Пустота и усталость

"Любить иных — тяжелый крест,

А ты прекрасна без извилин,

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен."

- Борис Пастернак, "Любить иных, тяжёлый крест".

Василий Андреевич улыбнулся, по-доброму, по-родному, без какого-либо намёка на кокетство, к которому так привык Пущин. - Почему бы Вам снова не взяться за перо? Стихи - очень хорошее лекарство от невзгод, - они сидели друг напротив друга в большой комнате с действующими на нервы противными розовыми стенами, - Иван Иванович, я счастлив вновь увидеть Вас, - Жуковский слегла склонился вперёд, но собеседник даже бровью не повел. - Спасибо. Мне теперь все так говорят, - Пущин сложил руки на груди, откинувшись на спину. Голос его, бесстрастный и монотонный, невольно ранил романтика. Ивану Ивановичу Пущину была объявлена амнистия, Николай лёгким росчерком пера вернулся из ссылки мятежника. Пред этим, правда, бушевали скандалы. Сперва ругался Пушкин, добиваясь возвращения любимого друга домой. Он хорошенько потрепал нервы Николаю Павловичу, что тот уже задумывался над отправкой наглого поэта вслед за Пущиным. После к Александру Сергеевичу присоединился Жуковский. Он, будучи воспитателем великих князей, имел некоторое подобие влияния при дворе, был другом Александры Федоровны. Поэтому всячески старался содействовать возвращению юноши из ссылки. Писателя уже давно заваливали письмами с просьбой замолвить словечко перед Николаем, вернуть любых сынов, братьев и мужей из Сибири. Не понимали дворяне, что единственное, о чем мог попросить Жуковский у властителя - это об отпуске по случаю болезни, не более. Даже Пушкина Василий Андреевич не всегда спасал, когда ястреб цензуры взвивался над очередной рукописью Александра Сергеевича. Жуковский, если бы имел влияние на Николая, уже давно бы вернул из ссылки Ивана Пущина. Василь не забыл того нежного поцелуя, первого пламени юности, которое до сих пор обжигало губы. После этого их встречи с Пущиным участились, но оставались тайной для всех. Юноша сильно увлёкся поэтом, настолько сильно, что порою заставлял петербургских сплетников многозначительно переглядываться, сочинять небылицы про какие-то "плотские утехи" между наставником цесаревны и сыночком сенатора. Иван Иванович носил Жуковскому черновики Пушкина, а заодно брал с собой бутыль "Клико". По выработанной традиции Василий садился к подлокотнику софы, надевал очки, которые тонкой нитью проволоки обвивали его нос, а паучье лапки, то есть дружки , ложились на уши поэта. Пущин же вытягивался на оставшейся части дивана, положа голову к возлюбленному на колени. Жуковский одной рукой держал лист пушкинской рукописи, а второй перебирал тяжёлые медные кудри, массируя голову Вани. Последний вскоре начинал сладко дремать, а через некоторое время в комнате раздавалось посапывание. - Ну как? - бурчал сонный юношеский голос. - Очень хорошо, - Василь ухмылялся,откладывая бумагу и наслаждаясь видом заспанного и миловидного личика Пущина, - я бы даже сказал, что гениально. Иван Иванович улыбался и открывал глаза, хлопая пушистыми ресницами. При этом он издавал какой-то звук, схожий с коротким мяуканьем довольной кошки, что не могло не нравится Жуковскому. От этого самого пущинского "мяу" где-то внутри приятно вертелось и крутилось, вынуждая поэта к решительному действию, к поцелую этих растрёпанных кудрей, пуговки носика, сонных, ещё не проснувшихся, глаз. Затем они выпивали шампанское, и слегка захмелевший Ваня уже пристраивался к поэту на колени, обвивал руками его шею. Василий Андреевич ничуть не противился этому, а лишь придерживал юнца, прижимая к себе. - "Его душа любви не просит; Как истукан, он переносит Насмешки, ненависть, укор, Обиды шалости нескромной, Презренье, просьбы, робкий взор, И тихий вздох, и ропот томный", - читал поэт своим бархатным голосом. Пущин целовал его в щеку, потом вновь клал голову на плечо. -Южная ссылка пошла ему на пользу, - мягко улыбался Ваня, не открывая глаз. Его клонило в сон. - Да, - соглашался Жуковский. "Но он не оставил прежних идей свободы, - думал он, - и одной лишь судьбе известно, куда же это приведет Пушкина". - Опубликуешь? - зевал парень, - Ему сейчас деньги нужны. - Конечно опубликую. Такие самородки грех хранить в столу, - поэт целовал Ваню, по-хозяйски кладя руку на его бедро. Иван Иванович быстро засыпал, и Жуковскому приходилось сидеть с этой приятной тяжестью, продолжая читать черновики Александра Сергеевича. Конечно, порою их ночи проходили веселее. Один раз Пущин вообще напросился вместе с Василием Андреевичем в заграничное путешествие и тиранил его либеральными идеями. Поэт пытался как-то донести до юноши, что ничего хорошего из его увлечений тайными обществами не выйдет, ругался с ним, но один лишь виноватый