Гарри

      Боль. Это было одним из немногих ощущений, что у него остались. Она окружала его, пронизывала, словно пыталась стереть все остатки личности. Вместе с ней пришел смертельный холод, пробирающий до костей, касающийся каждого нерва, словно ледяные пальцы смерти. Сознание текло, как вода сквозь пальцы, ускользая, растворяясь в неведомом. Все существо звенело от холода, каждая секунда тянулась вечность. Замерзнуть в этом кошмаре, исчезнуть…Умереть…       Но внутри, глубоко в сердце, теплился уголь жуткой решимости. Она была с ним с рождения — необъяснимая сила воли, зов инстинкта. Он и был решимостью. Благодаря ей, он начал осознавать свое тело: конечности, до сих пор забытые, начали подавать слабые признаки жизни; пальцы рук дрожали; ноги тряслись неудержимо. Он был совершенно раздет, и ледяной ветер, что свистел вокруг, не уставал терзать его тело, будто наслаждаясь каждым мгновением его мучений.       Веки налились свинцом. Хотелось уснуть, забыться, исчезнуть в вечном сне, чтобы больше не чувствовать ни боли, ни холода. Но что-то неведомое заставило его открыть глаза. Яркий белый свет пронзил зрачки, Он слепил, обжигал, из-за чего пришлось снова зажмуриться. Однако вторая попытка оказалась удачнее. Он различил пол, стены, потолок — все было белым, стерильным, лишенным цвета, как пустота.       Лишь он один нарушал эту белизну. Постепенно взгляд начал фокусироваться, и он заметил с левой стороны рельсы, а прямо — лавочки, уходящие вдаль. Кингс-Кросс. То самое место из детства, где когда-то он впервые ощутил вдохновение, веру в чудо. Тогда детское воображение рисовало красочные миры, далекие от серости Лондона и ужаса войны. Там он мог быть собой. Там были такие же, как он. Он был… особенным.       На губах появилась кривая усмешка. Кожа тут же треснула, выступила кровь. Капля алого упала на белый пол и исчезла, словно ее никогда и не было. Но он не заметил. Он боролся. Он должен был что-то делать. Он попытался встать, но у него не вышло. Осталась лишь одна возможность — ползти. Руки дрожали, но он заставлял себя двигаться. Перед ним была лавочка, и он стремился к ней, как к спасению. Там, казалось, было чуть теплее, чуть спокойнее. Иррациональные мысли хлынули в голову: спрятаться, отдохнуть, исчезнуть.       Где же было то место, где он чувствовал себя по-настоящему хорошо? Перед глазами возник зеленый цвет, почти изумрудный. Мягкий, обволакивающий и теплый. Цвет надежды. Он должен был добраться до него.       Он продолжал ползти. Время стало абстракцией. Он не знал, сколько прошло. Он не мог вызвать Темпус… — что это? Откуда эти слова? Эти воспоминания? — наконец он оказался под лавочкой. Там ветер уже не добирался до его тела, но холод и боль оставались. Он свернулся калачиком, тщетно надеясь согреться. Сознание медленно угасало.       И вдруг послышались голоса. Двое и совсем рядом. Желание узнать, кто это, было настолько сильным, что даже сама Смерть на мгновение отступила. Он приоткрыл глаза…       Зеленый. Родной. Спасительный. Он нашел его. Нашел то, чего желал больше всего. Хотел, чтобы обладатель этого цвета забрал его с собой. Забрал домой. Домой... это ведь и был его дом последние семнадцать лет. Его хранитель души. Крестраж...Гарри.       Он снова закрыл глаза. Смерть наконец добралась до него.