — вздыхает он, — я знаю. Джим растерянно кивает; широко раскрыв глаза, оглядывается по сторонам, словно видит все вокруг впервые. Запахи становятся острее, свет — ярче, воздух — более разреженным, как будто кто-то перефокусировал объектив и сделал картинку более четкой, контрастной. Джим отставляет тарелку в сторону и смотрит на Спока — смотрит так, как никогда себе раньше не позволял: пристально, жадно. Видит, как у Спока перехватывает дыхание. Он напряженный, опасный, никому не даст спуску, даже Джиму. И сейчас он настолько невыносимо красив, что у Джима сжимается сердце. Спок сидит очень тихо, почти не дыша, и Джим придвигается ближе, нежно обхватывает лицо ладонями и целует. Поцелуй одновременно похож на предыдущий и не похож на него совершенно — они одновременно тянутся друг к другу и встречаются на полпути, одновременно приоткрывают губы и крепко обнимают друг друга. В какой-то момент Джим оказывается у Спока на коленях, а потом укладывает его на их жесткую, неудобную постель и утягивает в новый поцелуй — глубокий, бесконечный, хаотичный. И-де-аль-ный. Джим умрет, если они остановятся. Руки Спока скользят по его спине, забираются под футболку, жадно лаская кожу, и Джим льнет к его прикосновениям — не вспомнить, как долго он этого хотел. — Джим, — шепчет Спок ему в губы. — Подожди. — Что? Джим только что выяснил, что Спок издает просто потрясающие звуки, если ласкать его ухо, и не хочет останавливаться. — Как бы я — ах! — не наслаждался… этим… — удается выдавить выгибающемуся под прикосновениями Споку, — но ариф… остывает. Джим замирает, смотрит на него ошеломленным взглядом, а потом начинает хохотать. — Серьезно? Спок сталкивает его с себя и садится — впрочем, Джим замечает, как весело поблескивают его глаза. — В нынешних условиях для романтики мало места. Джим усмехается и, схватившись за его плечо, поднимается. Спок смущенно позеленел, волосы растрепались, губы непривычно яркие — теперь видно, насколько они пухлые и идеальные. Джим инстинктивно придвигается ближе, не отрывая от них взгляда. Спок приподнимает бровь и протягивает Джиму кружку. Тот быстро целует его и улыбается. — Уже поздно смущаться. Спок отворачивается, но его губы кривятся в улыбке, и Джим тихо смеется, обнимая его свободной рукой. Ему тепло и уютно. Впервые за долгое время он чувствует себя живым. Допив ариф, они без раздумий тянутся друг к другу, и на этот раз Спок не слышит возражений. Он слышит лишь приглушенное хриплое дыхание, тихие стоны, почти безмолвные просьбы отчаянных пальцев, беззвучные мольбы тела. После Спок сворачивается калачиком и засыпает, а Джим укрывает его одеялом. Спок всегда мерзнет сильнее. И хоть он никогда не жаловался, Джим не такой уж и невнимательный, особенно в некоторых вопросах. В комнате тихо и темно, Джим лежит и смотрит в медленно светлеющее небо. На него в ответ из зенита смотрит незнакомая звезда — яркая, огромная и очень неподвижная. На секунду, прежде чем тоже заснуть, Джим позволяет себе с надеждой помечтать о будущем, в котором все останется по-прежнему, но будет совершенно по-другому. Они со Споком спят, тесно прижавшись друг другу, и еще не знают, что это вовсе не звезда, а шаттл Федерации, который должен доставить их домой. Конец