взгляд Ивана Ивановича мирил их, заставляя Жуковского злится на самого себя из-за слабости, из-за неспособности уберечь дорогое сердцу создание от прогулок на опасной тропинке. Но все это было в далёком прошлом. В недавнем же прошедшем Василия Андреевича разъедала тоска, мерзкая и тягучая. После событий на Сенатской Пущина приговорили к вечному поселению в Сибири. И тогда что-то в поэте лопнуло, и по телу его разлилось нечто противное и затягивающее. К тому же, он бросил литературу, не до нее ему стало. Жуковский предпринимал попытку заступничества за возлюбленного, но наблюдал в ответ лишь сочувствующий взгляд ледяных жандармских глаз, решительных отказ Николая. Параллельно с этим стол наставника Великих князей начали усыпать письма, много писем. Все просили об этом - о том, чтобы Василь повлиял на императора и помог бунтовщикам вернуться из ссылки. Он не может спасти нежнейшего Пущина, что уж тут говорить и про остальных декабристов? От осознания собственной беспомощности, от того, что ничего- то от тебя не зависит, что ты не можешь спасти дорогих твоему сердцу людей, что теперь на тебя смотрят как на посредственного литератора, как на предателя, продавшегося короне, а сам ты - жалкий бастард. Когда-то смело шутил с покойной Марией Федоровной ("И истину царям с улыбкой говорить".), а сейчас воспитываешь царских отпрысков, стараясь заложить в их головы то, что когда-то Лагарп закладывал в Александра Павловича. Но ты, конечно, даже близко не Лагарп. Наконец, стопка писем на столе росла, параллельно с ней неумолимо расширялось едкое ощущение пустоты, заполняя все коридоры души Жуковского. Пущин часто снился ему. И тут он дрогнул, разрыдался и пошёл прямо к Императору Всероссийскому , Николаю Павловичу. Разговор их был недолог: властелин слушал просьбу наставника своих детей внимательно, не отрывая от бледного лица Василия Андреевича сурового взора. На первый раз отказал, указав Жуковскому на "его место". Пришлось идти второй раз, идти на ватных ногах и с режущей сухостью в горле. Между тем монарх терял терпение, злился, но пока не буянил. Василя вновь попросили не просить о невозможном. В третий раз пришлось метать козырь - Александру Федоровну. Жуковский спера направился к ней,умолял о помощи. Осмелился просить лишь за Пущина. Женщина не отказала. Она имела одно удивительное свойство - облагораживать солдафона. Николай, скрепя сердцем и зубами, вернул несчастного из ссылки. Однако, поместил под домашний арест, а после приказал убраться из столицы. И пока Иван Иванович наслаждался противными розовыми стенами, Жуковский каждый день бывал у него. Узнав о прибытии Пущина из Сибири, тот бросил все дела и примчался к нему, где столкнулся и с Пушкиным, и с Данзасом. Обнявшись, троица была счастлива возвращению старого товарища, попросту радовались тому, что до сих пор кого-то не сразила пуля дуэльного пистолета, кого-то не задела турецкая шашка, а кто-то не помер в Сибири. Наконец, когда все ушли , Василий Андреевич смог рассмотреть нежного, милого сердцу Ивана. Никаких кудрей более не было, волосы острижены, щёки ввалились, под глазами залегли черные мешки. И взгляд потух, не играли в нем больше те юношеские буйные искорки, остался лишь мирный океан усталости. - Я скучал, Василь, - побледневшие губы Пущина тронула улыбка. - Мой мальчик, - ком подступал к горлу, Жуковский одним большим шагом преодолел разделяющее их расстояние, заключил Ванюшу в объятия, крепко стиснул. Тот лишь прижался в ответ. - Знаешь, в Сибири так холодно, - задумчиво произнес мятежник, - не отпускай меня, я хочу согреться. Василий Андреевич не отпустил, только довел до первого попавшегося стула, сел сам и усадил молодого мужчину к себе на колени, придерживая его бедра по привычке. Тот тоже обвил руками шею Жуковского и уложил голову тому на плечо. На столе горела свеча - единственный источник света в помещении. Ровный огонек ее привлекал взгляд Вани, он пристально наблюдал за стекающим по стволу воском. Подобно спокойствию тающей свечи, за окном струился снег, образуя мягкие сугробы. В Петербурге властвовала ночь. Но ни снегопад, ни свеча не интересовали Василия Жуковского. Все это время, поддерживая Пущина, тот внимательно слушал его дыхание. Ночь они провели вместе. Иван Иванович заснул на коленях писателя, а мужчина не осмелился шевельнуться. С того самого дня ощущение пустоты начало медленно проходить. Нежный Ванюша с каждым днём оттаивал все больше и больше, начиная напоминать прежнего себя. Однако, Жуковский понял, что перед ним теперь не тот славный юнец, который смело приносил ему "Зелёную книгу", а уже измученный карой, но не сломленный молодой мужчина с колючей щети ной. Главное,что Пущин теперь был рядом, а с остальным они как-нибудь разберутся.