Зов Королевы

      Тьма.       Он плавает в тягучей бездне. Бездна бесплотна, пуста, но тягуча как грязь, тянет вниз. Он тянет руки в сторону, но не чувствует ничего. Есть ли у него руки? Ноги? Есть ли глаза?       Он может слышать.       Его окружают голоса, они идут со всех сторон — и не просто слева и справа, а отовсюду. Верх, низ, всё путается, звуки протыкают его иглами. Он может чувствовать боль. Тело пылает в агонии.       Пение сливается, гудит и вибрирует. В нём нет слов. Это техноведьмы? Их бесконечное множество, сосчитать нельзя; кажется, будто их даже больше, чем когда-либо было и будет. Голоса оглушают. Они тянут долгую ноту, пока вовсе не замолкают.       Ветер сдувает челку на лицо. Это поле… Чистое и безграничное. Солнце светит ярко, оно в самом зените, но не печёт; тут тепло. Тихо. Нет голосов, даже у него нет голоса и даже ветер беззвучен. Он оборачивается вокруг, ноги путаются в траве, которая начинает бесконтрольно расти, а вдалеке видно слабый силуэт.       — Постой…       Он падает.       — Умоляю, вернись!       Он орёт и срывает горло, а звука нет. Даже рот, кажется, был закрыт всё это время, а глотку и лёгкие сжигает прикосновением раскаленных ножей. Силуэт уходит. Он знает кто это был. Трава обивается вокруг горла, душит как собачий поводок и ломает шею. Тишина.       Он открывает глаза.       Кто он?       Вокруг осколки, много-много осколков. Это стекло или зеркало? Он видит себя, отражение, или может кого-то, кто прячется за окном в бездне? Лица совпадают. Это он. Он, отражение или некто, кто лишь притворяется им?       Множество рук касаются его тела. Словно подданные, хватающиеся за правителя; словно дети, что хватаются за отца… Но вокруг темнота и рук нет, он один.       Некоторые осколки треснуты; какие-то из них летят вниз, прямо во тьму. Он смотрит в каждый. Проходит час, а может всего десять минут, осколков становится всё больше — он не пробует считать, но знает, что это так.       У него есть руки. Он берет осколки и сжимает их — они крошатся, ломаются и отражение исчезает, а на руках остаётся кровь. Не его кровь, руки у него гладкие и без порезов; осколки улетают пылью. Чужие руки сжимают его крепче, кости дробятся, кровь стекает вниз.       Сколько он здесь? Секунда или год?       Кажется, тут заканчивается воздух.       Он берет последний осколок. В нём чужое лицо. Он знает чьё это лицо. Осколок идеально гладкий и его нельзя раздавить в руке, его грани рассекают кожу до мяса, до мышц и сухожилий, и могут прорезать даже его кости. Сознание уже разрезано на куски.       — Освободи меня.       Эти слова бьются в этой бездне. Он слышит их как крик, он слышит их как шёпот, это злобный рык и ласковое мурчание; это просьба, приказ и мольба одновременно; скрежет зубов о кости и его колыбельная. Звук внутри него, но в этот раз не режет и лёгкие не лопаются; звук лишь гудит, а слова сжимаются на сердце кольцом, которое в любой момент пережмет артерию и убьет его без жалости.       Он просыпается.       Он знал кто он и что должен сделать.