Упаси тебя Бог...

Ральф заходил в свою комнату с твёрдой уверенностью в том, что запирал дверь, но, увидев сидящего на кровати, всё понял. Стервятник, чёрт его подери... — Я закрывал дверь на ключ. — Осторожно сказал он, надеясь, что юноша опровергнет эту информацию. — Я знаю. Чёрт! Птичий отец сидел с аристократически ровной спиной, опирался на трость и аккуратно улыбался: не нагло, а уголком губ и глазами. — А ещё я знаю, что Вы, после разговора с директором, собирались пойти за мной, но решил Вас этим не утруждать и пришёл сам. — Подслушал? — Воспитатель скривился, подходя к окну и открывая форточку. Достал из кармана упаковку сигарет, закурил, стараясь успокоиться. — Это не в моём стиле, к тому же, я не так воспитан. — Р1 захотел вставить, что, видимо, он не воспитан вообще, раз оказался в кабинете, спокойно преодолев запертую дверь, но промолчал, — И вообще не лезу в чужие дела, но тут ситуация целиком и полностью касается меня. Так о чём вы хотели поговорить? Стервятник с совершенно спокойным видом встал, подошёл к воспитателю и встал рядом. — Директор долго выговарил мне за твоё поведение. Много слухов побежало про человека, который не только замки умеет вскрывать, но ещё и подписи подделывать может. Губы юноши тронула кривая улыбка: всего лишь? Значит, они не знают про почерки и ещё многие-многие способности... — И про ваше курево. Учителя ещё жалуются на состояние комнат. Мало того, что темно и влажно, это рассадник бактерий, так ещё и дым. Ральф выкинул окурок и закрыл форточку. Все в Доме знали про увлечение воспитанников алкоголем и табаком, но чтобы дошло до жалоб... Он всегда закрывал глаза на состояние комнат, но, опять же, жалобы. Он знал о способностях вожака Третьей вскрывать любые замки (в чем сам ещё раз убедился), о том, что с собой он носит связку ключей, помимо подвешанных в серьги, и ещё, поди, в два раза больше отмычек; знал об умении воровать, но верил, что этот аристократ перестал. Пора было решать эти проблемы, в конце-то концов. — Директор взял с меня обещание разобраться с твоим поведением. Ты мне не сломал замок? — Смею похвастаться, я всегда аккуратен. — Тогда запри дверь и возвращайся. Мужчина, пока Стервятник ходил, одним движением руки скинул со стола несколько книг и коробок спичек, а после начал закатывать рукав. — Животом на стол. Твёрдо и не собираясь терпеть возражений сказал он. Птица вскинул брови: — Это непедагогично. — Возьму ремень. — Понял. Довелось тогда ещё Рексу нарваться на ремень Ральфа — единственный раз, но зато запомнилось на всю жизнь. После этого воспитатель особо не напоминал и, тем более, не прибегал к подобным методам, но периодически давал предупреждения, которых юноша, честно сказать, побаивался. В конце концов, кто хочет повторения столь неприятной процедуры? Но годы шли, вместе с авторитетом Птичий Папа приобретал и уверенность в том, что такого больше не будет. Зря. А сегодня, раз уж конкретно дошло до воспитания, лучше не ухудшать положение. Поэтому Стервятник, оставив трость, медленно опустился на столешницу и взялся руками за противоположный край. Р1, дождавшись, взялся за трость сам. Встал сбоку от удивлённо скосившего на него жёлтый глаз Вожака, легонько постучал себя по бедру и потом по ладони, оценивая вес палки и силу удара. Подойдет. Наказуемый такой инструмент не оценил, но решил промолчать и возмущаться не стал. Сейчас возмутиться — себе дороже. *** Удары через брюки, пусть те и тонкие, Стервятник терпел спокойно. Они рассыпались по коже иголочками, а потом отзывались тупой болью и еле заметной пульсацией. Даже ёрзать не сильно хотелось, единственное — провести рукой, избавиться от ощущения, что избитая кожа чешется. Всё шло спокойно: Ральф периодически делал небольшие паузы, чтобы рука отдохнула, а потом снова выдавал порцию из 5 ударов. Хорошо бы, но в один момент он оставил трость и, встав вплотную сзади, проснул руки к ремню наказуемого. — Я мог бы и сам.. Пробубнил он в стол, поджимая губы. Кончики ушей, — слава богу, их не было видно за волосами, — начали подгорать. — Ты ведёшь себя как ребёнок, поэтому терпи. Пальцы, расправившись с ремнём, переместились к пояснице. Крепко схватили пояс брюк и белья и потянули вниз, оставляя на ягодицах теперь только чёрные боксёрки. Чёрт. Теперь Птице спокойно стоять было труднее, пусть виду он и не показывал: многолетний опыт, благодаря ему он мог даже очень сильную внезапную боль стерпеть не моргнув глазом. Поэтому он не дёргался и вёл себя спокойно, пытаясь предугадать, сколько ещё ударов его ждет. Когда ягодицы и бёдра слились в один болезненный участок, который кололся иглами и пульсировал так, будто туда опустилось сердце, Стервятник перестал мысленно отмечать каждый полученный удар. Из этого оцепенения его вывел насмехающийся голос воспитателя: — Ты хочешь продолжить? Ни секунды промедления. Парень вернул бельё, разогнулся и стал застёгивать джинсы, иногда аккуратно поглаживая напоротую кожу. — Всё. Свободен. И упаси тебя Бог попасться ещё.